Айзек Азимов Альфред Бестер Джек Вэнс Джеймс Грэм Баллард Харлан Эллисон Роджер Желязны Вячеслав Рыбаков Эдуард Геворкян Александр Громов Владислав Гончаров 
Антология мировой фантастики, том 1, "Конец света"

«Конец света»: Аванта+; Москва; 2003
ISBN 5-94623-038-7, 5-94623-036-0
Аннотация

В пятнадцати томах “Антологии мировой фантастики” собраны произведения лучших зарубежных и российских мастеров этого рода литературы, всего более сотни блистательных имен. Каждый том серии посвящен какой-нибудь излюбленной теме фантастов контакт с инопланетным разумом, путешествия во времени, исследования космоса и т.д. В составлении томов приняли участие наиболее известные отечественные критики и литературоведы, профессионально занимающиеся изучением фантастики. В каждую книгу серии вошли справочные материалы, а также обзор фантастической литературы по теме, которой посвящен этот том.
“Антология мировой фантастики” рассчитана на всех интересующихся такого рода литературой, но особенно полезна будет для школьников. Сон разума рождает чудовищ. Фантастика будит разум.

Антология мировой фантастики
Том 1
Конец света

 

Обращение к читателям

Читатель!  
Перед тобой — том, где собраны произведения, посвященные “фантастике катастроф”. Вопрос: зачем они и с чем их едят?  
Начнем с парадокса: каждый ЗНАЕТ, что такое фантастика, и никто не может внятно ОБЪЯСНИТЬ, что же она такое и где проходит граница размежевания между ней и остальной литературой. Определений фантастики — тьма, и среди них нет ни одного точного. Обязательно найдется произведение, не влезающее в установленные нами рамки, всегда либо слишком узкие, либо чересчур широкие и никогда впору.  
Например, фантастические произведения о катастрофах. Можно хотя бы тут уверенно сказать: вот это — “фантастика катастроф”, а это — ни в коем случае? И чтобы никаких половинчатых “гибридов”!  
Куда там! Непременно найдутся десятки и сотни произведений с “катастрофичной” сюжетной основой, в то же время являющиеся яркими образцами философской, социальной или какой-нибудь иной фантастики. Классификация в литературе -увлекательное, но бесплодное занятие.  
Гораздо интереснее вопрос: почему произведения о всевозможных катастрофах — от аварии на газопроводе до конца света — читаются с таким упоением? Что это — нездоровое стремление к тому, чтобы понаблюдать за трагедией со стороны? Или все дело в том, что фантастика может предложить читателю описание таких катаклизмов, которые никогда не происходили и, надо надеяться, в ближайшем будущем не произойдут? Или здесь просто-напросто герои сталкиваются с ситуацией, когда цена ошибки чудовищно велика, а потому и читать такое интереснее? Ведь при игре в “русскую рулетку” сердце игрока всегда бьется чаще, чем при игре в рулетку обыкновенную!  
Всё так, но главное, видимо, в другом: читатель совместно с героями решает головоломку: как избежать полной катастрофы? Как хотя бы вывести из-под удара максимальное число людей? Кого и что надо спасать в первую очередь? Читатель думает. В этом ведь и состоит главная задача научной фантастики — при помощи художественных средств побудить читателя не только глубоко чувствовать, но и хорошо мыслить, получая удовольствие от процесса мышления!  
А разве нет?  
Те, кто считает, что фантастика занимается прогнозированием будущего, могут радоваться: НФ произведения о катастрофах чаще всего описывают то, что еще не произошло, но с большой вероятностью МОЖЕТ произойти. (Хотя чему тут радоваться — непонятно.) Никто пока не знает, как справиться с тем, чего еще никогда не было. А фантастам остается только надеяться, что в страшной реальности появится “из ниоткуда” человек, похожий, скажем, на Левковича из “Сдвига” А.Щербакова или на Коссара из “Пищи богов” Г.Уэллса, и одолеет проблему. Как знать — быть может, им окажется тот, кто взял в руки этот том?  
Очень этого хочется.  
Александр Громов  

Айзек Азимов
И тьма пришла

Если бы все звезды вспыхивали в ночном небе лишь раз в тысячу лет, какой горячей верой прониклись бы люди, в течение многих поколений, сохраняя память о граде божьем!
Эмерсон

Атон 77, ректор Сароского университета, воинственно оттопырил нижнюю губу и в бешенстве уставился на молодого журналиста.
Теремон 762 и не ждал ничего другого. Когда он еще только начинал и статьи, которые теперь перепечатывали десятки газет, были только безумной мечтой желторотого юнца, он уже специализировался на “невозможных” интервью. Это стоило ему кровоподтеков, синяков и переломов, но зато он научился сохранять хладнокровие и уверенность в себе при любых обстоятельствах.
Поэтому он опустил протянутую руку, которую так демонстративно отказались пожать, и спокойно ждал, пока гнев престарелого ректора остынет. Все астрономы — чудаки, а Атон, если судить по тому, что он вытворял последние два месяца, чудак из чудаков.
Атон 77 снова обрел дар речи, и, хотя голос прославленного астронома дрожал от сдерживаемой ярости, говорил он по своему обыкновению размеренно, тщательно подбирая слова.
— Явившись ко мне с таким наглым предложением, сэр, вы проявили дьявольское нахальство…
— Но, сэр, в конце концов, — облизнув пересохшие губы, робко перебил его Бини 25, широкоплечий телефотограф обсерватории.
Ректор обернулся, одна седая бровь поползла кверху.
— Не вмешивайтесь, Бини. Я готов поверить, что вы привили сюда этого человека, руководствуясь самыми добрыми намерениями, но сейчас я не потерплю никаких пререканий.
Теремон решил, что ему пора принять участие в этом разговоре.
— Ректор Атон, если вы дадите мне возможность договорить…
— Нет, молодой человек, — возразил Атон, — все, что вы могли сказать, вы уже сказали за эти последние два месяца в своих ежедневных статьях. Вы возглавили широкую газетную кампанию, направленную на то, чтобы помешать мне и моим коллегам подготовить мир к угрозе, которую теперь уже нельзя предотвратить. Вы не остановились перед сугубо личными оскорбительными нападками на персонал обсерватории и старались сделать его посмешищем.
Ректор взял со стола экземпляр сароской “Хроники” и свирепо взмахнул им.
— Даже такому известному наглецу, как вы, следовало бы подумать, прежде чем являться ко мне с просьбой, чтобы я разрешил именно вам собирать здесь материал для статьи о том, что произойдет сегодня. Именно вам из всех журналистов!
Атон швырнул газету на пол, шагнул к окну и сцепил руки за спиной.
— Можете идти, — бросил он через плечо. Он угрюмо смотрел на горизонт, где садилась Гамма, самое яркое из шести солнц планеты. Светило уже потускнело и пожелтело в дымке, затянувшей даль, и Атон знал, что если увидит его вновь, то лишь безумцем.
Он резко обернулся.
— Нет, погодите! Идите сюда! — сделав властный жест, сказал Атон. — Я вам дам материал.
Журналист, который и не собирался уходить, медленно подошел к старику.
Атон показал рукой на небо.
— Из шести солнц в небе осталась только Бета. Вы видите ее?
Вопрос был излишним. Бета стояла почти в зените; по мере того как сверкающие лучи Гаммы гасли, красноватая Бета окрашивала все кругом в непривычный оранжевый цвет. Бета находилась в афелии. Такой маленькой Теремон ее еще никогда не видел. И только она одна светила сейчас в небе Лагаша.
Собственное солнце Лагаша, Альфа, вокруг которого обращалась планета, находилось по другую ее сторону, так же как и две другие пары дальних солнц. Красный карлик Бета (ближайшая соседка Альфы) осталась в одиночестве.
В лучах солнца лицо Атона казалось багровым.
— Не пройдет и четырех часов, — сказал он, — как наша цивилизация кончит свое существование. И это произойдет потому, что Бета, как вы видите, осталась на небе одна. — Он угрюмо улыбнулся. — Напечатайте это! Только некому будет читать.
— Но если пройдет четыре часа… и еще четыре… и ничего не случится? — вкрадчиво спросил Теремон.
— Пусть вас это не беспокоит. Многое случится.
— Не спорю! И все же… если ничего не случится?
Бини 25 рискнул снова заговорить:
— Сэр, мне кажется, вы должны выслушать его.
— Не следует ли поставить этот вопрос на голосование, ректор Атон? — сказал Теремон.
Пятеро ученых (остальные сотрудники обсерватории), до этих пор сохранявшие благоразумный нейтралитет, насторожились.
— В этом нет необходимости, — отрезал Атон. Он достал из кармана часы. — Раз уж ваш друг Бини так настаивает, я даю вам пять минут. Говорите.
— Хорошо! Ну что изменится, если вы дадите мне возможность описать дальнейшее, как очевидцу? Если ваше предсказание сбудется, мое присутствие ничему не помешает: ведь в таком случае моя статья так и не будет написана. С другой стороны, если ничего не произойдет, вы должны ожидать, что над вами в лучшем случае будут смеяться. Так не лучше ли, чтобы этим смехом дирижировала дружеская рука?
— Это свою руку вы называете дружеской? — огрызнулся Атон.
— Конечно! — Теремон сел и закинул ногу за ногу. — Мои статьи порой бывали резковаты, но каждый раз я оставлял вопрос открытым. В конце концов, сейчас не тот век, когда можно проповедовать Лагашу “приближение конца света”. Вы должны понимать, что люди больше не верят в Книгу откровений и их раздражает, когда ученые поворачивают на сто восемьдесят градусов и говорят, что хранители Культа были все-таки правы…
— Никто этого не говорит, молодой человек, — перебил его Атон. — Хотя многие сведения были сообщены нам хранителями Культа, результаты наших исследований свободны от культового мистицизма. Факты суть факты, а так называемая “мифология” Культа, бесспорно, опирается на определенные факты. Мы их объяснили, лишив былой таинственности. Заверяю вас, хранители Культа теперь ненавидят нас больше, чем вы.
— Я не питаю к вам никакой ненависти. Я просто пытаюсь вам доказать, что широкая публика настроена скверно. Она раздражена.
Атон насмешливо скривил губы.
— Ну и пусть себе раздражается.
— Да, но что будет завтра?
— Никакого завтра не будет.
— Но если будет? Предположим, что будет… Только подумайте, что произойдет. Раздражение может перерасти во что-нибудь серьезное. Ведь, как вам известно, деловая активность за эти два месяца пошла на убыль. Вкладчики не очень-то верят, что наступает конец мира, но все-таки предпочитают пока держать свои денежки при себе. Обыватели тоже не верят вам, но все же откладывают весенние покупки… так, на всякий случай. Вот в чем дело. Как только все это кончится, биржевые воротилы возьмутся за вас. Они скажут, что раз сумасшедшие… прошу прощения… способны в любое время поставить под угрозу процветание страны, изрекая нелепые предсказания, то планете следует подумать, как их унять. И тогда будет жарко, сэр.
Ректор смерил журналиста суровым взглядом.
— И какой же выход из положения предлагаете вы?
Теремон улыбнулся.
— Я предлагаю взять на себя освещение вопроса в прессе. Я смогу повернуть дело так, что оно будет казаться только смешным. Конечно, выдержать это будет трудно, так как я сделаю вас скопищем идиотов, но, если я заставлю людей смеяться над вами, их гнев остынет. А взамен мой издатель просит одного — не давать сведений никому, кроме меня.
— Сэр, — кивнув, выпалил Бини, — все мы думаем, что он прав. За последние два месяца мы предусмотрели все, кроме той миллионной доли вероятности, что в нашей теории или в наших расчетах может крыться какая-то ошибка. Это мы тоже должны предусмотреть.
Остальные одобрительно зашумели, и Атон поморщился так, будто во рту у него бала страшная горечь.
— В таком случае можете оставаться, если хотите. Однако, пожалуйста, постарайтесь не мешать нам. Помните также, что здесь руководитель я, и, какой бы точки зрения вы ни придерживались в своих статьях, я требую содействия и уважения к…
Он говорил, заложив руки за спину, и его морщинистое лицо выражало твердую решимость. Он мог бы говорить бесконечно долго, если бы его не перебил новый голос.
— Ну-ка, ну-ка, ну-ка! — раздался высокий тенор, и пухлые щеки вошедшего растянулись в довольной улыбке. — Почему у вас такой похоронный вид? Надеюсь, все сохраняют спокойствие и твердость духа?
Атон недоуменно нахмурился и спросил раздраженно:
— Какого черта вам тут понадобилось, Ширин? Я думал, вы собираетесь остаться в Убежище.
Ширин рассмеялся и плюхнулся на стул.
— Да провались оно, это Убежище! Оно мне надоело. Я хочу быть здесь, в центре событий. Неужто, по-вашему, я совершенно нелюбопытен? Я хочу увидеть Звезды, о которых без конца твердят хранители Культа. — Он потер руки и добавил уже более серьезным тоном: — На улице холодновато. Ветер такой, что на носу повисают сосульки. Бета так далеко, что совсем не греет.
Седовласый ректор вдруг вспылил:
— Почему вы изо всех сил стараетесь делать всякие нелепости, Ширин? Какая польза от вас тут?
— А какая польза от меня там? — В притворном смирении Ширин развел руками. — В Убежище психологу делать нечего. Там нужны люди действия и сильные, здоровые женщины, способные рожать детей. А я? Для человека действия во мне лишних фунтов сто, а рожать детей я вряд ли сумею. Так зачем там нужен лишний рот? Здесь я чувствую себя на месте.
— А что такое Убежище? — деловито спросил Теремон.
Ширин как будто только теперь увидел журналиста. Он нахмурился и надул полные щеки.
— А вы, рыжий, кто вы такой?
Атон сердито сжал губы, но потом неохотно пробормотал:
— Это Теремон 762 газетчик. Полагаю, вы о нем слышали.
Журналист протянул руку.
— А вы, конечно, Ширин 501 из Сароского университета. Я слышал о вас.
И он повторил свой вопрос:
— Что такое Убежище?
— Видите ли, — сказал Ширин, — нам все-таки удалось убедить горстку людей в правильности нашего предсказания… э… как бы это поэффектнее выразиться… рокового конца, и эта горстка приняла соответствующие меры. В основном это семьи персонала обсерватории, некоторые преподаватели университета и кое-кто из посторонних. Всех вместе их сотни три, но три четверти этого числа составляют женщины и дети.
— Понимаю! Они спрятались там, где Тьма и эти… э… Звезды не доберутся до них, и останутся поэтому целы, когда весь остальной мир сойдет с ума. Если им удастся, конечно. Ведь это будет нелегко. Человечество потеряет рассудок, большие города запылают — в такой обстановке выжить будет трудновато. Но у них есть припасы, вода, надежный приют, оружие…
— У них есть не только это, — сказал Атон. — У них есть все наши материалы, кроме тех, которые мы соберем сегодня. Эти материалы жизненно необходимы для следующего цикла, и именно они должны уцелеть. Остальное неважно.
Теремон протяжно присвистнул и задумался. Люди, стоявшие у стола, достали доску для коллективных шахмат и начали играть вшестером. Ходы делались быстро и молча. Все глаза были устремлены на доску.
Теремон несколько минут внимательно следил за игроками, а потом встал и подошел к Атону, который сидел в стороне и шепотом разговаривал с Ширином.
— Послушайте, — сказал он. — Давайте пойдем куда-нибудь, чтобы не мешать остальным. Я хочу спросить вас кое о чем.
Престарелый астроном нахмурился и угрюмо посмотрел на него, но Ширин ответил весело:
— С удовольствием. Мне будет полезно немного поболтать. Атон как раз рассказывал мне, какой реакции, по вашему мнению, можно ожидать, если предсказание не сбудется… и я согласен с вами. Кстати, я читаю ваши статьи довольно регулярно и взгляды ваши мне в общем нравятся.
— Прошу вас, Ширин… — проворчал Атон.
— Что? Хорошо-хорошо. Мы пойдем в соседнюю комнату. Во всяком случае, там кресла помягче. Кресла в соседней комнате действительно были мягкими. На окнах там висели тяжелые красные шторы, а на полу лежал палевый ковер. В красновато-кирпичных лучах Беты и шторы и ковер приобрели цвет запекшейся крови.
Теремон вздрогнул.
— Я бы отдал десять бумажек за одну секунду настоящего, белого света. Жаль, что Гаммы или Дельты нет на небе.
— О чем вы хотели нас спросить? — перебил его Атон. — Пожалуйста, помните, что у нас мало времени. Через час с четвертью мы поднимемся наверх, и после этого разговаривать будет некогда.
— Ну, так вот, — сказал Теремон, откинувшись на спинку кресла и скрестив руки. — Вы все здесь так серьезны, что я начинаю верить вам. И я бы хотел, чтобы вы объяснили мне, в чем, собственно, все дело?
Атон вспылил:
— Уж не хотите ли вы сказать, что вы осыпали нас насмешками, даже не узнав как следует, что мы утверждаем?
Журналист смущенно улыбнулся.
— Ну, не совсем так, сэр. Общее представление я имею. Вы утверждаете, что через несколько часов во всем мире наступит Тьма и все человечество впадет в буйное помешательство. Я только спрашиваю, как вы это объясните с научной точки зрения.
— Нет, так вопрос не ставьте, — вмешался Ширин. — В этом случае, если Атон будет расположен ответить, вы утоните в море цифр и диаграмм. И так ничего и не поймете. А вот если спросите меня, то услышите объяснение, доступное для простых смертных.
— Ну, хорошо, считайте, что я спросил об этом вас.
— Тогда сначала я хотел бы выпить.
Он потер руки и взглянул на Атона.
— Воды? — ворчливо спросил Атон.
— Не говорите глупостей!
— Это вы не говорите глупостей! Сегодня никакого спиртного! Мои сотрудники могут не устоять перед искушением и напиться. Я не имею права рисковать.
Психолог что-то проворчал. Обернувшись к Теремону, он устремил на него пронзительный взгляд и начал:
— Вы, конечно, знаете, что история цивилизации Лагаша носит цикличный характер… Повторяю, цикличный!
— Я знаю, — осторожно заметил Теремон, — что это распространенная археологическая гипотеза. Значит, теперь ее считают абсолютно верной?
— Пожалуй. В этом нашем последнем столетии она получила общее признание. Этот цикличный характер является… вернее, являлся одной из величайших загадок. Мы обнаружили ряд цивилизаций — целых девять, но могли существовать и другие. Все эти цивилизации в своем развитии доходили до уровня, сравнимого с нашим, и все они, без исключения, погибали от огня на самой высшей ступени развития их культуры. Никто не может сказать, почему это происходило. Все центры культуры выгорали дотла, и не оставалось ничего, что подсказало бы причину катастроф.
Теремон внимательно слушал.
— А разве у нас не было еще и каменного века?
— Очевидно, был, но практически о нем известно лишь то, что люди тогда немногим отличались от очень умных обезьян. Таким образом, его можно не брать в расчет.
— Понимаю. Продолжайте.
— Прежние объяснения этих повторяющихся катастроф носили более или менее фантастический характер. Одни говорили, что на Лагаш периодически проливались огненные дожди, другие утверждали, что Лагаш время от времени проходит сквозь солнце, третьи — еще более нелепые вещи. Но существовала теория, совершенно отличающаяся от остальных, она дошла до нас из глубины веков.
— Я знаю, о чем вы говорите. Это миф о Звездах, который записан в Книге откровений хранителей Культа.
— Совершенно верно, — с удовлетворением отметил Ширин. — Хранители Культа утверждают, будто каждые две с половиной тысячи лет Лагаш попадал в колоссальную пещеру, так что все солнца исчезали и на весь мир опускался полный мрак. А потом, говорят они, появлялись так называемые Звезды, которые отнимали у людей души и превращали их в неразумных скотов, так что они губили цивилизацию, созданную ими же самими. Конечно, хранители Культа разбавляют все это невероятным количеством религиозной мистики, но основная идея такова.
Ширин помолчал, переводя дух.
— А теперь мы подходим к Теории Всеобщего Тяготения.
Он произнес эту фразу так, словно каждое слово начиналось с большой буквы, — и тут Атон отвернулся от окна, презрительно фыркнул и сердито вышел из комнаты.
Ширин и Теремон посмотрели ему вслед.
— Что случилось? — спросил Теремон.
— Ничего особенного, — ответил Ширин. — Еще двое его сотрудников должны были явиться сюда несколько часов назад, но их все еще нет. А у него каждый человек на счету: все, кроме самых нужных специалистов, ушли в Убежище.
— Вы думаете, они дезертировали?
— Кто? Фаро и Йимот? Конечно, нет. И все же, если они не вернутся в течение часа, это усложнит ситуацию. — Он неожиданно вскочил на ноги, и его глаза весело блеснули. — Однако раз уж Атон ушел… Подойдя на цыпочках к ближайшему окну, он присел на корточки, вытащил бутылку из шкафчика, встроенного под подоконником, и стряхнул ее — красная жидкость в бутылке соблазнительно булькнула.
— Я так и знал, что Атону про это не известно, — заметил он, поспешно возвращаясь к своему креслу. — Вот! У нас только один стакан — его, поскольку вы гость, возьмете вы. Я буду пить из бутылки. — И он осторожно наполнил стаканчик.
Теремон встал, собираясь отказаться, но Ширин смерил его строгим взглядом.
— Молодой человек, старших надо уважать.
Журналист сел с мученическим видом.
— Тогда продолжайте рассказывать, старый плут.
Психолог поднес ко рту горлышко бутылки, и кадык его задергался. Затем он довольно крякнул, чмокнул губами и продолжал:
— А что вы знаете о тяготении?
— Только то, что оно было открыто совсем недавно, и теория эта почти не разработана, а формулы настолько сложны, что на Лагаше постигнуть ее способны всего двенадцать человек.
— Чепуха! Ерунда! Я изложу сущность этой теории в двух словах. Закон всеобщего тяготения утверждает, что между всеми телами Вселенной существует связующая сила и что величина силы, связующей два любых данных тела, пропорциональна произведению их масс, деленному на квадрат расстояния между ними.
— И все?
— Этого вполне достаточно! Понадобились четыре века, чтобы открыть этот закон.
— Почему же так много? В вашем изложении он кажется очень простым.
— Потому что великие законы не угадываются в минуты вдохновения, как это думают. Для их открытия нужна совместная работа ученых всего мира в течение столетий. После того как Генови 41 открыл, что Лагаш вращается вокруг солнца Альфа, а не наоборот (а это произошло четыреста лет назад), астрономы поработали очень много. Они наблюдали, анализировали и точно определили сложное движение шести солнц. Выдвигалось множество теорий, их проверяли, изменяли, отвергали и превращали во что-то еще. Это была чудовищная работа.
Теремон задумчиво кивнул и протянул стаканчик. Ширин нехотя наклонил бутылку, и на донышко упало несколько рубиновых капель.
— Двадцать лет назад, — продолжал он, промочив горло, — было наконец доказано, что закон всеобщего тяготения точно объясняет орбитальное движение шести солнц. Это была великая победа.
Ширин встал и направился к окну, не выпуская из рук бутылки.
— А теперь мы подходим к главному. За последнее десятилетие орбита, по которой Лагаш обращается вокруг солнца Альфа, была вновь рассчитана на основе этого закона, и оказалось, что полученные результаты не соответствуют реальной орбите, хотя были учтены все возмущения, вызываемые другими солнцами. Либо закон не был верен, либо существовал еще один, неизвестный фактор.
Теремон подошел к Ширину, который стоял у окна и смотрел на шпили Саро, кроваво пылавшие на горизонте за лесистыми склонами холмов. Бросив взгляд на Бету, журналист почувствовал возрастающую неуверенность и тревогу. Ее крохотное красное пятнышко зловеще рдело в зените.
— Продолжайте, сэр, — тихо сказал он.
— Астрономы целые годы топтались на месте, и каждый предлагал теорию еще более несостоятельную, чем прежние, пока… пока Атон по какому-то наитию не обратился к Культу. Глава Культа, Сор 5, располагал сведениями, которые значительно упростили решение проблемы. Атон пошел по новому пути. А что, если существует еще одно, не светящееся планетное тело, подобное Лагашу? В таком случае оно, разумеется, будет сиять только отраженным светом, и если поверхность этого тела сложена из таких же голубоватых пород, как и большая часть поверхности Лагаша, то в красном небе вечное сияние солнц сделало бы его невидимым… как бы поглотило его.
Теремон присвистнул.
— Что за нелепая мысль!
— По-вашему, нелепая? Ну, так слушайте. Предположим, что это тело вращается вокруг Лагаша на таком расстоянии, по такой орбите и обладает такой массой, что его притяжение в точности объясняет отклонения орбиты Лагаша от теоретической… Вы знаете, что бы тогда случилось?
Журналист покачал головой.
— Время от времени это тело заслоняло бы собой какое-нибудь солнце, — сказал Ширин и залпом осушил бутылку.
— И наверно, так и происходит, — решительно сказал Теремон.
— Да! Но в плоскости его обращения лежит только одно солнце, — Ширин показал на маленькое солнце, — Бета! И было установлено, что затмение происходит, только когда из солнц над нашим полушарием остается лишь Бета, находящаяся при этом на максимальном расстоянии от Лагаша. А луна в этот момент находится от него на минимальном расстоянии. Видимый диаметр луны в семь раз превышает диаметр Беты, так что тень ее закрывает всю планету и затмение длится половину суток, причем на Лагаше не остается ни одного освещенного местечка. И ТАКОЕ ЗАТМЕНИЕ СЛУЧАЕТСЯ КАЖДЫЕ ДВЕ ТЫСЯЧИ СОРОК ДЕВЯТЬ ЛЕТ!
На лице Теремона не дрогнул ни один мускул.
— Это и есть материал для моей статьи?
Психолог кивнул.
— Да, тут все. Сначала затмение (оно начнется через три четверти часа)… потом всеобщая Тьма и, быть может, пресловутые звезды… потом безумие и конец цикла.
Ширин задумался и добавил угрюмо:
— У нас в распоряжении было только два месяца (я говорю о сотрудниках обсерватории) — слишком малый срок, чтобы доказать Лагашу, какая ему грозит опасность. Возможно, на это не хватило бы и двух столетий. Но в Убежище хранятся наши записи, и сегодня мы сфотографируем затмение. Следующий цикл с самого начала будет знать истину, и, когда наступит следующее затмение, человечество наконец будет готово к нему. Кстати, это тоже материал для вашей статьи.
Теремон открыл окно, и сквозняк всколыхнул шторы. Холодный ветер трепал волосы журналиста, а он смотрел на свою руку, освещенную багровым солнечным светом. Внезапно он обернулся и сказал возмущенно:
— Почему вдруг я должен обезуметь из-за этой тьмы?
Ширин, улыбаясь какой-то своей мысли, машинально вертел в руке пустую бутылку.
— Молодой человек, а вы когда-нибудь бывали во Тьме?
Журналист прислонился к стене и задумался.
— Нет. Пожалуй, нет. Но я не знаю, что это такое. Это…- он неопределенно пошевелил пальцами, но потом нашелся: — Это просто когда нет света. Как в пещерах.
— А вы бывали в пещере?
— В пещере? Конечно, нет!
— Я так и думал. На прошлой неделе я попытался — чтобы проверить себя… Но попросту сбежал. Я шел, пока вход в пещеру не превратился в пятнышко света, а кругом все было черно. Мне и в голову не приходило, что человек моего веса способен бежать так быстро.
— Ну, если говорить честно, — презрительно кривя губы, сказал Теремон, — на вашем месте я вряд ли побежал бы.
Психолог, досадливо хмурясь, пристально посмотрел на журналиста.
— А вы хвастунишка, как я погляжу. Ну-ка, попробуйте задернуть шторы.
Теремон с недоумением посмотрел на него.
— Для чего? Будь в небе четыре или пять солнц, может быть, и стоило бы умерить свет, но сейчас и без того его мало.
— Вот именно. Задерните шторы, а потом идите сюда и сядьте.
— Ладно.
Теремон взялся за шнурок с кисточкой и дернул. Медные кольца просвистели по палке, красные шторы закрыли окно, и комнату сдавил красноватый полумрак.
В тишине глухо прозвучали шаги Теремона. Но на полпути к столу он остановился.
— Я вас не вижу, сэр, — прошептал он.
— Идите ощупью, — напряженным голосом посоветовал Ширин.
— Но я не вижу вас, сэр, — тяжело дыша, сказал журналист. — Я ничего не вижу.
— А чего же вы ожидали? — угрюмо спросил Ширин. — Идите сюда и садитесь!
Снова раздались медленные, неуверенные шаги. Слышно было, как Теремон ощупью ищет стул. Журналист сказал хрипло:
— Добрался. Я… все нормально.
— Вам это нравится?
— Н-нет. Это отвратительно. Словно стены… — Он замолк. — Словно стены сдвигаются. Мне все время хочется раздвинуть их. Но я не схожу с ума! Да и вообще это ощущение уже слабеет.
— Хорошо. Теперь отдерните шторы.
В темноте послышались осторожные шаги и шорох задетой материи. Теремон нащупал шнур, и раздалось победное з-з-з отдергиваемой шторы. В комнату хлынул красный свет, и Теремон радостно вскрикнул, увидев солнце.
Ширин тыльной стороной руки отер пот со лба и дрожащим голосом сказал:
— А это была всего-навсего темнота в комнате.
— Вполне терпимо, — беспечно произнес Теремон.
— Да, в комнате. Но вы были два года назад на Выставке столетия в Джонглоре?
— Нет, как-то не собрался. Ехать за шесть тысяч миль, даже ради того, чтобы посмотреть выставку, не стоит.
— Ну, а я там был. Вы, наверное, слышали про “Таинственный туннель”, который затмил все аттракционы… во всяком случае, в первый месяц?
— Да. Если не ошибаюсь, с ним связан какой-то скандал.
— Не ошибаетесь, но дело замяли. Видите ли, этот “Таинственный туннель” был обыкновенным туннелем длиной в милю… но без освещения. Человек садился в открытый вагончик и пятнадцать минут ехал через Тьму. Пока это развлечение не запретили, оно было очень популярно.
— Популярно?
— Конечно. Людям нравится ощущение страха, если только это игра. Ребенок с самого рождения инстинктивно боится трех вещей: громкого шума, падения и отсутствия света. Вот почему считается, что напугать человека внезапным криком — это очень остроумная шутка. Вот почему так любят кататься на досках в океанском прибое. И вот почему “Таинственный туннель” приносил большие деньги. Люди выходили из Тьмы, трясясь, задыхаясь, полумертвые от страха, но продолжали платить деньги, чтобы попасть в туннель.
— Погодите-ка, я, кажется, припоминаю. Несколько человек умерли, находясь в туннеле, верно? Об этом ходили слухи после того, как туннель был закрыт.
— Умерли двое–трое, — сказал психолог пренебрежительно. — Это пустяки! Владельцы туннеля выплатили компенсацию семьям умерших и убедили муниципалитет Джонглора не принимать случившееся во внимание: в конце концов, если людям со слабым сердцем вздумалось прокатиться по туннелю, то они сделали это на свой страх и риск, ну, а в будущем этого не повторится! В помещении касс с тех пор находился врач, осматривавший каждого пассажира, перед тем как тот садился в вагончик. После этого билеты и вовсе расхватывались!
— Так какой же вывод?
— Видите ли, этим дело не исчерпывалось. Некоторые из побывавших в туннеле чувствовали себя прекрасно и только отказывались потом заходить в помещения — в любые помещения: во дворцы, особняки, жилые дома, сараи, хижины, шалаши и палатки.
Теремон вскрикнул с некоторой брезгливостью:
— Вы хотите сказать, что они отказывались уходить с улицы? Где же они спали?
— На улице.
— Но их надо было заставить войти в дом.
— О, их заставляли! И у этих людей начиналась сильнейшая истерика, и они изо всех сил старались расколотить себе голову о ближайшую стену. В помещении их можно было удержать только с помощью смирительной рубашки и инъекции морфия.
— Просто какие-то сумасшедшие!
— Вот именно. Каждый десятый из тех, кто побывал в туннеле, выходил оттуда таким. Власти обратились к психологам, и мы сделали единственную возможную вещь. Мы закрыли аттракцион.
Ширин развел руками.
— А что же происходило с этими людьми? — спросил Теремон.
— Примерно то же, что с вами, когда вам казалось, будто в темноте на вас надвигаются стены. В психологии есть специальный термин, которым обозначают инстинктивный страх человека перед отсутствием света. Мы называем этот страх клаустрофобией, потому что отсутствие света всегда связано с закрытыми помещениями и бояться одного — значит бояться другого. Понимаете?
— И люди, побывавшие в туннеле?..
— И люди, побывавшие в туннеле, принадлежали к тем несчастным, чья психика не может противостоять клаустрофобии, которая овладевает ими во Тьме. Пятнадцать минут без света — это много; вы посидели без света всего две–три минуты и, если не ошибаюсь, успели утратить душевное равновесие. Эти люди заболевали так называемой устойчивой клаустрофобией. Их скрытый страх перед Тьмой и помещениями вырывался наружу, становился активным и, насколько мы можем судить, постоянным. Вот к чему могут привести пятнадцать минут в темноте.
Наступило долгое молчание. Теремон нахмурился.
— Я не верю, что дело обстоит так скверно.
— Вы хотите сказать, что не желаете верить, — отрезал Ширин. — Вы боитесь поверить. Поглядите в окно.
Теремон поглядел в окно, а психолог продолжал:
— Вообразите Тьму повсюду. И нигде не видно света. Дома, деревья, поля, земля, небо — одна сплошная чернота и вдобавок еще, может быть Звезды… какими бы они там не были. Можете вы представить себе это?
— Да, могу, — сердито заявил Теремон.
Ширин с неожиданной горячностью стукнул кулаком по столу.
— Вы лжете! Представить себе этого вы не можете. Ваш мозг устроен так, что в нем не укладывается это понятие, как не укладывается понятие бесконечности или вечности. Вы можете только говорить об этом. Крохотная доля этого уже угнетает вас, и, когда оно придет по-настоящему, ваш мозг столкнется с таким явлением, которое не сможет осмыслить. И вы сойдете с ума, полностью и навсегда! Это несомненно!
И он грустно добавил:
— И еще два тысячелетия отчаянной борьбы окажутся напрасными. Завтра на всем Лагаше не останется ни одного неразрушенного города.
Теремон немного успокоился.
— Почему вы так считаете? Я все еще не понимаю, отчего я должен сойти с ума только потому, что на небе нет солнца. Но даже если бы это случилось со мной и со всеми, то каким образом от этого пострадали бы города? Мы будем их взрывать, что ли?
Но Ширин рассердился и вовсе не был склонен шутить.
— Находясь во Тьме, чего бы вы жаждали больше всего? Чего бы требовали ваши инстинкты? Света, черт вас побери, света!
— Ну?
— А как бы вы добыли свет?
— Не знаю, — признался Теремон.
— Каков единственный способ получить свет, если не считать солнца?
— Откуда мне знать?
Они стояли лицом к лицу.
— Вы бы что-нибудь сожгли, уважаемый! — сказал Ширин. — Вы когда-нибудь видели, как горит лес? Вы когда-нибудь отправлялись в далекие прогулки и варили обед на костре? А ведь горящее дерево дает не только жар. Оно дает свет, и люди знают это. А когда темно, им нужен свет, и они ищут его.
— И для этого жгут дерево?
— И для этого жгут все, что попадет под руку. Им нужен свет. Им надо что-то сжечь, и, если нет дерева, они жгут что попало. Свет во что бы то ни стало… и все населенные пункты погибают в пламени!
Они смотрели друг на друга так, словно все дело было в том, чтобы доказать, чья воля сильнее, а затем Теремон молча опустил глаза. Он дышал хрипло, прерывисто и вряд ли заметил, что за закрытой дверью, ведущей в соседнюю комнату, раздался шум голосов.
— По-моему, это голос Йимота, — сказал Ширин, стараясь говорить спокойно. — Наверно, они с Фаро вернулись. Пойдемте узнаем, что их задержало.
— Хорошо, — пробормотал Теремон. Он глубоко вздохнул и как будто очнулся.
Напряжение рассеялось.
В соседней комнате было очень шумно. Ученые сгрудились возле двух молодых людей, которые снимали верхнюю одежду и одновременно пытались отвечать на град вопросов, сыпавшийся на них.
Атон протолкался к ним и сердито спросил:
— Вы понимаете, что осталось меньше получаса? Где вы были?
Фаро 24 сел и потер руки. Его щеки покраснели от холода.
— Йимот и я только что закончили небольшой сумасшедший эксперимент, который мы предприняли на свой страх и риск. Мы пытались создать устройство, имитирующее появление Тьмы и Звезд, чтобы заранее иметь представление, как все это выглядит.
Эти слова вызвали оживление вокруг, а во взгляде Атона вдруг появился интерес.
— Вы об этом раньше ничего не говорили. Ну и что вы сделали?
— Мы с Йимотом обдумывали это уже давно, — сказал Фаро, — и готовили эксперимент в свободное время. Йимот присмотрел в городе одноэтажное низкое здание с куполообразной крышей… по-моему, там когда-то был музей. И вот мы купили этот дом…
— А где вы взяли деньги? — бесцеремонно перебил его Атон.
— Мы забрали из банка все свои сбережения, — буркнул Йимот. — У нас было около двух тысяч. — И добавил, оправдываясь: — Ну и что? Завтра наши две тысячи превратились бы в пачку бесполезных бумажек.
— Конечно, — подтвердил Фаро. — Мы купили дом и затянули все внутри черным бархатом, чтобы создать наиболее возможную Тьму. Потом мы проделали крохотные отверстия в потолке и крыше и прикрыли их металлическими заслонками, которые можно было сдвинуть одновременно, нажав кнопку. Вернее сказать, мы делали это не сами, а наняли плотника, электрика и других рабочих — денег мы не жалели. Важно было добиться того, чтобы свет, проникая через отверстия в крыше, создавал звездоподобный эффект.
Все слушали, затаив дыхание. Атон сказал сухо:
— Вы не имели права делать самостоятельные…
— Я знаю, сэр, — смущенно сказал Фаро, — но, откровенно говоря, мы с Йимотом думали, что эксперимент может оказаться опасным. Если бы эффект действительно сработал, то по теории Ширина, мы должны были лишиться рассудка. Мы думали, что это весьма вероятно. И мы хотели взять на себя весь риск. Возможно, нам удалось бы, — конечно, в том случае, если бы мы сохранили рассудок, — выработать у себя иммунитет против того, что должно произойти — и тогда мы обезопасили этим способом всех нас. Но эксперимент вообще не получился…
— Но что же произошло?
На этот раз ответил Йимот.
— Мы заперлись там и дали своим глазам возможность привыкнуть к темноте. Это совершенно ужасное ощущение — в полной Тьме кажется, будто на тебя валятся стены и потолок. Но мы преодолели это чувство и привели в действие механизм. Заслонки отодвинулись, и по всему потолку засверкали пятнышки света…
— Ну?
— Ну… и ничего. Вот что самое обидное. Ничего не произошло. Это была просто крыша с дырками, и только так мы ее и воспринимали. Мы проделывали опыт снова и снова… потому мы и задержались… но никакого эффекта не получилось.
Потрясенные услышанным, все молча повернулись к Ширину, который слушал с открытым ртом, словно окаменев.
Первым заговорил Теремон.
— Ширин, вы понимаете, какой удар это наносит вашей теории? — облегченно улыбаясь, сказал он.
Но Ширин нетерпеливо поднял руку.
— Нет, погодите. Дайте подумать. — Он щелкнул пальцами, поднял голову, и в его глазах уже не было выражения неуверенности или удивления. — Конечно…
Но он не договорил. Откуда-то сверху донесся звон разбитого стекла, и Бини, пробормотав: “Что за черт?”, бросился вверх по лестнице.
Остальные последовали за ним.
Дальнейшее произошло очень быстро. Оказавшись в куполе, Бини с ужасом увидел разбитые фотографические пластинки и склонившегося над ним человека. В бешенстве бросившись на незваного гостя, он мертвой хваткой вцепился ему в горло. Они покатились по полу, но тут в купол вбежали остальные сотрудники обсерватории и незнакомец оказался буквально погребенным под десятком навалившихся на него разъяренных людей.
Последним в купол поднялся запыхавшийся Атон.
— Отпустите его! — сказал он.
Все неохотно подались назад, и незнакомца поставили на ноги. Он хрипло дышал, лоб у него был в синяках, а одежда порвана. Его рыжеватая бородка была тщательно завита по обычаю хранителей Культа.
Бини схватил его за шиворот и с ожесточением потряс.
— Что ты задумал, мерзавец? Эти пластинки…
— Я пришел сюда не ради них, — холодно сказал хранитель Культа. — Это была случайность.
Бини увидел, куда направлен его злобный взгляд, и зарычал:
— Понятно. Тебя интересовали сами фотоаппараты. Твое счастье, что ты уронил пластинки. Если бы ты коснулся “Моментальной Берты” или какой-нибудь другой камеры, ты бы у меня умер медленной смертью. Ну а теперь…
Он занес кулак, но Атон схватил его за рукав.
— Прекратите! Отпустите его! — приказал он.
Молодой инженер заколебался и нехотя опустил руку. Атон оттолкнул его и стал перед незваным гостем.
— Вас ведь зовут Латимер?
Хранитель Культа слегка поклонился и показал символ на своем бедре.
— Я Латимер 25, помощник третьего класса его святости Сора 5.
Седые брови Атона поползли вверх.
— И вы были здесь с его святостью, когда он посетил меня неделю назад?
Латимер снова поклонился.
— Так чего же вы хотите?
— Того, что вы мне не дадите добровольно.
— Наверно, вас послал Сор 5… Или это ваша собственная инициатива?
— На этот вопрос я отвечать не буду.
— Мы должны ждать еще посетителей?
— И на этот вопрос я не отвечу.
Атон посмотрел на свои часы и нахмурился.
— Что вашему господину понадобилось от меня? Свои обязательства я выполнил.
Латимер едва заметно улыбнулся, но ничего не ответил.
— Я просил его, — сердито продолжал Атон, — сообщить мне сведения, которыми располагает только Культ, и эти сведения я получил. За это спасибо.
В свою очередь я обещал доказать, что догма Культа в существе своем истинна.
— Доказывать это нет нужды, — гордо возразил Латимер. — Книга откровений содержит все необходимые доказательства.
— Да. Для горстки верующих. Не делайте вид, что вы меня не понимаете. Я предложил обосновать ваши верования научно. И я это сделал!
Глаза хранителя Культа сузились.
— Да, вы сделали это… но с лисьим лукавством, ибо ваши объяснения, якобы подтверждая наши верования, в то же время устранили всякую необходимость в них. Вы превратили Тьму и Звезды в явления природы, и они лишились своего подлинного значения. Это кощунство!
— В таком случае это не моя вина. Существуют объективные факты. И мне остается только констатировать их.
— Ваши “факты” — заблуждение и обман.
Атон сердито топнул ногой.
— Откуда вы это знаете?
— Знаю! — последовал ответ, исполненный слепой веры.
Ректор побагровел, и Бини что-то настойчиво зашептал ему на ухо. Но Атон жестом потребовал, чтобы он замолчал.
— И чего же хочет от нас Сор 5? Наверно, он все еще думает, что пытаясь уговорить мир принять меры против угрозы безумия, мы мешаем спасению бесчисленных душ. Если это так важно для него, то пусть знает, что нам это не удалось.
— Сама попытка уже принесла достаточный вред, и вашему нечестивому стремлению получить сведения с помощью этих дьявольских приборов необходимо воспрепятствовать. Мы выполняем волю Звезд, и я жалею только о том, что из-за собственной неуклюжести не успел разбить ваши проклятые приборы.
— Это вам дало бы очень мало, — возразил Атон. — Все собранные нами данные, кроме тех, которые мы получим сегодня путем непосредственного наблюдения, уже надежно спрятаны, и уничтожить их невозможно. — Он угрюмо улыбнулся. — Но это не меняет того факта, что вы проникли сюда как взломщик, как преступник! — Он обернулся к людям, стоявшим позади. — Вызовите кто-нибудь полицию из Саро.
— Черт возьми, Атон! — поморщившись, воскликнул Ширин. — Что с вами? У нас нет на это времени. — Он торопливо протолкался вперед. — Его я беру на себя.
Атон высокомерно посмотрел на психолога.
— Сейчас не время для ваших выходок, Ширин. Будьте так добры, не вмешивайтесь в мои распоряжения. Вы здесь совершенно посторонний человек, не забывайте.
Ширин выразительно скривил губы.
— С какой стати пытаться вызывать полицию сейчас, когда до затмения Беты остались считанные минуты, а этот молодой человек готов дать честное слово, что он не уйдет отсюда и будет вести себя тихо.
— Я не дам никакого слова, — немедленно заявил Латимер. — Делайте что хотите, но я откровенно предупреждаю вас, что как только у меня появится возможность, я сделаю то, ради чего я здесь. Если вы рассчитываете на мое честное слово, то лучше зовите полицию.
— Вы решительный малый, — дружелюбно улыбаясь, сказал Ширин. — Ладно, я вам кое-что разъясню. Видите молодого человека у окна? Он очень силен и умеет работать кулаками, кроме того, он тут посторонний. Когда начнется затмение, ему нечего будет делать, кроме как присматривать за вами. К тому же я и сам… хоть я и толстоват для драки, но помочь ему сумею.
— Ну и что? — холодно спросил Латимер.
— Выслушайте меня и все узнаете, — ответил Ширин. — Как только начнется затмение, мы с Теремоном посадим вас в чуланчик без окон и с дверью, снабженной хорошим замком. И вы будите сидеть там, пока все не кончится.
— А потом, — тяжело дыша, сказал Латимер, — меня некому будет выпустить. Я не хуже вас знаю, что значит появление Звезд… я знаю это куда лучше вас! Все вы потеряете рассудок, и меня никто не освободит. Вы предлагаете мне смерть от удушья или голодную смерть. Чего еще можно ждать от ученых? Но слова своего я не дам. Это дело принципа, и говорить об этом я больше не намерен. Атон, по-видимому, смутился. В его блеклых глазах была тревога.
— И в самом деле, Ширин, запирать его…
Ширин замахал на него руками.
— Погодите! Я вовсе не думаю, что дело может зайти так далеко. Латимер попробовал — довольно ловко — обмануть нас, но я психолог не только потому, что мне нравится звучание этого слова. — Он улыбнулся хранителю Культа. — Неужели вы думаете, что я способен прибегнуть к столь примитивной угрозе, как голодная смерть? Дорогой Латимер, если я запру вас в чулане, то вы не увидите Тьмы, не увидите Звезд. Самого поверхностного знакомства с догмами Культа достаточно, чтобы понять, что, спрятав вас, когда появятся Звезды, мы лишим вашу душу бессмертия. Так вот, я считаю вас порядочным человеком. Я поверю вам, если вы дадите честное слово не предпринимать никаких попыток мешать нам.
На виске Латимера задергалась жилка, и он, как-то весь сжавшись, хрипло сказал:
— Даю! — И затем яростно добавил: — Но меня утешает то, что все вы будете прокляты за ваши сегодняшние дела.
Он резко повернулся и зашагал к высокому табурету у двери.
Ширин кивнул журналисту и сказал:
— Сядьте рядом с ним, Теремон… так, формальности ради. Эй, Теремон!
Но журналист не двигался с места. Он побелел как полотно.
— Смотрите.
Палец его, показывавший на небо, дрожал, а голос звучал сипло и надтреснуто.
Они поглядели в направлении вытянутого пальца и ахнули. Несколько секунд все не дыша смотрели на небо.
Край Беты исчез!
Клочок наползавшей на солнце черноты был шириной всего, пожалуй, с ноготь, но смотревшим на него людям он казался тенью Рока. Все стояли неподвижно лишь какое-то мгновение, потом началась суматоха. Она прекратилась еще быстрее и сменилась четкой лихорадочной работой: каждый занялся своим делом. В этот критический момент было не до личных чувств. Теперь это были ученые, поглощенные своей работой. Даже Атон уже не замечал, что происходит вокруг.
— Затмение началось, по-видимому, минут пятнадцать назад, — деловито сказал Ширин. — Немного рановато, но достаточно точно, если принять во внимание приблизительность расчетов.
Он поглядел вокруг, подошел на цыпочках к Теремону, который по-прежнему смотрел в окно, и легонько потянул его за рукав.
— Атон разъярен, — прошептал он. — Держитесь от него подальше. Он проглядел начало из-за возни с Латимером. И, если вы подвернетесь ему под руку, он велит выбросить вас в окно.
Теремон кивнул и сел. Ширин посмотрел на него с удивлением.
— Черт возьми! — воскликнул он. — Вы дрожите.
— А? — Теремон облизал пересохшие губы и попытался улыбнуться. — Я действительно чувствую себя не очень хорошо.
Психолог прищурил глаза.
— Немножко струсили?
— Нет! — с негодованием крикнул Теремон. — Дайте мне прийти в себя. В глубине души я так и не верил в этот вздор… до последней минуты. Дайте мне время свыкнуться с этой мыслью. Вы же подготавливались больше двух месяцев.
— Вы правы, — задумчиво сказал Ширин. — Послушайте! У вас есть семья — родители, жена, дети?
Теремон покачал головой.
— Вы, наверно, имеете в виду Убежище? Нет, не беспокойтесь. У меня есть сестра, но она живет в двух тысячах миль отсюда и я даже не знаю ее точного адреса.
— Ну а вы сами? У вас еще есть время добраться туда. У них все равно освободилось одно место, поскольку я ушел. В конце концов, здесь вы не нужны, зато там можете очень пригодиться…
— Вы думаете у меня дрожат коленки? Так слушайте же, вы! Я газетчик, и мне поручено написать статью. И я напишу ее.
Психолог едва заметно улыбнулся.
— Я вас понимаю. Профессиональная честь, не так ли?
— Можете называть это и так. Но я отдал бы сейчас правую руку за бутылку спиртного, пусть даже она будет наполовину меньше той, что вы вылакали. Никогда еще так не хотелось выпить…
Он внезапно умолк, так как Ширин подтолкнул его локтем.
— Вы слышите? Послушайте!
Теремон посмотрел туда, куда ему показывал Ширин, и увидел хранителя Культа, который, забыв обо всем на свете, стоял лицом к окну и в экстазе что-то бормотал.
— Что он говорит? — прошептал журналист.
— Он цитирует Книгу откровений, пятую главу, — ответил Ширин и добавил сердито: — Молчите и слушайте!
“И случилось так, что солнце Бета в те дни все дольше и дольше оставалось в небе совсем одно, а потом пришло время, когда только оно, маленькое и холодное, светило над Лагашем.
И собирались люди на площадях и дорогах, и дивились люди тому, что видели, ибо дух их был омрачен. Сердца их были смущены, а речи бессвязны, зане души людей ожидали пришествия Звезд.
И в городе Тригоне, в самый полдень, вышел Вендрет 2, и сказал он людям Тригона: “Внемлите, грешники! Вы презираете пути праведные, но пришла пора расплаты. Уже грядет пещера, дабы поглотить Лагаш и все, что на нем!”
Он еще не сказал слов своих, а Тьма Пещеры уже заслонила край Беты и скрыла его от Лагаша. Громко кричали люди, когда исчезал свет, и велик был страх, овладевший их душами.
И случилось так, что Тьма Пещеры пала на Лагаш, и не было света на всем Лагаше. И люди стали как слепые, и никто не видел соседа, хотя и чувствовал его дыхание на лице своем.
И в этот миг души отделились от людей, а их покинутые тела стали как звери, да, как звери лесные; и с криками рыскали они по темным улицам городов Лагаша.
А со Звезд пал Небесный Огонь, и где он коснулся Лагаша, там обращались в пепел города его, и ни от человека, ни от дел его не осталось ничего.
И в час тот…”
Что-то изменилось в голосе Латимера. Он продолжал неотрывно смотреть в окно и все же почувствовал, с каким вниманием его слушают Ширин и Теремон. Легко, не переводя дыхания, он чуть изменил тембр голоса, и его речь стала более напевной.
Теремон даже вздрогнул от удивления. Слова казались почти знакомыми. Однако акцент неуловимо изменился, сместились ударения — ничего больше, но понять Латимера было уже нельзя.
— Он перешел на язык какого-то древнего цикла, — хитро улыбнувшись, сказал Ширин, — может быть, на язык их легендарного второго цикла. Именно на этом языке, как вы знаете, была первоначально написана Книга откровений.
— Это все равно, с меня достаточно. — Теремон отодвинул свой стул и пригладил волосы пальцами, которые уже не дрожали. — Теперь я чувствую себя гораздо лучше.
— Неужели? — немного удивленно спросил Ширин.
— Несомненно. Хотя несколько минут назад и перепугался. Все эти ваши рассказы о тяготении, а потом начало затмения чуть было совсем не выбили меня из колеи. Но это… — он презрительно ткнул пальцем в сторону рыжебородого хранителя Культа, — это я слышал еще от няньки. Я всю жизнь посмеивался над этими сказками. Пугаться их я не собираюсь и теперь.
Он глубоко вздохнул и добавил с нервной усмешкой:
— Но чтобы опять не потерять присутствия духа, я лучше отвернусь от окна.
— Прекрасно, — сказал Ширин. — Только лучше говорите потише. Атон только что оторвался от своего прибора и бросил на вас убийственный взгляд.
— Я забыл про старика, — с гримасой сказал Теремон.
Он осторожно переставил стул, сел спиной к окну и, с отвращением посмотрев через плечо, добавил:
— Мне пришло в голову, что очень многие должны быть невосприимчивы к этому звездному безумию.
Психолог ответил не сразу. Бета уже прошла зенит, и кроваво-красное квадратное пятно, повторявшее на полу очертания окна, переползло теперь на колени Ширина. Он задумчиво поглядел на этот тусклый багрянец, потом нагнулся и взглянул на само солнце.
Чернота поглотила треть Беты. Ширин содрогнулся, и, когда он снова выпрямился, его румяные щеки заметно побледнели.
Со смущенной улыбкой он тоже сел спиной к окну.
— Сейчас в Саро, наверно, не менее двух миллионов людей возвращаются в лоно Культа, который переживает свое великое возрождение, — заметил Ширин. — Культу предстоит целый час небывалого расцвета, — добавил он иронически. — Думаю, что его хранители извлекают из этого срока все возможное. Простите, вы сейчас что-то сказали?
— Вот что: каким образом хранители Культа умудрялись передавать Книгу откровений из цикла в цикл и каким образом она вообще была написана? Значит, существует какой-то иммунитет — если все сходили с ума, то кто же все-таки написал эту книгу.
Ширин грустно посмотрел на Теремона.
— Ну, молодой человек, очевидцев, которые могли бы ответить на этот вопрос, не существует, но мы довольно точно представляем себе, что происходило. Видите ли, имеются три группы людей — они пострадают по сравнению с другими не так сильно. Во-первых, это те немногие, которые вообще не увидят Звезд; к ним относятся слепые и те, кто напьется до потери сознания в начале затмения и протрезвится, когда все уже кончится. Этих мы считать не будем, так как, в сущности, они не очевидцы. Затем дети до шести лет, для которых весь мир еще слишком нов и неведом, чтобы они испугались Звезд и Тьмы. Они просто познакомятся с еще одним явлением и без того удивительного мира. Согласны?
Теремон неуверенно кивнул.
— Пожалуй.
— И, наконец, тугодумы, слишком тупые, чтобы лишиться своего неразвитого рассудка… например, старые, замученные работой крестьяне. Ну, у детей остаются только отрывочные воспоминания, и вкупе с путаной, бессвязной болтовней полусумасшедших тупиц они-то и легли в основу Книги откровений. Естественно, первый вариант книги был основан на свидетельствах людей, меньше всего годившихся в историки, то есть детей и полуидиотов; но потом ее, наверно, тщательно редактировали и исправляли в течение многих циклов.
— Вы думаете, — сказал Теремон, — они пронесли книгу через циклы тем же способом, которым мы собираемся передать следующему циклу секрет тяготения?
Ширин пожал плечами.
— Возможно. Не все ли равно, как они это делают. Как-то умудряются. Я хочу только сказать, что эта книга полна всяческих искажений, хотя в основу ее и легли действительные факты. Например, вы помните эксперимент Фаро и Йимота с дырками на крыше, который не удался?..
— Да.
— А вы знаете, почему он не…
Он замолчал и в тревоге поднялся со стула: к ним подошел Атон. На его лице застыл ужас.
— Что случилось? — почти крикнул Ширин.
Атон взял Ширина под локоть и отвел в сторону. Психолог чувствовал как дрожат пальцы Атона.
— Говорите тише! — хрипло прошептал Атон. — Я только что получил известие из Убежища.
— У них что-нибудь неладно? — испуганно спросил Ширин.
— Не у них, — сказал Атон, сделав ударение на местоимении. — Они только что заперлись и выйдут наружу только послезавтра. Им ничто не грозит. Но город, Ширин… в городе кровавый хаос. Вы не представляете себе…
Он говорил с трудом.
— Ну? — нетерпеливо перебил его Ширин. — Ну и что? Будет еще хуже. Почему вы так дрожите?
И, подозрительно посмотрев на Атона, он добавил:
— А как вы себя чувствуете?
При этом намеке в глазах Атона мелькнул гнев, но тут же вновь сменился мучительной тревогой.
— Вы не понимаете. Хранители Культа не дремлют. Они призывают людей напасть на обсерваторию, обещая им немедленное отпущение грехов, обещая спасание души, обещая все что угодно. Что нам делать, Ширин?
Ширин опустил голову и отсутствующим взглядом долго смотрел на носки своих башмаков. Задумчиво постучав пальцем по подбородку, он наконец поднял глаза и сказал решительно:
— Что делать? А что вообще можно сделать? Ничего! Наши знают об этом?
— Конечно, нет!
— Хорошо! И не говорите им. Сколько времени осталось до полного затмения?
— Меньше часа.
— Нам осталось только рискнуть. Чтобы организовать действительно опасную толпу, понадобится время, и сюда они не скоро дойдут. До города добрых миль пять…
Он посмотрел в окно на поля, спускавшиеся по склонам холмов к белым домам пригорода, на столицу, которая в тусклых лучах Беты казалась туманным пятном на горизонте.
— Понадобится время, — повторил он, не оборачиваясь. — Продолжайте работать и молитесь, чтобы полное затмение опередило толпу.
Теперь Бета была разрезана пополам и выгнутая граница черноты вторгалась на вторую, еще светлую половину. Словно гигантское веко наискосок смыкалось над источником вселенского света.
Психолог уже не слышал приглушенных звуков кипевшей вокруг работы и ощущал только мертвую тишину, опустившуюся на поля за окном. Даже насекомые испуганно замолчали, и все вокруг потускнело.
Над ухом Ширина раздался чей-то голос. Он вздрогнул.
— Что-нибудь случилось? — спросил Теремон.
— Что? Нет. Садитесь. Мы мешаем работать.
Они вернулись в свой угол, но психолог некоторое время молчал. Он пальцем оттянул воротник и повертел головой, но легче от этого не стало. Вдруг он взглянул на Теремона.
— А вам не трудно дышать?
Журналист широко открыл глаза и сделал несколько глубоких вдохов.
— Нет. А что?
— Наверно, я слишком долго смотрел в окно. И на меня подействовал полумрак. Затруднение дыхания — один из первых симптомов приступа клаустрофобии.
Теремон сделал еще один глубокий вдох.
— Ну, на меня он еще не подействовал. Смотрите, кто-то идет.
Между ними и окном, заслоняя тусклый свет, встал Бини, и Ширин испуганно взглянул на него.
— А, Бини!
Астроном переступил с ноги на ногу и слабо улыбнулся.
— Вы не будете возражать, если я немного посижу тут с вами? Мои камеры подготовлены, и до полного затмения мне делать нечего.
Он замолчал и посмотрел на Латимера, который минут за пятнадцать перед тем достал из рукава маленькую книгу в кожаном переплете и углубился в чтение.
— Этот мерзавец вел себя тихо?
Ширин кивнул. Расправив плечи и напряженно хмурясь, он заставлял себя ровно дышать.
— Бини, а вам не трудно дышать? — спросил он.
Бини в свою очередь глубоко вздохнул.
— Мне не кажется, что здесь душно.
— У меня начинается клаустрофобия, — виновато объяснил Ширин.
— А-а-а! Со мной дело обстоит по-другому. У меня такое ощущение, будто что-то случилось с глазами. Все кажется таким неясным и расплывчатым… И холодно.
— Да, сейчас действительно холодно. Уж это-то не иллюзия, — поморщившись, сказал Теремон. — У меня так замерзли ноги, будто их только что доставили сюда в вагоне-холодильнике.
— Нам необходимо, — вмешался Ширин, — говорить о чем-нибудь нейтральном. Я же объяснил вам, Теремон, почему эксперимент Фаро с дырками в крыше окончился неудачей…
— Вы только начали, — откликнулся Теремон. Обняв руками колено, он уперся в него подбородком.
— Ну, так вот: они слишком уж буквально толковали Книгу откровений. Вероятно, вовсе не следует считать Звезды физическим феноменом. Дело в том, что полная Тьма, возможно, заставляет мозг, так сказать, творить свет. Наверно, Звезды и есть эта иллюзия света.
— Другими словами, — добавил Теремон, — Звезды, по вашему мнению, результат безумия, а не его причина? Зачем же тогда Бини фотографировать небо?
— Хотя бы для того, чтобы доказать, что Звезды — это иллюзия. Или чтобы доказать обратное — я ведь ничего не утверждаю наверное. Или, наконец…
Но его перебил Бини, подвинувший свой стул поближе:
— Я рад, что вы заговорили об этом, — оживленно сказал он, сощурив глаза и подняв вверх палец. — Я думал об этих Звездах и пришел к довольно любопытным выводам. Конечно, все это построено на песке, но кое-что интересное, как мне кажется, в этом есть… Хотите послушать?
Бини, видимо, тут же пожалел о сказанном, но Ширин, откинувшись на спинку стула, попросил:
— Говорите. Я слушаю.
— Так вот: предположим, что во Вселенной есть другие солнца, — смущенно произнес Бини. — То есть такие солнца, которые находятся слишком далеко от нас и потому почти не видны. Наверно, вам кажется, что я начитался научной фантастики…
— Почему же? Но разве подобная возможность не опровергается тем фактом, что по закону тяготения об их существовании должно было свидетельствовать их притяжение?
— Оно не скажется, если эти солнца достаточно далеко, — ответил Бини, — хотя бы на расстоянии четырех световых лет от нас или еще дальше. Мы не можем заметить такие возмущения, потому что они слишком малы. Предположим, что на таком расстоянии от нас имеется много солнц… десяток или даже два…
Теремон переливчато свистнул.
— Какую статью можно было бы соорудить из этого для воскресного приложения! Два десятка солнц во Вселенной на расстоянии восьми световых лет друг от друга. Конфетка! Таким образом, наша Вселенная превращается в пылинку! Читатели будут в восторге.
— Это ведь только предположение, — улыбнулся Бини, — а вывод из него такой: во время затмения эти два десятка солнц стали бы видимы, исчез бы солнечный свет, в блеске которого они тонут. Поскольку они очень далеко, то будут казаться маленькими, как камешки. Конечно, хранители Культа говорят о миллионах Звезд, но это явное преувеличение. Миллион Звезд просто не уместятся во Вселенной — они касались бы друг друга!
Ширин слушал Бини со все возрастающим интересом.
— В этом что-то есть, Бини. Преувеличение… именно это и случается. Наш мозг, как вы очевидно, знаете, не способен сразу осознать точное число предметов, если их больше пяти; для большего числа у нас существует понятие “много”. А десяток таким же образом превращается в миллион. Чертовски интересная мысль!
— Мне пришло в голову еще одно любопытное соображение, — продолжал Бини. — Вы когда-нибудь задумывались над тем, как упростилась бы проблема тяготения, если бы мы имели дело с относительно несложной системой? Представьте себе Вселенную, в которой у планеты только одно солнце. Планета обращалась бы по правильной эллиптической орбите, и точная природа силы тяготения была бы очевидной и без доказательств. Астрономы такого мира открыли бы тяготение, пожалуй, даже прежде, чем изобрели бы телескоп. Оказалось бы достаточным простое наблюдение невооруженным глазом.
— Но была бы такая система динамически стабильна? — усомнился Ширин.
— Конечно! Это так называемый “случай двух тел”. Математически это было исследовано, но меня интересует философская сторона вопроса.
— Как приятно оперировать такими изящными абстракциями, — признал Ширин, — вроде идеального газа или абсолютного нуля.
— Разумеется, — продолжал Бини, — беда в том, что жизнь на такой планете была бы невозможна. Она не получала бы достаточно тепла и света, и, если бы она вращалась, на ней бала бы полная тьма половину каждых суток, так что жизнь, первым условием существования которой является свет, не могла бы там развиваться.
— Атон принес светильники, — перебил его Ширин, вскочив так резко, что стул упал.
Бини осекся. Обернувшись, он улыбнулся с таким облегчением, что рот его растянулся до ушей.
В руках Атона был десяток стержней длиной с фут и толщиной с дюйм. Он свирепо взглянул поверх стержней на собравшихся вокруг сотрудников обсерватории.
— Немедленно возвращайтесь на свои места! Ширин, идите сюда, помогите мне!
Ширин подбежал к старику, и в полной тишине они принялись вставлять стержни в самодельные металлические держатели, висевшие на стенах.
С таким видом, словно он приступал к свершению главного таинства какого-нибудь священного ритуала, Ширин чиркнул большой неуклюжей спичкой и, когда она, брызгая искрами, загорелась, передал ее Атону, который поднес пламя к верхнему концу одного из стержней.
Пламя сначала тщетно лизало конец стержня, но затем неожиданная желтая вспышка ярко осветила сосредоточенное лицо Атона. Он отвел спичку в сторону, и в комнате раздался такой восторженный вопль, что зазвенели стекла.
Над стержнем поднимался шестидюймовый колеблющийся язычок пламени! Один за другим были зажжены остальные стержни, и шесть огней залили желтым светом даже дальние углы комнаты.
Свет был тусклый, уступавший даже лучам потемневшего солнца. Пламя металось, рождая пьяные, раскачивающиеся тени. Факелы отчаянно чадили, и в комнате пахло, словно на кухне в неудачный для хозяйки день. Но они давали желтый свет.
Желтый свет показался особенно приятным после того, как в небе уже четыре часа тускнела угрюмая Бета. Даже Латимер оторвался от книги и с удивлением смотрел на светильник.
Ширин грел руки у ближайшего огонька, не обращая внимания на то, что кожу уже покрывал сероватый слой копоти.
— Прелестно! Прелестно! Никогда не думал, что желтый свет так красив, — бормотал он в восторге.
Но Теремон глядел на факелы с подозрением. Морщась от едкой вони он спросил:
— Что за штуки?
— Дерево, — коротко ответил Ширин.
— Ну, нет. Они же не горят. Обуглился только конец, а пламя продолжает вырываться из ничего.
— В этом-то вся и прелесть. Это очень эффективный механизм для получения искусственного света. Мы изготовили их несколько сотен, но большая часть, конечно, отнесена в Убежище. — Тут Ширин повернулся и вытер платком почерневшие руки. — Принцип такой: берется губчатая сердцевина тростника, высушивается и пропитывается животным жиром. Потом она зажигается, и жир понемногу горит. Эти факелы будут гореть безостановочно почти полчаса. Остроумно, не правда ли? Это изобретение одного из молодых ученых Сароского университета.
Вскоре оживление в куполе угасло. Латимер поставил свой стул прямо под факелом и, шевеля губами, продолжал монотонно читать молитвы, обращенные к Звездам. Бини опять отошел к своим камерам, а Теремон воспользовался возможностью пополнить свои заметки для статьи, которую он собирался на другой день написать для “Хроники”. Последние два часа он занимался этим аккуратно, старательно и, как он хорошо понимал, бесцельно.
Однако (это видимо, заметил и Ширин, поглядывавший на него с усмешкой) это занятие помогало ему не думать о том, что небосвод постепенно приобретает отвратительный красновато-лиловый оттенок свежеочищенной свеклы, — и таким образом оправдывало себя.
Воздух, казалось, стал плотнее. Сумрак, как осязаемая материя, вползал в комнату, и танцующий круг желтого света все резче выделялся среди сгущающейся мглы. Пахло дымом, потрескивали факелы; кто-то осторожно, на цыпочках обошел стол, за которым работали; время от времени кто-нибудь сдержанно вздыхал, стараясь сохранять спокойствие в мире, уходящем в тень.
Первым услышал шум Теремон. Он даже не услышал, а смутно почувствовал какие-то звуки, которых никто не заметил бы, если бы в куполе не стояла мертвая тишина.
Журналист выпрямился и спрятал записную книжку. Затаив дыхание, он прислушался, а потом, пробравшись между солароскопом и одной из камер Бини, нехотя подошел к окну.
Тишину расколол его внезапный крик:
— Ширин!
Все бросили работу. В одну секунду психолог очутился рядом с журналистом. Затем к ним подошел Атон. Даже Йимот 70, который примостился на маленьком сиденье высоко в воздухе, возле окуляра громадного солароскопа, опустил голову и поглядел вниз.
От Беты остался только тлеющий осколок, бросавший последний отчаянный взгляд на Лагаш. Горизонт на востоке, где находился город, был поглощен Тьмой, а дорога от Саро к обсерватории стала тускло-красной полоской, по обе стороны которой тянулись рощицы. Отдельных деревьев уже нельзя было различить, они слились в сплошную темную массу.
Но именно дорога приковала к себе внимание всех, потому что на ней грозно кипела другая темная масса.
— Сумасшедшие из города! Они уже близко! — крикнул прерывающимся голосом Атон.
— Сколько осталось до полного затмения? — спросил Ширин.
— Пятнадцать минут, но… но они будут здесь через пять.
— Неважно. Проследите, чтобы все продолжали работать. Мы их не пустим. У этого здания стены, как у крепости. Атон, на всякий случай не спускайте глаз с нашего незваного гостя. Теремон, идемте со мной.
Теремон выбежал из комнаты вслед за Ширином. Лестница крутой спиралью уходила вниз, в сырой жуткий сумрак.
Не задерживаясь ни на секунду, они по инерции успели еще спуститься ступенек на сто, но тусклый, дрожащий желтый свет, падавший из двери купола исчез и со всех сторон сомкнулась густая зловещая тень.
Ширин остановился и схватился пухлой рукой за грудь. Глаза его выкатились, а голос напоминал сухой кашель:
— Я не могу… дышать… ступайте вниз… один. Заприте все двери…
Теремон спустился на несколько ступенек и обернулся.
— Погодите! Вы можете продержаться минуту? — крикнул он.
Он и сам задыхался. Воздух набирался в легкие очень медленно и был густ, словно патока, а при мысли, что надо одному спуститься в таинственную Тьму, он ощутил панический страх.
Значит, все-таки темнота внушала ужас и ему.
— Стойте здесь, — сказал он. — Я сейчас вернусь.
Перескакивая через ступеньки, он помчался наверх. У него бешено колотилось сердце — и не только от физических усилий. Он ворвался в купол и выхватил из подставки факел. Факел вонял, дым слепил глаза, но Теремон, радостно сжимая его в кулаке, уже мчался вниз по лестнице.
Когда Теремон склонился над Ширином, тот открыл глаза и застонал.
Теремон сильно встряхнул его.
— Ну, возьмите себя в руки! У нас есть свет!
Он поднял факел как можно выше и, поддерживая спотыкающегося психолога под локоть, направился вниз, стараясь держаться в середине спасительного кружка света.
В кабинеты на первом этаже еще проникал тусклый свет с улицы, и Теремону стало легче.
— Держите, — грубо сказал он и сунул факел Ширину. — Слышите их?
Они прислушались. До них донеслись бессвязные, хриплые вопли.
Ширин был прав: обсерватория напоминала крепость. Воздвигнутое в прошлом веке, когда безобразный неогавотский стиль достиг наивысшего расцвета, здание ее отличалось не красотой, а прочностью и солидностью постройки.
Окна были защищены железными решетками из толстых прутьев, глубоко утопленных в бетонную облицовку. Каменные стены были такой толщины, что их не могло бы сокрушить даже землетрясение, а парадная дверь представляла собой массивную дубовую доску, обитую железом. Теремон задвинул засовы.
В другом конце коридора тихо ругался Ширин. Он показал на дверь черного хода, замок которой был аккуратно выломан.
— Вот таким образом Латимер проник сюда, — сказал он.
— Ну, так и не стойте столбом! — нетерпеливо крикнул Теремон. — Помогите мне тащить мебель… И уберите факел от моих глаз. Этот дым меня задушит.
Говоря это, журналист с грохотом волок к двери тяжелый стол; за две минуты он соорудил баррикаду, которой не хватало красоты и симметрии, что, однако, с избытком компенсировалось ее массивностью.
Откуда-то издалека донесся глухой стук кулаков по парадной двери; слышались вопли, но все это было как в полусне.
Толпой, которая бросилась из Саро, руководили только стремление разрушить обсерваторию, чтобы обрести обещанное Культом спасение души, и безумный страх, лишавший рассудка. Не было времени подумать о машинах, оружии, руководстве и даже организации. Люди бросились к обсерватории пешком и попытались разбить дверь голыми руками.
Когда они достигла обсерватории, Бета сократилась до последней рубиново-красной капли пламени, слабо мерцавшей над человечеством, которому оставался только всеобъемлющий страх…
— Вернемся в купол! — простонал Теремон.
В куполе только один Йимот продолжал сидеть на своем месте, у солароскопа. Все остальные сгрудились у фотоаппаратов. Хриплым, напряженным голосом Бини давал последние указания.
— Пусть каждый уяснит себе… Я снимаю Бету в момент наступления полного затмения и меняю пластинку. Каждому из вас поручается одна камера. Вы все знаете время выдержки…
Остальные шепотом подтвердили это.
Бини провел ладонью по глазам.
— Факелы еще горят? Хотя… я сам вижу.
Он крепко прижался к спинке стула.
— Запомните, не… не старайтесь получить хорошие снимки. Не тратьте времени, пытаясь снять одновременно две Звезды. Одной достаточно. И… и если кто-нибудь почувствует, что с ним началось это, пусть немедленно отойдет от камеры!
— Отведите меня к Атону. Я не вижу его, — шепнул Теремону Ширин.
Журналист откликнулся не сразу. Он уже не видел людей, а только расплывчатые смутные тени: желтые пятна факелов над головой почти не давали света.
— Темно, — пожаловался он.
Ширин вытянул вперед руку и сказал:
— Атон.
Он неуверенно шагнул вперед.
— Атон!
Теремон взял его за локоть.
— Погодите, я отведу вас.
Кое-как ему удалось пересечь комнату. Он зажмурил глаза, отказываясь видеть Тьму, отказываясь верить, что им овладевает смятение. Никто не слышал их шагов, не обратил на них никакого внимания. Ширин наткнулся на стену.
— Атон!
Психолог почувствовал, как его коснулись дрожащие руки, и услышал шепот:
— Это вы, Ширин?
— Атон! — сказал Ширин, стараясь дышать ровно. — Не бойтесь толпы. Она сюда не ворвется.
Латимер, хранитель Культа, встал — его лицо искажала гримаса отчаяния.
Он дал слово, и нарушить его значило подвергнуть свою душу смертельной опасности. Но ведь слово вырвали у него силой, он не давал его добровольно. Вскоре появятся Звезды; он не может стоять в стороне и позволить… И все же… слово было дано.
Лицо Бини, подставленное под последний луч Беты, казалось темно-багровым, и Латимер, увидев, как он склонился над фотоаппаратом, принял решение. От волнения ногти его впились в мякоть ладони.
Шатаясь из стороны в сторону, он бросился вперед. Перед ним не было ничего, кроме теней; даже сам пол под ногами, казалось, перестал быть материальным. А затем кто-то набросился на него, повалил и вцепился ему в горло.
Латимер согнул ногу и изо всех сил ударил противника коленом.
— Пустите меня или я убью вас!
Теремон вскрикнул, затем, превозмогая волны мучительной боли, пробормотал:
— Ах, ты, подлая крыса!
Его сознание, казалось, воспринимало все сразу. Он услышал, как Бини прохрипел: “Есть! К камерам, все!”, и тут же каким-то образом осознал, что последний луч солнечного света истончился и исчез.
Одновременно он услышал, как перехватило дыхание у Бини, как странно вскрикнул Ширин, как оборвался чей-то истерический смешок… и как снаружи наступила тишина, странная, мертвая тишина.
Теремон почувствовал, что разжимает руки, но и тело Латимера вдруг обмякло и расслабилось. Заглянув в глаза хранителя Культа, он увидел в них остекленевшую пустоту, в которой отражались желтые кружочки факелов. Он увидел, что на губах Латимера пузырится пена, услышал тихое звериное повизгивание.
Оцепенев от страха, он медленно приподнялся на одной руке и посмотрел на леденящую кровь черноту в окне.
За окном сияли Звезды!
И не каких-нибудь жалких три тысячи шестьсот слабеньких звезд, видных невооруженным глазом с Земли. Лагаш находился в центре гигантского звездного роя. Тридцать тысяч ярких солнц сияли с потрясающим душу великолепием, еще более холодным и устрашающим в своем жутком равнодушии, чем жестокий ветер, пронизывавший холодный, уродливо сумрачный мир.
Теремон, шатаясь, вскочил на ноги; горло его сдавило так, что невозможно было дышать; от невыносимого ужаса все мускулы тела свело судорогой. Он терял рассудок и знал это, а последние проблески сознания еще мучительно сопротивлялись, тщетно пытаясь противостоять волнам черного ужаса. Было очень страшно сходить с ума и знать, что сходишь с ума… знать, что через какую-то минуту твое тело будет по-прежнему живым, но ты сам, настоящий ты, исчезнешь навсегда, погрузишься в черную пучину безумия. Ибо это был Мрак… Мрак, Холод и Смерть. Светлые стены Вселенной рухнули, и их страшные черные обломки падали, чтобы раздавить и уничтожить его.
Теремон споткнулся о какого-то человека, ползущего на четвереньках, и едва не упал. Прижимая руки к сведенному судорогой горлу, Теремон заковылял к пламени факелов, заслонившему от его безумных глаз весь остальной мир.
— Свет! — закричал Теремон.
Где-то, как испуганный ребенок, захлебывался плачем Атон.
— Звезды… все Звезды… мы ничего не знали. Мы совсем ничего не знали. Мы думали шесть звезд это Вселенная что-то значит для Звезд ничего Тьма во веки веков и стены рушатся а мы не знали что мы не могли знать и все…
Кто-то попытался схватить факел — он упал и погас. И сразу же страшное великолепие равнодушных Звезд совсем надвинулось на людей.
А за окном на горизонте, там, где был город Саро, поднималось, становясь все ярче, багровое зарево, но это не был свет восходящего Солнца.
Снова пришла долгая ночь.
1941 
© Перевод Д.Жуков, 1989

Альфред Бестер
Адам без Евы

Крэйн знал, что это берег моря. Ему подсказывал инстинкт — но не только, а еще и те обрывки знаний, за которые цеплялся изношенный мозг, звезды, ночью проглядывавшие сквозь редкие просветы в тучах, и компас, все еще указывавший на север дрожащей стрелкой. Это самое странное, думал Крэйн. На искалеченной Земле сохранилась полярность.
В сущности, это уже не было берегом — не осталось никаких морей. Только на север и на юг в бесконечное пространство тянулась еле различимая полоска того, что некогда называли скалистым формированием. Линия серого пепла — такого же пепла и золы, что оставались позади и простирались перед ним… Вязкий ил по колено при каждом движении поднимался, грозя удушьем; ночью дикие ветры приносили густые тучи пепла; и постоянно шел дождь, от которого темная пыль сбивалась в грязь.
Небо блестело чернотой. В вышине плыли тяжелые тучи, их порой протыкали лучи солнечного света. Там где свет попадал в пепельную бурю, он наполнялся потоками танцующих, мерцающих частиц. Если солнечный луч резвился в дожде, то порождал маленькие радуги. Лился дождь, дули пепельные бури, пробивался свет — все вместе, попеременно, постоянно, в черно-белом неистовстве. И так уже многие месяцы, на каждом клочке огромной планеты.
Крэйн преодолел хребет пепельных скал и пополз вниз по гладкому склону бывшего морского дна. Он полз уже так долго, что сросся со своей болью. Он ставил вперед локти и подтягивался всем телом. Потом подбирал под себя правое колено и снова выставлял локти. Локти, колено, локти, колено… Он уж и забыл, как это — ходить.
Жизнь, думал Крэйн изумленно, — удивительная штука, Приспосабливаешься ко всему. Ползать, так ползать; на коленях и локтях нарастают мозоли. Укрепляются шея и плечи. Ноздри привыкают перед вздохом отдувать золу. Вот только раненая нога пухнет и нагнаивается. Она одеревенела, скоро сгниет и отвалится.
— Прошу прощения? — сказал Крэйн. — Я не совсем расслышал…
Он вглядывается в стоящего перед ним человека, пытается разобрать слова. Это Холмиер. На нем запачканный лабораторный халат, его седая шевелюра взъерошена. Холмиер стоит на золе; непонятно, однако, почему сквозь него видно, как несутся по небу серые тучи.
— Как тебе твой мир, Стивен? — спрашивает Холмиер.
Крэйн горестно мотает головой.
— Не очень-то хорош, да? Оглянись вокруг. Пыль, и все. Пыль и зола. Ползи, Стивен, ползи. Ты не увидишь ничего, кроме пыли и золы…
Холмиер достает из ниоткуда кубок с водой. Вода прозрачная и холодная. Крэйну видна дымка на ее поверхности, и он вдруг чувствует во рту песок.
— Холмиер! — кричит он.
Потом пробует встать и дотянуться до кубка, но резкая боль в правой ноге не пускает его. Крэйн снова падает. Холмиер набирает в рот воду и плюет ему в лицо. Вода теплая.
— Ползи, ползи, — резко говорит Холмиер. — Ползи вокруг Земли. Не найдешь ничего, кроме пыли и золы. — Он выливает воду на землю перед Крэйном. — Ползи. Сколько? Сам решишь. Диаметр, умноженный на Пи. Диаметр около восьми тысяч…
Он исчез вместе с халатом и кубком.
Крэйн понял, что снова идет дождь — вжался лицом в теплую пепельную грязь, открыл рот и попытался глотнуть жижу. Потом опять пополз.
Его вел вперед инстинкт. Ему нужно было куда-то попасть. Он знал, это как-то связано с морем, с берегом моря. Там, на берегу, что-то его поджидало. Это “что-то” поможет понять все происходящее. Нужно к морю если оно еще существует.
Грохочущий дождь будто тяжелой доской бил по спине. Крэйн остановился, рывком перекинул рюкзак на бок и исследовал его одной рукой. В нем было ровно три вещи: пистолет, плитка шоколада и банка консервированных персиков. Все, что осталось от двухмесячных запасов. Шоколад совсем раскис. Лучше съесть его до того, как пропадут питательные свойства. Но в следующий раз может не хватить сил, чтобы открыть персики. Крэйн вытащил банку и набросился на нее с консервным ножом. К тому времени, как он проткнул ее и с трудом снял крышку, дождь прошел.
Жуя персики и потягивая маленькими глотками сок, он смотрел, как дождевая пелена спускается перед ним по склону морского дна. Сквозь грязь хлынули водяные потоки. Уже прорезались маленькие каналы, которые в один прекрасный день станут новыми реками — в тот день, который он никогда не увидит, и никто другой тоже. Смахнув в сторону пустую банку, Крэйн подумал; последнее живое существо на Земле обедает в последний раз. Последний акт метаболизма.
За дождем налетит ветер. Крэйн уже изучил это за бесконечные недели в пути. Через несколько минут задует и будет сечь его облаками пепла и золы. Он пополз вперед, мутными глазами выискивая убежище на серой бесконечной плоскости.
Эвелин тронула его за плечо. Крэйн знал, что это она, еще до того, как повернул голову, — свежая и нарядная в своем ярком платье, вот только ее прекрасное лицо омрачено тревогой.
— Стивен, — говорит она, — ты должен спешить!
Он любуется тем, как ее гладкие волосы волнами струятся по плечам.
— Ах, любимый, — восклицает Эвелин, — ты ранен!
Она быстрыми нежными движениями дотрагивается до его ног и спины. Крэйн кивает.
— Это во время спуска, — отвечает он. — Я не очень хорошо умею пользоваться парашютом. Мне всегда казалось, что спускаются плавно — будто ныряют в постель. Но земля наскочила на меня, как жесткий кулак. А Юмб вырывался у меня из рук. Я ведь не мог его выпустить.
— Конечно же нет, дорогой, — соглашается Эвелин.
— Поэтому я просто держал его и пытался поджать ноги, — рассказывает Крэйн. — А потом что-то ударило меня по ногам и в бок…
Он замолкает в нерешительности, размышляя, знает ли она, что произошло на самом деле. Ему не хочется ее пугать.
— Эвелин, любимая, — зовет он, пытаясь поднять руки.
— Нет, милый, — говорит она, испуганно обернувшись. — Тебе нужно торопиться. Берегись того, что сзади!
— Пепельные бури? — Он поморщился. — Я с ними уже отлично знаком.
— Не бури! — кричит Эвелин. — Что-то другое. Ах, Стивен…
Она исчезла, но Крэйн понимает ее правоту. Что-то находится позади и его преследует. Подсознательно он чувствовал угрозу, окружившую его, как саван.
Крэйн помотал головой. Вообще-то, это невозможно. Он — последнее живое существо на Земле. Откуда тогда угроза?
За спиной взревел ветер, и через мгновение налетели тяжелые тучи пепла и золы. Они хлестали его, разъедая кожу. Тускнеющими глазами он увидел, как они накрыли грязь тонкой сухой коркой. Крэйн подтянул под себя колени и закрыл голову руками — сунув под нее рюкзак как подушку, приготовился пережидать бурю. Она пройдет так же быстро, как и дождь.
Буря создала страшную путаницу в его больной голове. Он, как ребенок, хватался за обрывки воспоминаний, пытаясь сложить их воедино. Почему Холмиер так злится на него? Ведь не из-за того спора?
Какого спора? Ну, до того, как все случилось.
Ах этого!..
Крэйн стоял и восхищался гладкими обводами корпуса своего корабля. Крышу с ангара сняли, и поднятый нос ракеты покоился на раме, нацеленный в небо. Рабочий аккуратно чистил внутренности двигателей.
Из корабля донеслась приглушенная ругань, потом что-то загремело. Крэйн забрался по короткой железной лестнице наверх и заглянул внутрь ракеты. Внизу, в нескольких футах от него, два человека устанавливали большие баки с раствором железа.
— Полегче там, — крикнул Крэйн. — Вы что, хотите расколошматить корабль?
Один из рабочих поднял голову и ухмыльнулся. Крэйн понял, о чем он думает: корабль сам разорвется на куски. Так говорили все. Все, кроме Эвелин. Она в него верила. Холмиер тоже этого не говорил, но считал Крэйна безумцем по другой причине.
Спустившись, Крэйн увидел, что в ангар вошел Холмиер в халате нараспашку.
— Вспомнишь черта, и он появится, — пробормотал Крэйн.
Заметив Крэйна, Холмиер сразу заорал:
— Послушай…
— Опять снова здорово, — вздохнул Крэйн.
Холмиер выудил из кармана пачку бумаг и помахал ею перед носом товарища.
— Я полночи не спал, снова в этом копался. Говорю тебе, я прав! Абсолютно прав.
Крэйн посмотрел на уравнения, написанные сжатым почерком, потом на покрасневшие глаза Холмиера. Тот был еле жив от страха.
— В последний раз повторяю, — продолжал Холмиер. — Ты используешь свой новый катализатор на растворе железа. Хорошо. Я допускаю, что это удивительное открытие. Отдаю тебе должное.
Удивительное — не то слово. Крэйн отдавал себе в этом отчет, потому что не был тщеславен и знал, что сделал открытие случайно. Только случайно можно наткнуться на катализатор, который вызывает расщепление атомов железа и производит десять в одиннадцатой степени эргов энергии на каждый грамм топлива. Никто бы не мог до такого додуматься.
— Ты считаешь, у меня ничего не выйдет?
— Долететь до Луны? Вокруг Луны? Возможно. Шансов пятьдесят на пятьдесят.
Холмиер провел рукой по гладким волосам.
— Но Стивен, пойми ради Бога, я волнуюсь не за тебя. Хочешь погибнуть, дело твое. Я боюсь за Землю.
— Чушь собачья. Иди проспись.
— Вот смотри… — Холмиер трясущейся рукой ткнул в бумажки. — Какую бы ты ни разработал систему подачи и смешивания топлива, стопроцентной эффективности не добиться.
— Из-за этого и шансов пятьдесят на пятьдесят, — сказал Крэйн. — Ну и что тебе не нравится?
— Катализатор, который улетучится через сопла ракеты. Ты понимаешь, что будет, если хоть одна капля упадет на Землю? Она запустит цепную реакцию распада на всей планете! Она захватит все атомы железа — а оно повсюду. Тебе будет НЕКУДА вернуться.
— Послушай, — устало произнес Крэйн. — Мы все это уже много раз пережевывали.
Он подвел Холмиера к основанию рамы, на которой стояла ракета. Внизу железный каркас корабля заканчивался двухсотфутовым углублением шириной в пятьдесят футов, выложенным огнеупорным кирпичом.
— Вот эта штука — для начального выхода пламени. Если какие-то частицы катализатора просочатся сюда, они нейтрализуются вторичными реакциями в ловушке. Ну, теперь доволен?
— Но во время полета ты будешь угрожать планете до тех пор, пока не преодолеешь предел Роще, — упорствовал Холмиер. — Капля неактивированного катализатора в конце концов упадет на Землю, и тогда…
— Все, объясняю последний раз, — перебил Крэйн. — Есть пламя выхода оно задержит любые случайные частицы и разрушит их. Теперь выметайся. Мне надо работать.
Крэйн вытолкал Холмиера за дверь, а тот визжал и размахивал руками.
— Я не позволю тебе сделать это! — твердил он. — Не допущу, чтобы ты рисковал такими вещами…
Какое это упоение — работа! Корабль красив изысканной красотой удачно сделанной вещи: элегантностью отполированной брони, начищенного эфеса рапиры, пары дуэльных пистолетов. Крэйн не думал ни об опасности, ни о смерти. Последние штрихи, и он вытер руки.
Она стояла на опоре, готовая пронзить небеса. Пятьдесят футов изящной стали; головки заклепок блестят, как драгоценные камни. Тридцать футов отдано под горючее и катализатор. Большую часть носового отсека занимало сконструированное Крэйном кресло-амортизатор. На носу корабля иллюминатор из природного хрусталя, который смотрит в небо, как глаз циклопа.
Крэйн подумал о том, что корабль погибнет после путешествия — вернется на Землю и разрушится в огне и громе, потому что пока еще не придумали мягкой посадки для космических кораблей. Но игра стоит свеч. Он совершит свой единственный великий полет, а это то, к чему должен стремиться каждый из нас. Один грандиозный, прекрасный полет в неизведанное…
Закрыв дверь мастерской, Крэйн услышал, как его зовет Холмиер — у домика за полем. Сквозь вечернюю полутьму было видно, что тот отчаянно машет ему рукой. Он заспешил по хрустящей скошенной соломе, глубоко вдыхая морозный воздух, благодарный Богу за то, что живет.
— Звонит Эвелин, — сказал Холмиер.
Крэйн уставился на него. Тот отвел глаза.
— Зачем? Мы же договорились, что она не должна звонить… не должна общаться со мной, пока я не буду готов к полету? Это ты вбиваешь ей в голову всякую чушь? Так ты пытаешься мне помешать!
— Нет. — Холмиер старательно изучал темнеющий горизонт.
Крэйн вошел в домик и взял трубку.
— Послушай, любимая, — произнес он без предисловий, — не стоит так волноваться. Я же все точно объяснил. Перед тем, как корабль разрушится, я спрыгну с парашютом. Я тебя очень люблю, и мы увидимся в среду перед стартом. Ну, до встречи…
— До свидания, милый, — произнес чистый голосок Эвелин. — Ты мне звонил, чтобы это сказать?
— Я звонил?!
Коричневая туша вскочила с коврика на сильные лапы. Юмб, большой мастиф, фыркнул и навострил уши. Потом завыл.
— Ты говоришь, я тебе позвонил? — повторил Крэйн.
Вдруг из глотки Юмба вырвался рев. Он одним прыжком подскочил к хозяину, посмотрел ему в лицо и одновременно заревел и заскулил.
— Заткнись, ты, чудище! — сказал ему Крэйн и ногой оттолкнул собаку.
— Стукни его от меня, — рассмеялась Эвелин. — Да, дорогой. Кто-то позвонил и сказал, что ты хочешь со мной поговорить.
— Вот как? Слушай, любимая, я тебе перезвоню.
Крэйн повесил трубку. Он в недоумении встал, наблюдая за неуклюжими движениями Юмба. Закат за окном разбрасывал оранжевый дрожащий свет. Юмб посмотрел на него, фыркнул и снова завыл, Внезапно Крэйн бросился к окну, пораженный.
С другой стороны поля в воздухе полыхал огненный столб, в котором горели и рушились стены мастерской. В пламени отражалось несколько бегущих прочь людей.
Крэйн вылетел из домика и помчался к ангару, Юмб за ним. На бегу было видно, что грациозный нос корабля внутри огненного столба пока еще не задет пламенем. Если бы только удалось добежать до него прежде, чем огонь расплавит металл и примется разъедать швы!..
К нему подскочили покрытые сажей, задыхающиеся рабочие. Крэйн бросил на них взгляд, полный ярости и изумления.
— Холмиер! — заорал он. — Холмиер!
Тот уже пробирался сквозь толпу. Его глаза светились торжеством.
— Плохо дело, — сказал он. — Стивен, мне очень жаль…
— Ах ты подлец! — вскричал Крэйн. Он схватил Холмиера за лацканы и сильно встряхнул. Потом выпустил его и побежал в ангар.
Холмиер что-то приказал рабочим. Через мгновение кто-то бросился Крэйну под ноги и свалил его на землю. Крэйн тут же вскочил, размахивая кулаками. Юмб стоял рядом, рычанием заглушая рев пламени. Его хозяин с силой стукнул нападавшего по лицу, и тот упал — назад на второго. Крэйн в ярости ударил последнего рабочего коленом в пах так, что бедняга, скорчившись, рухнул на землю. Победитель быстро наклонился и нырнул в мастерскую.
Сначала Крэйн не чувствовал ожогов, но, добравшись до лестницы и карабкаясь наверх, он уже кричал от боли. Юмб стоял внизу и выл, и Крэйн понял, что собака погибнет при взлете ракеты, поэтому спустился и затащил пса на корабль.
У него кружилась голова, когда он закрывал и задраивал люки. Ему едва удалось добраться до кресла-амортизатора. Потом, повинуясь лишь инстинкту, руки будто сами нащупали пульт управления — инстинкту и яростному отказу отдать прекрасный корабль на растерзание пламени. Да, он проиграет. Но — в попытке победить.
Пальцы бегали по кнопкам на пульте. Махина тряслась и ревела. И на него опустилась темнота.
Сколько он был без сознания?
Крэйн очнулся, когда что-то холодное прижалось к его лицу и телу, испуганно визжа. Он посмотрел вверх и увидел Юмба, запутавшегося в веревках и ремнях кресла.
Его первым импульсом было рассмеяться, потом он вдруг осознал: он смотрит вверх. Кресло вверху!
Крэйн, скрючившись, лежал в отсеке хрустального носа ракеты. Корабль поднялся высоко — может быть, почти до предела Роше, где заканчивается земное притяжение, но потом без управления не смог продолжать полет, повернулся и теперь падал обратно на Землю. Пилот посмотрел наружу сквозь хрусталь, и у него перехватило дыхание.
Под ним был планета размером в три луны, Но это была не его Земля, а огненный шар в черных тучах. В самой северной точке виднелось маленькое белое пятно, и прямо у него на глазах оно вдруг окрасилось красным, алым и малиновым цветом.
Холмиер оказался прав.
Крэйн застыл в носовом отсеке падающего корабля, наблюдая, как постепенно умирает пламя, не оставляя ничего, кроме толстого черного покрывала вокруг Земли. Он оцепенел от ужаса и не мог ни сосчитать, сколько погибло людей, ни понять, что прекрасная зеленая планета стала пеплом и золой. Исчезло все, что он любил и чем дорожил. Он был не в состоянии подумать об Эвелин.
Свистящий за бортом воздух что-то пробудил в нем. Оставшиеся капли рассудка подсказывали, что нужно остаться на корабле и забыть обо всем в грохоте и разрушении, но инстинкт самосохранения заставлял действовать.
Крэйн добрался до склада и стал собираться. Парашют, маленький баллон с кислородом, рюкзак с продуктами… Лишь отчасти сознавая, что делает, он оделся, пристегнул парашют и открыл люк. Юмб жалобно заскулил; хозяин взял тяжелого пса на руки и шагнул наружу.
В верхних слоях атмосферы и раньше было трудно дышать. Но из-за большой разреженности воздуха, а не из-за того, что его загрязняет пепел.
Каждый вдох — полные легкие земли, или пепла, или золы…
Много-много времени прошло с тех пор, как его погребло в золе. Когда именно — он не помнил: недели, дни или месяцы назад. Крэйн стал руками расчищать себе путь наверх из пепельной горы, которую насыпал ветер, и вскоре снова вылез на свет. Ветер стих. Пора опять ползти к морю.
Яркие воспоминания рассеялись; впереди открывались зловещие перспективы. Крэйн нахмурился. Он смутно надеялся, что, если все тщательно вспомнить, можно изменить хотя бы частицу содеянного, какую-то мелочь, и тогда все это окажется неправдой. Он думал: если все вспомнят и пожелают чего-то одновременно… Но никаких “всех” нет. Я один-единственный.
Последняя память на Земле. Последняя жизнь.
Он ползет. Локти, колено, локти, колено… Рядом с ним ползет Холмиер и очень веселится — хихикает и ныряет в серые хлопья, как счастливый морской лев.
— А зачем нам нужно к морю? — спрашивает Крэйн.
Холмиер отдувает пепельную пену.
— У нее спроси, — говорит он, вытягивая руку.
С другой стороны рядом с Крэйном ползет Эвелин — серьезно, решительно, подражая каждому его движению.
— Потому что там наш домик. Любимый, помнишь наш домик? На высокой скале. Мы поселимся там навсегда. Я находилась именно там, когда ты улетел. Теперь ты возвратишься в домик на берегу моря. Твой прекрасный полет закончен, мой дорогой, и ты вернулся ко мне. Мы будем жить вместе, вдвоем, как Адам и Ева…
— Здорово, — говорит Крэйн.
Потом Эвелин оборачивается и кричит:
— Ах, Стивен! Осторожно!
И он чувствует, как его вновь окружает опасность. Он ползет, при этом оборачивается назад на широкие серые пепельные поля — и ничего не видит. Когда он снова смотрит на Эвелин, то замечает только собственную четкую черную тень. Потом и она бледнеет: по Земле проходит световой луч.
Но ужас остался. Эвелин дважды предупредила его, а она никогда не ошибалась. Крэйн остановился, обернулся и устроился так, чтобы наблюдать. Если его действительно преследуют, он увидит, кто или что крадется сзади.
Наступила болезненная минута просветления. “Я сошел с ума, — пробилось сквозь жар и сумбур в голове. — Разложение в ноге перекинулось на мозг. Нет ни Эвелин, ни Холмиера, ни угрозы. На всем этом пространстве ни одной живой души, кроме меня; наверное, даже привидения и духи преисподней погибли в аду, окружившем планету. Нет, ничего кроме меня и моей болезни не существует. Я умираю — и когда это случится, погибнет все. Останутся только кучи безжизненного пепла”.
Но он почувствовал какое-то движение. Снова повинуясь инстинкту, Крэйн опустил голову и затаился. Он смотрел на серые равнины сквозь распухшие веки и думал, не смерть ли играет с его глазами дурную шутку. Надвигалась новая дождевая стена, и он надеялся проверить сомнения до того, как все исчезнет в дожде.
Да. Вон там. Позади, в четверти мили от него, по серой поверхности легко передвигалось что-то серо-коричневое. Сквозь далекий гул дождя был слышен шорох пепла и видны вздымающиеся маленькие облачка. Крэйн украдкой нащупал в рюкзаке револьвер, а его мозг, объятый ужасом, искал объяснение происходящему.
Нечто подобралось ближе, и Крэйн, прищурившись, вдруг все понял. Он вспомнил, как при посадке на покрытую золой Землю Юмб бился и вырывался от страха из рук.
— Ну конечно, это Юмб, — пробормотал Крэйн и встал. Собака остановилась. — Сюда, малыш, сюда! — радостно прохрипел хозяин.
Он был безумно рад — его давило одиночество, жуткое чувство, что ты один в пустоте. Теперь одиночество кончилось, кроме него есть еще кто-то. Друг, который будет его любить, общаться с ним. Снова вспыхнул огонек надежды.
— Сюда, малыш. Давай же…
Мастиф пятился от него, обнажив клыки, высунув язык. Собака отощала; ее глаза в темноте светились красным. Крэйн позвал ее еще раз, и пес зарычал, из его ноздрей вылетели клубы пепла.
“Голодный, бедняга”, — подумал Крэйн. Он сунул руку в рюкзак, и пес опять зарычал. Его хозяин вытащил плитку шоколада, с трудом снял обертку и фольгу, потом слабой рукой кинул шоколадку Юмбу. Она упала, не долетев до него. Минутное замешательство; затем собака медленно подошла и схватила пищу. Ее морда была будто посыпана пеплом. Животное непрерывно облизывалось и продолжало приближаться к Крэйну.
Он вдруг запаниковал. Внутренний голос настаивал: “Это не друг. Он не будет тебя любить и общаться с тобой. Любовь и общение исчезли с лица Земли вместе с жизнью. Не осталось ничего, кроме голода”.
— Нет, — прошептал Крэйн. — Это несправедливо, что нам нужно вцепиться друг в друга и сожрать…
Но Юмб подкрадывался все ближе, обнажив острые белые клыки. Когда Крэйн в упор посмотрел на пса, тот зарычал и сделал молниеносный прыжок.
Крэйн рукой стукнул собаку в морду, но повалился назад под тяжестью такого груза. Он закричал от страшной боли в распухшей ноге, которую пес придавил своим весом. Свободной рукой он продолжал наносить слабые удары, едва чувствуя, как зубы размалывают его левую руку. Потом он наткнулся на что-то металлическое и понял, что лежит на выпавшем револьвере. Крэйн нащупал оружие и теперь молился, чтобы оно не оказалось забито пеплом.
Когда Юмб отпустил руку и рванул его за горло, Крэйн поднял револьвер и вслепую ткнул дулом в тело собаки. Он все нажимал на курок, пока не стих шум выстрелов, и были слышны лишь щелчки. Перед ним в золе содрогался Юмб, почти разорванный пополам. Серое обагрилось темно-алым.
Эвелин и Холмиер грустно смотрят на убитое животное. Эвелин плачет, а Холмиер своим привычным жестом нервно запускает пальцы в волосы.
— Это конец, Стивен, — говорит он. — Ты убил часть самого себя. О да, ты будешь жить дальше, но не весь. Похорони тело, Стивен. Это труп твоей души.
— Не могу. Ветер развеет пепел.
— Тогда сожги его, — приказывает Холмиер.
Казалось, они помогли ему засунуть мертвую собаку в рюкзак. С их помощью он снял одежду, разложил ее под рюкзаком. Они ладонями прикрывали горящие спички, пока огонь не перекинулся на одежду, и поначалу слабое пламя затрещало и разгорелось сильнее. Крэйн ползал вокруг, охраняя костер.
Потом он повернулся и снова пополз вниз по дну моря. Теперь он был голый. Не осталось ничего из того, что было раньше, кроме трепета его маленькой жизни.
Горе было слишком велико, чтобы он мог почувствовать, как дождь яростно бьет его, или ощутить жуткую боль, опалившую почерневшую ногу до самого бедра. Он полз. Локти, колено, локти, колено… Безжизненно, механически, безразлично ко всему — к решетчатым небесам, к мрачным пепельным равнинам и даже к тусклому блеску далекой воды впереди.
Он знал, что это море — то, что осталось от старого, или новое в процессе рождения. Но это пустое, мертвое море, которое когда-нибудь выплеснется на сухой, безжизненный берег. Это будет планета камней и пыли, железа, снега, льда и воды — а жизни больше не будет. От него одного нет толку. Он — Адам, но нет Евы.
Эвелин радостно машет ему с берега. Она стоит у белого домика, ветер раздувает платье, облегающее ее стройную фигурку. Крэйн подходит ближе, девушка бежит к нему на помощь. Она не говорит ни слова — только протягивает руки и помогает приподнять его тяжелое, угнетенное болью тело.
Наконец он добрался до моря.
Оно настоящее. Даже когда Эвелин и домик исчезли, Крэйн продолжал ощущать холодную воду на своем лице. “Вот море, — думал он, — и я здесь. Адам без Евы. Надежды нет”.
Крэйн скатился еще дальше в воду. Его, истерзанного, омывали волны. Он лежал лицом вверх, глядел на высокие грозные небеса, и горечь прихлынула к горлу.
— Это неправильно! — крикнул он. — Несправедливо, что все должно погибнуть. Жизнь так красива и не должна сгинуть от сумасшествия одного безумца…
Воды тихо омывали его. Тихо… Спокойно… Море мягко укачивало, и даже смерть, подступившая к сердцу, казалась просто рукой в перчатке.
Вдруг небеса раскололись — впервые за все эти месяцы, — и Крэйн увидел звезды. Тогда он понял.
Жизнь не кончается. Она никогда не может кончиться. В его теле, в гниющих частях организма, которые качает море, — источник многих миллионов жизней. Клетки, ткани, бактерии, амебы… Бесчисленное множество жизней, которые снова зародятся в воде и будут существовать долго, когда его уже не будет.
Они будут жить на его останках. Будут кормиться друг другом. Приспособятся к новым условиям и начнут питаться минералами и кусками осадочных пород, которые смоет в новое море. Будут расти, крепнуть, развиваться. Жизнь опять выйдет на сушу. Вновь вернется старый, неизменный круговорот, который, наверное, начался с гниющих останков последнего уцелевшего после межзвездного перелета. В грядущих веках это будет повторяться снова и снова.
И Крэйн понял, что привело его к морю. Не нужно ни Адама, ни Евы. Должно быть только море — великое, дающее жизнь. Море позвало его обратно в свои глубины для того, чтобы вскоре вновь могла возникнуть жизнь, и он был доволен.
Вода мягко баюкало его. Тихо… Спокойно… Мать укачивала последнее дитя старого круговорота, которое перейдет в первого ребенка нового круга.
И Стивен Крэйн тускнеющими глазами улыбался звездам, равномерно разбросанным в небе. Звездам, еще не собравшимся в знакомые созвездия; они не соберутся еще сотню миллионов лет.
1941 
© Перевод Е.Ходос, 1994

Джек Вэнс
Умирающая Земля

Туржан Миирский

Туржан сидел в своей мастерской, вытянув ноги, прижавшись спиной и опираясь локтями на скамью. Перед ним стояла клетка; Туржан с раздражением смотрел на нее. Существо в клетке отвечало ему взглядом, значение которого понять было невозможно.
Жалкое существо — с большой головой на маленьком тщедушном тельце, со слабыми слезящимися глазами и отвислым дряблым носом. Слюнявый рот расслабленно кривился, кожа блестела розоватым воском. Несмотря на свое явное несовершенство, это был наиболее успешный продукт чанов Туржана.
Туржан встал, отыскал чашку с кашицей. Длинной ложкой поднес кашицу ко рту существа. Но тварь не приняла пищу, и кашица потекла по ее рахитичной груди.
Туржан поставил чашку, медленно отошел от клетки и вернулся на прежнее место. Целую неделю тварь отказывается есть. Неужели под ее идиотской внешностью скрывается ясное понимание ситуации и воля к самоуничтожению? И тут Туржан увидел: бело-голубые глаза закрылись, большая голова существа повисла и ударилась о пол клетки. Наступила смерть.
Туржан вздохнул и вышел из комнаты, поднялся по извилистой каменной лестнице на крышу своего замка Миир, высоко над рекой Дерной. Солнце висело низко над землей; рубиновые лучи его, тяжелые и густые, как вино, искоса освещали узловатые стволы деревьев древнего леса и ложились на покрытую дерном лесную почву. На лес быстро опускалась мягкая теплая тьма, а Туржан все стоял, размышляя о смерти своего последнего создания.
Он вспомнил многих его предшественников: существо, целиком состоящее из глаз; бескостную тварь с пульсирующей поверхностью обнаженного мозга; прекрасное женское тело, внутренности которого тянулись в питательный раствор, как ищущие корни; существо, вывернутое наизнанку… Туржан мрачно вздохнул. Его методы приводят к неудачам; его синтезу не хватает фундаментальности — главной матрицы, собирающей компоненты в единое целое.
И вот, сидя так и глядя на темнеющую землю, он вспомнил ту давнюю ночь, когда рядом с ним был Сейдж.
— В прошедших веках, — говорил Сейдж, глядя на низкую звезду, — колдунам были известны тысячи заклинаний, и волшебники осуществляли при их помощи свою волю. Сегодня, когда Земля умирает, людям осталась лишь какая-нибудь сотня заклинаний, да и те дошли до нас благодаря древним книгам… Но есть некто, по имени Панделум, который помнит все заклинания, все чары, все магические формулы, все руны, все то древнее волшебство и чародейство, которое когда-либо разрывало и формировало пространство… — И он замолчал, погрузившись в свои мысли.
— А где он, этот Панделум? — немного погодя спросил Туржан.
— Колдун живет в Эмбелионе, — ответил Сейдж, — но никто не знает, где находится эта местность.
— Как же тогда найти Панделума?
Сейдж еле заметно улыбнулся.
— В случае необходимости можно воспользоваться специальным заклинанием.
Оба помолчали, затем Сейдж снова заговорил, глядя на лес:
— Панделума можно расспросить обо всем, и Панделум ответит — если спрашивающий отслужит ему определенную службу. Только легких заданий у этого колдуна не бывает.
И Сейдж показал Туржану заклинание, которое нашел в древней папке с документами и хранил до сих пор в тайне от всего мира.
Вспомнив этот разговор, Туржан спустился в свой кабинет, длинный сводчатый зал с каменным полом, покрытым толстым красновато-коричневым ковром. Фолианты, заключавшие колдовство Туржана, лежали на длинном, черной стали, столе или в беспорядке были рассованы по полкам. Здесь были тома, собранные многими колдунами прошлого, неряшливые фолианты, оставленные Сейджем, переплетенные в кожу книги, содержащие сотни мощных заклинаний, большей частью настолько сложных, что Туржан мог держать одновременно в памяти не более четырех.
Туржан отыскал пыльную папку и, перелистывая страницы, отыскал указанное Сейджем заклинание — Призыв Неистового Облака. Он смотрел на буквы: в них горела могучая сила, рвавшаяся со страниц, будто стремясь покинуть темное одиночество книги.
Туржан закрыл папку, отправляя заклинание обратно в забвение. Он надел короткий синий плащ, подвесил к поясу меч и прикрепил к запястью амулет с рунами Лаккоделя. Потом выбрал заклинания, которые хотел захватить с собой. Он не знал, какие опасности могут его поджидать, поэтому остановил свое внимание на трех заговорах наиболее общего применения: Великолепном Призматическом Разбрызгивателе, Воровской Мантии Фандаала и на Заговоре Медленного Часа.
Он взобрался на стену своего замка и постоял под высокими звездами, вдыхая воздух древней Земли… Сколько поколений людей вдыхали этот воздух до него? Какие стоны боли пронизывали этот воздух, какие признания, смех, воинственные выкрики, вздохи…
Ночь подходила к концу. В лесу блуждал голубой огонек. Туржан смотрел на него несколько мгновений, потом распрямился и произнес Призыв Неистового Облака.
Тишина; затем шепот какого-то движения, переходящий в рев сильного ветра. Из ниоткуда выплыло белое облако и прилипло к столбу кипящего черного дыма. И из этого завихрения раздался глубокий низкий голос:
— Инструмент в твоей беспокойной власти; куда ты хочешь отправиться?
— Четыре направления, затем одно, — сказал Туржан. — Я должен быть живым доставлен в Эмбелион.
Облако завертелось, подхватило его и понесло, вращая, вверх и вдаль. Он летел в четырех направлениях, затем в одном, и наконец сильный удар выбросил Туржана из облака в далеком Эмбелионе.
Туржан встал, покачиваясь, слегка оглушенный. Постепенно пришел в себя и огляделся.
Он стоял на берегу прозрачного пруда. Под ногами росли синие цветы, а вдали виднелась роща сине-зеленых деревьев. Высоко в тумане шелестела их листва. На Земле ли находился Эмбелион? Деревья были похожи на земные, цветы знакомой формы, воздух такой же, как на Земле… Но чего-то важного не хватало. Возможно, дело в нечеткой линии горизонта, или в воздухе, непостоянном и блестящем, как вода? Самым странным, однако, было покрытое рябью небо, в котором отражались тысячи разноцветных световых столбов, которые свивались в небе в необыкновенные кружева, в драгоценную сеть. Пока Туржан смотрел, над ним пронеслись лучи золотистого, топазового, фиолетового и ярко-зеленого цвета. Теперь он видел, что цветы и деревья была лишь отражали краски неба, изменив свой цвет на оранжево-розовый и пурпурный. Потом цветы приобрели оттенок красной меди и через малиновый и темно-бордовый цвета перешли к алому, а деревья стали цвета спокойного моря.
— Неизвестная Земля, — сказал самому себе Туржан. — Нахожусь ли я в прошлом или в будущем? — Он взглянул на горизонт, и ему показалось, что это черный занавес, уходящий высоко во тьму со всех четырех сторон.
Послышался топот копыт; Туржан обернулся и увидел большую черную лошадь, летящую по берегу пруда. На лошади сидела молодая женщина с распущенными черными волосами. На ней были свободные белые брюки до колен и развевающийся желтый плащ. Одной рукой она сжимала узду, другой размахивала мечом.
Туржан осторожно отступил, увидев, что рот женщины гневно сжат, а в глазах ее горит необыкновенная ярость. Женщина натянула поводья, подняв лошадь на дыбы, и набросилась на Туржана, пытаясь ударить его мечом.
Туржан отпрыгнул и извлек собственное оружие. Когда всадница снова напала, он отразил удар и коснулся лезвием ее руки. Показалась кровь. Она удивленно отпрянула, сняла с седла лук и наложила на тетиву стрелу. Туржан прыгнул вперед, увернулся от ее меча, схватил ее за талию и стащил на землю.
Женщина яростно сопротивлялась, и Туржан боролся с ней не самым благородным образом. Наконец он заломил ей руки за спину и прошипел, переводя дыхание:
— Тише, ведьма, или я потеряю терпение и ударю тебя.
— Поступай как хочешь, — выдохнула женщина. — Жизнь и смерть — родные сестры.
— Почему ты напала на меня? — спросил Туржан. — Я ничем не оскорбил тебя.
— Ты зло, как и все в этом мире! — Гнев сжал ее горло. — Будь моя власть, я уничтожила бы эту вселенную, погрузила бы ее в полную тьму.
От удивления Туржан ослабил хватку, и пленница чуть не вырвалась. Но он схватил ее снова.
— Скажи, где я могу найти Панделума?
Девушка перестала вырываться, повернула голову и взглянула на Туржана.
— Обыщи весь Эмбелион. Я не стану тебе помогать! — с вызовом сказала она.
“Будь она более дружелюбной, — подумал Туржан, — ее можно было бы счесть очень красивой”.
— Где мне найти Панделума? — повторил Туржан, — или я использую тебя по-другому.
Женщина молчала, в глазах ее горело безумие. Потом дрожащим голосом она ответила:
— Панделум живет у ручья в нескольких шагах отсюда.
Туржан освободил ее, предусмотрительно забрав ее меч и лук.
— Если я верну тебе оружие, ты пойдешь своей дорогой с миром?
Она некоторое время смотрела на него; потом, ни слова не говоря, села на лошадь и скрылась среди деревьев.
Туржан с минуту смотрел, как она исчезает в разноцветных столбах света, потом пошел в указанном направлении. Вскоре он оказался перед длинным каменным домом, стоящим посреди парка. Когда он подошел, дверь открылась. Туржан застыл.
— Входи! — послышался голос. — Входи, Туржан Миирский!
Переступив порог, удивленный Туржан оказался в увешанной коврами комнате. Мебели в ней не было никакой, кроме небольшого дивана. Никто не вышел навстречу. В противоположной стене виднелась закрытая дверь, и Туржан направился было к ней.
— Стой, Туржан, — вновь послышался голос. — Никто не должен смотреть на Панделума. Таков закон.
Туржан, стоя посреди комнаты, обратился к невидимому хозяину.
— Вот мое дело, Панделум, — сказал он. — Уже давно я пытаюсь создать в своих чанах человека. Но каждый раз — неудача за неудачей. Мне не известно средство, которое может создать из всех компонентов единое целое. Тебе должна быть известна эта главная матрица, и я пришел к тебе за указаниями.
— Охотно помогу тебе, — сказал Панделум. — Но у этого дела есть и другая сторона. Вселенная организована благодаря симметрии и равновесию; каждый аспект существования имеет свою противоположность. Следовательно, даже в самых обычных наших делах должно соблюдаться равновесие. Я согласен помочь тебе, но и ты, в свою очередь, должен оказать мне равноценную услугу. Когда выполнишь мое небольшое задание, я научу тебя, как изготовить человека.
— В чем же будет заключаться моя услуга? — спросил Туржан.
— В земле Асколайс, недалеко от твоего замка Миир, живет человек. На шее он носит амулет из резного голубого камня. Ты должен принести этот амулет мне.
Туржан ненадолго задумался.
— Хорошо. Сделаю, что смогу. А кто этот человек?
Панделум негромко ответил:
— Принц Кандайв Золотой.
— Э, — уныло протянул Туржан. — Ты выбрал для меня не самую приятную задачу… Но я все же постараюсь выполнить твою просьбу.
— Хорошо, — ответил Панделум. — Теперь я должен проинструктировать тебя. Кандайв носит амулет под рубашкой. Когда появляется враг, принц достает его и держит на виду — это могучее оружие. Ни в коем случае не смотри на него, ни прежде, ни после того, как возьмешь, иначе последствия будут для тебя самыми печальными.
— Понял, — сказал Туржан. — А теперь я хотел бы задать вопрос — конечно, если в качестве платы за ответ мне не придется возвращать на небо Луну или выпаривать из океана случайно пролитый туда эликсир.
Панделум громко рассмеялся.
— Спрашивай, — сказал он, — и я отвечу.
Туржан задал вопрос.
— Когда я приближался к твоему жилищу, какая-то женщина в безумной ярости пыталась меня убить. Я не допустил этого, и она ушла в гневе. Кто эта женщина и почему она такая?
Голос Панделума стал довольным.
— У меня тоже есть чаны, — сказал он, — в которых я создаю различные формы жизни. Эту девушку — Т’саис — создал я, но отвлекся и допустил в процессе синтеза ошибку. Она вышла из чана со странным извращением в мозгу: все, что мы считаем прекрасным, кажется ей отвратительным и уродливым, а то, что нам кажется уродливым, для нее настолько невыносимо, что ни ты, ни я не способны этого понять. Для нее мир ужасен, а люди злобны и гнусны.
— Так вот каков ответ, — пробормотал Туржан. — Бедняга!
— А теперь, — сказал Панделум, — ты должен отправляться в Кайн: предзнаменования благоприятны… Открой эту дверь, войди и встань на руны, начертанные на полу.
Туржан выполнил указания. Следующая комната оказалась круглой, с высоким куполообразным потолком, через расположенные наверху окна просачивалось многоцветие эмбелионского неба. Когда он встал на рисунок рун, Панделум снова заговорил:
— Теперь закрой глаза, потому что я должен войти и коснуться тебя. Закрой плотно, не пытайся подглядывать!
Туржан закрыл глаза. Вскоре он услышал за собой шаги.
— Вытяни руку, — послышался голос. Туржан послушался и почувствовал в своей руке какой-то твердый предмет. — Когда выполнишь поручение, нажми на этот кристалл, и сразу вернешься ко мне. — Холодная рука легла на его плечо.
— Через мгновение ты уснешь, — сказал Панделум. — И проснешься в городе Кайн.
Руку убрали. Вокруг Туржана все потускнело. Он ждал. Воздух вокруг него наполнился звуками: лязгом, звоном множества маленьких колокольчиков, музыкой, голосами. Туржан нахмурился, сжал губы: странная суматоха для дома Панделума.
Рядом послышался женский голос:
— Взгляни, Сантанил, это человек-сова: мы веселимся, а он жмурит глаза!
Мужчина рассмеялся, потом неожиданно умолк.
— Идем. Этот парень лишился близких, он, может быть, вне себя. Идем.
Туржан осторожно открыл глаза. Ночь в белостенном Кайне, праздничная ночь. Оранжевые фонари плыли в воздухе по воле ветра. С балконов свисали цветочные гирлянды и клетки со светлячками. Улицы были полны подвыпившими людьми в пестрых костюмах самых разнообразных фасонов. Тут были и мелантинский моряк, и воин Валдаранского Зеленого легиона, и какой-то чудак, напяливший старинный шлем. На маленькой площадке украшенная цветами куртизанка с Каучикского побережья танцевала под музыку флейты танец Четырнадцати Шелковых Лап. В тени балкона юная варварка обнимала черного, как лесной дух, человка в кожаной куртке с перевязью. Они были веселы, эти люди умирающей Земли, лихорадочно веселы, потому что близилась бесконечная ночь, которая наступит, как только прощально мигнет и почернеет дряхлое красное солнце этой планеты.
Туржан смешался с толпой. В таверне он подкрепился печеньем с вином, потом направился во дворец Кандайва Золотого.
Дворец возвышался перед ним, все его окна и балконы были освещены — лорды города тоже пировали и веселились. “Если принц Кандайв полон вином и неосторожен, — подумал Туржан, — это сделает мою задачу не слишком трудной. Но меня могут узнать: в Кайне многие меня знают”. Поэтому он соткал из заклинания Воровскую Мантию Фандаала и исчез с глаз людей.
Через аркаду он проскользнул в большой салон, где лорды Кайна веселились так же безудержно, как и толпы на улицах. Туржан шел по радуге из шелка, велюра, сатина и с интересом смотрел по сторонам. На террасе толпа зрителей глазела, как в бассейне плещется пара ручных деодандов с кожей, как намасленный агат. Другие бросали дротики в распятое на стене тело молодой ведьмы с Кобальтовых гор. В альковах украшенные цветами девушки дарили любовь сопящим старикам, и повсюду лежали вялые тела одурманенных сонным порошком. Но принца Кандайва нигде не было. Туржан осмотрел дворец, комнату за комнатой, пока наконец в последней не увидел высокого золотобородого принца, лежавшего на кушетке с зеленоглазой девушкой-ребенком в маске, с окрашенными светло-зеленой краской волосами.
Интуиция или колдовство предупредили Кандайва, и когда Туржан скользнул в комнату сквозь пурпурный занавес, Кандайв вскочил на ноги.
— Иди! — приказал он девушке. — Быстро из комнаты! Где-то поблизости беда, и я должен уничтожить ее магией!
Девушка торопливо выбежала. Кандайв поднес руку к шее и извлек амулет.
Но Туржан заслонил рукой глаза.
Кандайв произнес мощное заклинание, прекращавшее в ограниченном пространстве действие любого волшебства. Мантия Туржана перестала действовать, и он стал видимым.
— Туржан Миирский воровски пробрался в мой дворец! — с недоброй усмешкой сказал Кандайв.
— Я принес тебе на своих губах смерть, — заговорил Туржан. — Повернись спиной, Кандайв, или я произнесу заклятие и проткну тебя своим мечом!
Кандайв сделал вид, что повинуется, но неожиданно произнес заклятие, окружившее его Всемогущей Сферой.
— Сейчас я вызову охрану, Туржан, — презрительно захохотал он, — и тебя бросят в бассейн к деодандам.
Кандайв не знал, что лента на запястье Туржана исписана могучими рунами, уничтожающими всякое колдовство. Все еще защищаясь от амулета рукой, Туржан прошел сквозь Сферу. Кандайв от неожиданности прикусил язык.
— Зови охрану, — спокойно сказал ему Туржан. — Она найдет здесь продырявленное тело.
— Твое тело, Туржан! — воскликнул Кандайв и произнес новое заклинание. И тут же со всех сторон в Туржана ударили огненные струи Великолепного Призматического Разбрызгивателя. Кандайв с волчьей усмешкой следил за этим яростным ливнем, но она быстро сменилась гримасой ужаса. На расстоянии дюйма от кожи Туржана стрелы огня превращались тысячи дымных облачков.
— Повернись спиной, Кандайв, — приказал Туржан. — Твое волшебство бессильно против рун Лаккоделя.
Но Кандайв сделал шаг к скрытой в стене пружине.
— Стой! — воскликнул Туржан. — Еще один шаг, и мой Разбрызгиватель разорвет тебя на тысячи кусков!
Кандайв сразу остановился. В бессильном гневе он повернулся спиной к Туржану, и тот протянул руку и сорвал с шеи принца амулет. Амулет, казалось, пополз по его руке, сквозь пальцы просвечивало что-то голубое. Мозг Туржана затуманился, на мгновение он услышал множество жадных голосов… Потом зрение его прояснилось. Он попятился от принца, засовывая амулет в сумку. Кандайв спросил:
— Могу я теперь обернуться?
— Когда хочешь, — ответил Туржан, закрывая сумку. Кандайв, видя, что Туржан отвлекся, незаметно подошел к стене и положил руку на пружину.
— Туржан, — сказал он, — ты проиграл. Прежде чем ты произнесешь хотя бы звук, я открою люк в полу и ты упадешь в глубокий колодец. Спасут ли тебя тогда твои заклинания?
Туржан застыл, не отрывая взгляд от красно-золотого лица Кандайва. Потом глуповато опустил глаза.
— Ах, Кандайв, — в беспокойстве сказал он, — ты перехитрил меня. Если я верну амулет, ты меня отпустишь?
— Брось амулет к моим ногам, — издевательски сказал Кандайв. — И сними с запястья руны Лаккоделя. Тогда я подумаю, проявить ли к тебе милосердие.
— Снять руны? — Туржан заставил себя говорить жалобно.
— Руны или жизнь!
Туржан сунул руку в сумку и схватил кристалл, который дал ему Панделум. Он вытащил кристалл и поднес его к рукояти своего меча.
— Нет, Кандайв, — сказал он. — Я раскрыл твою хитрость. Ты хочешь испугать меня и заставить сдаться. Я отказываю тебе!
Кандайв пожал плечами.
— Тогда умри, — и нажал пружину. Пол разошелся, и Туржан исчез в пропасти. Но когда Кандайв сбежал вниз, чтобы посмотреть на тело Туржана, он ничего не нашел и остаток ночи провел в дурном расположении духа, мрачно размышляя над стаканом вина.
…Туржан вновь оказался в круглой комнате дома Панделума. На его плечи сквозь высокие окна падали многоцветные лучи с неба Эмбелиона — сапфировосиний, желтый, кроваво-красный. В доме было тихо. Туржан сошел с изображения руны на полу, беспокойно посматривая на дверь: как бы Панделум, не знающий о его появлении, не вошел в комнату.
— Панделум! — позвал он. — Я вернулся!
Ответа не было. В доме сохранялась глубокая тишина. Туржан хотел бы оказаться на открытом воздухе, где не так сильно пахнет колдовством. Он посмотрел на двери: одна вела к выходу, другая — он не знал куда. Дверь справа должна вести к выходу. Он положил руку на затвор, чтобы открыть ее. Но остановился. А если он ошибется и увидит Панделума? Не лучше ли подождать здесь?
Тут он нашел решение. Стоя спиной к двери, он распахнул ее.
— Панделум! — позвал он.
Сзади послышался негромкий прерывистый звук, как будто затрудненное дыхание. Неожиданно испугавшись, Туржан вернулся в круглую комнату и закрыл дверь.
Он решил набраться терпения и сел на пол.
Из соседней комнаты послышался крик.
— Туржан, ты здесь?
Туржан вскочил на ноги.
— Да, я вернулся с амулетом.
— Быстро, — задыхаясь произнес голос, — зажмурься, повесь амулет себе на шею и войди.
Туржан, подгоняемый нетерпением, звучавшим в голосе, закрыл глаза и повесил амулет себе на грудь. Нащупав дверь, он распахнул ее.
На мгновение воцарилась полная тишина, затем — ужасный вопль, дикий и злобный. Могучие крылья ударили по воздуху, послышался свист и скрежет металла. Среди дикого рева волна холодного воздуха ударила в лицо Туржану. Еще свист — и все затихло.
— Благодарю тебя, — послышался спокойный голос Панделума. — Редко мне приходилось испытывать такое напряжение, а без твоей помощи мне не удалось бы прогнать бы это адское создание.
Рука сняла амулет с шеи Туржана. Через несколько мгновений молчания снова прозвучал отдаленный голос Панделума:
— Можешь открыть глаза.
Туржан послушался. Он находился в магической лаборатории Панделума. Среди прочего оборудования там стояли и чаны, такие же, как и у него.
— Не стану благодарить тебя, — сказал Панделум. — Но чтобы сохранить симметрию, я тоже сослужу тебе службу. Я не только научу тебя правильно работать с чанами, но и покажу многое другое.
Так Туржан стал учеником Панделума. Весь день и большую часть многоцветной эмбелионской ночи работал он под невидимым руководством Панделума. Он познал тайну возвращения молодости, множество древних заговоров и странное абстрактное учение, которое Панделум называл математикой.
— В этом инструменте, — говорил Панделум, — заключена вся Вселенная. Сам по себе он пассивен и не принадлежит к колдовству, но способен разъяснить любую проблему, любую фазу бытия, все тайны времени и пространства. Твои заговоры и руны основаны и закодированы в соответствии с великой мозаикой магии. Мы не можем осознать рисунок этой мозаики; наши знания дидактические, эмпирические и случайные. Великий маг Фандаал глубже других проник в этот рисунок и потому смог сформулировать множество заклинаний, которые носят теперь его имя. Я много веков прилагал усилия, чтобы расшифровать эту мозаику, но пока мне это не удалось. Тот, кто расшифрует ее, постигнет и всю магию. Он станет магом, могущество которого непредставимо.
Туржан продолжал свои занятия и постиг много простейших уравнений.
— Я нахожу в них удивительную красоту, — сказал он Панделуму. — Математика не наука, это искусство! Уравнения распадаются на элементы, расположенные в точной симметрии, многосложной, но всегда кристально ясной. Но большую часть времени Туржан проводил у чанов и под руководством Панделума добился мастерства, которого искал. Чтобы разнообразить свой досуг, он создал девушку экзотической внешности, которую назвал Флориелла. В его память запали волосы девочки, которую он видел ночью у Кандайва, и он дал своему созданию светло-зеленые волосы. Кожа у нее была кремового цвета, а глаза большие и зеленые. Туржан испытал большую радость, когда она, влажная и совершенная, вышла из чана. Она быстро обучалась и скоро уже умела разговаривать с Туржаном. Характер у нее был задумчивый и мечтательный, она ни о чем не заботилась, а бродила по лугам или молча сидела у реки. Но Флориелла была приятной девушкой, и ее мягкие манеры забавляли Туржана.
Но однажды из леса выехала на лошади Т’саис со стальными глазами, срубая мечом головки цветов. Ей на глаза попалось невинное создание Туржана, и Т’саис, восклицая: “Зеленоглазая женщина, твоя внешность ужасает меня, смерть тебе!”, разрубила Флориеллу, словно это был цветок на обочине.
Туржан, услышав топот копыт, вовремя вышел из мастерской и был свидетелем этого убийства. Он побледнел от ярости, и заклинание мучительной пытки готово было сорваться с его губ. Но тут Т’саис увидела и прокляла его, и он понял, как она несчастна, какой сильный дух заставляет ее отрицать свою судьбу и держаться за жизнь. Чувства боролось в его груди, и наконец он позволил Т’саис уехать. Он похоронил Флориеллу на речном берегу и постарался в напряженной работе забыть о ней.
Через несколько дней он поднял голову от стола.
— Панделум, где ты?
— Что тебе нужно, Туржан?
— Ты упоминал, что когда создавал Т’саис, ошибка извратила ее мозг. Я хочу создать подобную ей, но со здоровым разумом и духом.
— Как хочешь, — равнодушно ответил Панделум и сообщил Туржану параметры, необходимые для эксперимента.
И Туржан создал сестру Т’саис. Он день за днем следил, как возникает в чане то же стройное тело, те же гордые черты.
Когда настало время и в чане села девушка с глазами, горящими радостью жизни, у Туржана перехватило дыхание и он поспешил помочь ей выйти.
Она стояла перед ним, влажная и нагая, двойник Т’саис. Но если лицо Т’саис было искажено ненавистью, на этом лице царили мир и покой; если глаза Т’саис горели злобой, эти сияли как звезды воображения.
Туржан стоял, дивясь совершенству своего создания.
— Твое имя будет Т’саин, — сказал он, — и я уже знаю, что ты станешь частью моей жизни.
Он отказался от всего, чтобы учить Т’саин, и она училась с поразительной быстротой.
— Скоро мы вернемся на Землю, — говорил он ей, — в мой дом у большой реки в зеленой стране Асколайс.
— А небо Земли тоже полно цветами? — спрашивала она.
— Нет, — отвечал он. — Небо Земли бездонно голубое, и по нему движется древнее красное солнце. Когда наступает ночь, загораются звезды; их рисунку я тебя научу. Эмбелион прекрасен, но Земля более обширна, и горизонты ее далеко уходят в загадочное. Как только захочет Панделум, мы вернемся на Землю.
Т’саин любила плавать в реке, и Туржан иногда приходил с ней поплескаться или мечательно побросать камни в воду. Он предупредил ее о Т’саис, и девушка пообещала быть осторожной.
Но однажды, когда Туржан готовился к возвращению, она далеко ушла по лугу, замечая только игру лучей в небе, величавость высоких деревьев, цветы под ногами; она смотрела на мир с тем удивлением, которое свойственно только недавно появившимся из чанов. Она прошла несколько невысоких холмов и через темный лес, в котором нашла холодный ручей. Она попила, погуляла по берегу и вскоре увидела какое-то жилище.
Дверь была открыта, и Т’саин заглянула, чтобы узнать, кто здесь живет. Но дом был пуст, а единственной мебелью оказался травяной матрац, стол и полка с корзиной орехов и несколькими предметами из дерева и олова.
Т’саин уже хотела уйти, но тут услышала зловещий топот копыт, приближавшийся, как судьба. Перед ней остановилась черная лошадь. Вспомнив предупреждение Туржана, Т’саин попятилась. Но Т’саис уже спешилась и шла к ней с мечом наготове. Она подняла его для удара, и тут их взгляды встретились. Т’саис в удивлении остановилась.
Такое зрелище способно возбудить любой мозг: прекрасные девушки, совершенно одинаковые, одетые в одинаковые белые брюки, с одинаковыми глазами и распущенными волосами, с одинаковыми стройными телами. Но на лице одной ненависть к каждому атому во Вселенной, а у другой на лице написана любовь к этому миру.
Т’саис обрела дар речи.
— Кто ты, ведьма? У тебя моя внешность, но ты — не я. Или на меня снизошло благословение безумия и затуманило зрелище этого мира?
Т’саин покачала головой.
— Я Т’саин. Ты моя сестра, Т’саис. Поэтому я должна любить тебя, а ты должна любить меня.
— Любить? Я ничего не люблю. Я убью тебя и тем самым сделаю мир лучше, в нем на одно зло станет меньше. — И она опять подняла свой меч.
— Нет! — с болью воскликнула Т’саин. — Почему ты хочешь погубить меня? Что я тебе сделала плохого?
— Ты делаешь плохое самим своим существованием и ты оскорбила меня, насмехаясь над моей отвратительной внешностью.
Т’саин рассмеялась.
— Отвратительной? Нет. Я прекрасна, потому что Туржан говорит так. А значит, прекрасна и ты.
Лицо Т’саис застыло, как мраморное.
— Ты смеешься надо мной.
— Нет. Ты на самом деле прекрасна.
И Т’саис опустила свой меч. Лицо ее стало задумчиво.
— Красота? Что такое красота? Может, я слепа, может, враг исказил мое зрение? Скажи, как понять красоту?
— Не знаю, — ответила Т’саин. — Мне это кажется ясным. Разве игра цветов на небе не прекрасна?
Т’саис в изумлении подняла взгляд.
— Вот это резкое свечение? Все эти цвета вызывают во мне лишь отвращение.
— Посмотри, как прекрасны цветы, какие они хрупкие и очаровательные.
— Это паразиты, у них отвратительный запах.
Т’саин изумилась.
— Не знаю, как объяснить красоту. Ты, похоже, ни в чем не видишь радости. Разве тебе ничего не приносит удовлетворения?
— Только убийство и уничтожение. Только они прекрасны.
Т’саин нахмурилась. “Я бы назвала это злым взглядом на мир, — подумала она.”
— И ты в это веришь?
— Я убеждена в этом.
Т’саис задумалась.
— Откуда мне знать, как действовать? Я была уверена в своей правоте, а ты говоришь, что я приношу только зло.
Т’саин пожала плечами.
— Я мало жила, и у меня нет мудрости. Но я знаю, что все имеет право на жизнь. Туржан лучше объяснит это тебе.
— А кто такой Туржан? — спросила Т’саис.
— Он очень хороший человек, — ответила Т’саин, — и я люблю его. Скоро мы отправимся на Землю, где небо глубокого синего цвета.
— Земля… А если я отправлюсь с вами на Землю, найду ли я там красоту и любовь?
— Может быть. У тебя есть разум, чтобы понять красоту, и красота, чтобы привлечь любовь.
— Тогда я больше не буду убивать, как бы отвратительно мне ни было. Я попрошу Панделума отправить меня на Землю.
Т’саин сделала шаг вперед, обняла сестру и поцеловала ее.
— Я всегда буду любить тебя, — просто сказала она.
Лицо Т’саис застыло. “Рви, режь, руби”, — говорил ее мозг, но в ее теле, в каждой его частице нарастал поток удовольствия. Она неумело улыбнулась.
— Ну… я тоже люблю тебя, сестра. Больше я не убиваю, и я найду и познаю на Земле красоту… или умру…
Т’саис села на лошадь и отправилась на Землю в поисках любви и красоты.
Т’саин стояла в дверях, глядя, как уезжает в многоцветье ее сестра. Сзади послышался крик, и появился Туржан.
— Т’саин! Эта бешеная ведьма обидела тебя? — Он не дождался ответа. — Довольно! Я убью ее заклинанием, чтобы она не могла больше причинить никому боль!
И он собрался уже произнести Заклинание Огня, но Т’саин рукой зажала ему рот.
— Нет, Туржан, не нужно! Она обещала больше не убивать. Она уходит на Землю в поисках всего того, что не может найти в Эмбелионе.
И Туржан и Т’саин вместе смотрели, как Т’саис растворяется в многоцветьи луга.
— Туржан, — сказала Т’саин.
— Что?
— Когда мы будем на Земле, ты найдешь мне черную лошадь, как у Т’саис?
— Найду, — со смехом ответил Туржан, и они пошли к дому Панделума.

Волшебник Мазириан

В глубокой задумчивости волшебник Мазириан брел по своему саду. Ветви деревьев, увешанные красивыми, но ядовитыми плодами, склонялись над ним, цветы раболепно опускали головки при его приближении. Тусклые, как агаты, глаза мандрагор в дюйме над землей следили за его обутыми в черное ногами. Таков был сад Мазириана — три террасы, полные странной и удивительной жизнью. Некоторые растения непрерывно меняли расцветку; на других цветы пульсировали, как морские анемоны, пурпурные, зеленые, лиловые, розовые, желтые. Здесь росли деревья с кроной как парашюты из перьев, деревья с прозрачными стволами, увитыми красными и желтыми лианами, деревья с листвой как металлическая фольга: каждый лист из другого металла — меди, серебра, синего тантала, бронзы, зеленого иридия. Цветы, подобно воздушным шарам, вздымались вверх над блестящими зелеными листьями; куст, покрытый тысячами цветов-флейт, и каждая флейта негромко играла музыку древней Земли — музыку, напоминавшую о рубиново-красном солнечном свете, о воде, сочащейся сквозь чернозем, о ленивых ветерках. А за рокваловой изгородью деревья дикого леса образовывали загадочную стену. В этот умирающий час земной жизни ни один человек не мог похвастать, что знает все ее лесные долины, прогалины, просеки, поляны, все лощины и впадины, все уединенные ущелья, руины павильонов, все сады и парки в солнечных пятнах, овраги и холмы, многочисленные ручьи и ручейки, пруды, луга, чащи, заросли и скалистые выступы.
Мазириан шел по саду, и лицо его хмурилось в задумчивости. Шел он медленно, руки сцепил за спиной. Существовало нечто, внушившее ему удивление, сомнение и великое желание, — прекрасная женщина, живущая в лесу. Она, смеясь, приходила к изгороди, всегда настороженная, верхом на черной лошади с глазами как золотые кристаллы. Много раз пытался Мазириан захватить ее; всегда лошадь уносила ее от его разнообразных приманок, засад и заклинаний.
Болезненный крик заполнил сад. Мазириан, ускорив шаг, обнаружил крота, который жевал ствол гибрида растения с животным. Мазириан убил нарушителя, и крик сменился порывистым дыханием. Мазириан погладил пушистые листья, и красный рот растения засвистел, выражая этим свою радость.
Потом растение произнесло: “К-к-к-к-к-к-к”. Мазириан наклонился, поднес трупик зверька к красному рту. Послышался сосущий звук и маленькое тело скользнуло в подземный желудочный пузырь. Растение булькнуло, отрыгнув. Мазириан с удовольствием смотрел на него.
Солнце низко висело в небе, такое тусклое и больное, что видны были звезды. Мазириан почувствовал, что на него смотрят. Это, должно быть, та женщина из леса: именно так она тревожила его и раньше. Он остановился, пытаясь определить, откуда исходит взгляд.
Колдун быстро выкрикнул заклятие обездвиживания. У его ног неподвижно застыло растение-животное, большой зеленый мотылек, прервав полет, заскользил на землю. Волшебник обернулся. Вот она, на краю леса, ближе, чем когда-либо раньше. Она не шевельнулась при его приближении. Глаза Мазириана засверкали. Он приведет ее в свой дом и посадит в тюрьму из зеленого стекла. Он испытает ее мозг огнем, холодом, болью и радостью. Она будет подносить ему вино и делать восемнадцать соблазнительных движений при свете желтых ламп. Может быть, она шпионит за ним; если это так, Мазириан немедленно об этом узнает. Ни одного человека он еще не называл своим другом. Другом ему был только сад.
Вот колдун уже в двадцати шагах от женщины. И тут раздался топот копыт, она развернула свою вороную лошадь и ускакала в лес.
Волшебник в гневе сорвал плащ. У нее была защита — противозаклятие, охранная руна! К тому же она всегда появлялась, когда он не был готов к преследованию. Он всматривался в смутную лесную глубину, видел, как белое тело скользнуло сквозь столб солнечного света, увидел черную тень лошади — и все исчезло… Может, она ведьма? Приходила ли она по собственному желанию или, что более вероятно — ее послал неведомый враг? Если это так, то кто же руководит ею? Принц Кандайв Золотой из Кайна, у которого Мазириан выманил тайну возвращения молодости? Или астролог Азван? А может, Туржан? Хотя Туржан вряд ли… Лицо Мазириана просветлело от приятных воспоминаний и он отбросил эту мысль. Азвана он по крайней мере может испытать. Волшебник направился в свою мастерскую, подошел к столу, на котором стоял хрустальный куб, окруженный красно-голубым ореолом. Из ящика извлек бронзовый гонг и серебряный молоток. Ударил по гонгу, и густой сочный звук поплыл по комнате. Он ударил снова и снова. В голубизне хрусталя проступило лицо Азвана, покрытое каплями пота от боли и ужаса.
— Не бей в гонг, Мазириан! — воскликнул Азван. — Пожалей мою жизнь, не бей!
Мазириан остановился, высоко держа руку с молотком.
— Ты шпионишь за мной, Азван? Ты послал женщину, чтобы украсть гонг?
— Не я, хозяин, не я! Я слишком боюсь тебя.
— Ты должен предоставить мне эту женщину, Азван, я настаиваю.
— Невозможно, хозяин: я не знаю, кто она.
Мазириан сделал движение, как будто хотел ударить. Азван испустил такой поток униженных просьб, что Мазириан с отвращением отбросил молоток и убрал гонг на место. Лица Азвана медленно растаяло, и хрустальный куб снова опустел.
Мазириан погладил подбородок. Очевидно, он должен сам захватить девушку. Позже, когда на лес опустится темная ночь, он поищет в книгах заклинания, которые защитят его на полных опасностей лесных полянах. Это будут заклинания, полные яда и разрушительной силы такой мощности, что любое из них устрашит обычного человека или даже сведет его с ума. Мазириан, благодаря своему долгому опыту, мог хранить в памяти одновременно четыре самых сильных или шесть менее страшных заклинаний.
Он мысленно отложил свой план и направился к длинному чану, купавшемуся в свете зеленых ламп. В прозрачном растворе лежало тело человека, мертвенное в зеленом свете, но физически исключительно сильное и совершенное. Ясное, с холодными жесткими чертами лицо, золотистые волосы.
Мазириан смотрел на это существо, которое сам вырастил из единственной клетки. Его творению не хватало только разума, но колдун не знал, как снабдить разумом этого человека. Туржан Миирский владел этим знанием, но отказывался разделить с Мазирианом эту свою тайну.
Мазириан рассматривал существо в чане. Совершенное тело — разве в нем не должен жить организованный и гибкий ум? Он узнает это. Он привел в действие приспособление, выпускающее из чана жидкость, и вскоре тело уже лежало на воздухе. Мазириан сделал инъекцию в шейную артерию. Тело дернулось, глаза открылись, мигнули. Мазириан отвел прожектор.
Существо в чане слабо пошевелило руками и ногами, как будто не догадываясь об их назначении. Мазириан внимательно смотрел; возможно, он все же случайно правильно синтезировал мозг.
— Сядь! — приказал Мазириан.
Существо сосредоточило на нем взгляд, мышцы его рефлекторно напряглись, оно хрипло заревело, выпрыгнуло из чана и вцепилось Мазириану в горло. Несмотря на всю силу Мазириана, существо легко удерживало его и трясло, как куклу.
Невзирая на все свое колдовство, Мазириан был беспомощен. Гипнотическое заклинание он истратил, и теперь в его мозгу не было ничего другого. И в любом случае он не мог произнести ни звука: безумец крепко сжимал его горло.
Рука Мазириана упала на свинцовую бутыль, и он ударил существо по голове. Безмозглое создание упало на пол.
Мазириан, еще не совсем разочаровавшись, изучал тело у своих ног. Координация движений прекрасная. Он растворил в реторте белый порошок и, приподняв золотую голову, влил жидкость в расслабленный рот. Человек зашевелился, открыл глаза, приподнялся на локте. Безумное выражение покинуло его лицо, но Мазириан напрасно искал в нем след разума. Глаза были пусты, как у ящерицы.
Волшебник раздраженно покачал головой. Он подошел к окну, и его профиль четко отразился в овальном стекле… Опять Туржан? Даже при самых страшных пытках Туржан не выдал своей тайны. Мазириан сухо скривил рот. Может, если добавить к коридору в лабиринте еще один угол…
Солнце опустилось, и сад Мазириана потускнел. Распустились бледные ночные цветы, и серые мотыльки начали перелетать от цветка к цветку. Мазириан раскрыл люк в полу и спустился по каменным ступеням. Вниз, вниз, вниз… Наконец показался идущий под прямым углом коридор, освещенный вечными желтыми лампами. Слева располагались его грибницы, справа — крепкая дверь из дуба и железа, запертая на три замка. А впереди каменные ступени продолжали спускаться, теряясь во тьме.
Мазириан открыл все три замка, широко распахнул дверь. Комната за нею была пуста, если не считать каменного пьедестала, на котором стоял ящик с стеклянной крышкой. В ящике, по существу квадратном лабиринте, беговой дорожке с четырьмя углами, двигались два маленьких существа, одно преследующее, другое спасающееся. Хищник — маленький дракон с яростными красными глазами и клыкастой пастью. Он, покачиваясь, двигался по коридору на шести расплющенных лапах, размахивая при этом хвостом. Другое существо было вполовину меньше дракона — крошечный человек с сильным телом, совершенно обнаженный, с медной лентой на голове поверх длинных черных волос. Он двигался чуть быстрее преследователя, который продолжал безжалостную погоню, используя при этом всю свою хитрость, повороты назад, засады за углом, на случай если человек неосторожно покажется. Но сохранивший постоянную настороженность человек был способен оставаться вне досягаемости клыков. Этим человеком был Туржан, которого Мазириан предательски захватил несколько недель назад, уменьшил в размерах и заключил в эту тюрьму. Мазириан с удовольствием смотрел, как рептилия метнулась к расслабившемуся на мгновение человеку; тот отпрыгнул, и когти скользнули на расстоянии миллиметра от его кожи. Мазириан подумал, что пора дать обоим пленникам отдохнуть и подкормить их. Он опустил перегородку, разделившую коридор надвое и изолировавшую человека от зверя. Обоим дал мяса и мисочку воды.
Туржан без сил опустился на пол.
— Ага, — сказал Мазириан, — ты устал. Хочешь отдохнуть?
Туржан молчал, закрыв глаза. Все утратило для него смысл. Единственной реальностью оставался серый коридор и бесконечное бегство. Через непостижимые интервалы приходила пища и несколько часов отдыха.
— Вспомни голубое небо, — сказал Мазириан, — ночные звезды, вспомни свой замок Миир на берегу Дерны; подумай о том, как приятно свободно побродить по лугу!
Лицо Туржана дернулось.
— Подумай, ведь ты мог бы растоптать этого дракона!
Туржан поднял голову.
— Я предпочел бы растоптать тебя, Мазириан!
Мазириан безмятежно продолжил:
— Объясни, как ты наделяешь создания своих чанов разумом. Говори, и будешь свободен.
Туржан рассмеялся. В смехе его звучало безумие.
— Сказать тебе? А что потом? Ты тут же сваришь меня в кипящем масле.
Тонкий рот Мазириана раздраженно скривился.
— Жалкий человек, я знаю, как заставить тебя заговорить. Даже если бы твой рот был набит, залеплен воском и запечатан, ты все равно стал бы говорить. Завтра я возьму из твоей руки нерв и вдоль всей его длины протяну жесткую ткань.
Маленький Туржан, вытянув ноги вдоль коридора, отпил воды и ничего не сказал.
— А сегодня вечером, — с рассчитанной злобностью сказал Мазириан, — я добавлю в лабиринт еще один угол и превращу коридор в пятиугольник.
Туржан помолчал, глядя через стеклянную перегородку на своего врага. Потом медленно отпил еще глоток воды. При пяти углах у него будет меньше возможности увернуться от чудовища.
— Завтра, — сказал Мазириан, — тебе понадобится все твое проворство. — Тут ему в голову пришла еще одна мысль. — Но я избавлю тебя от этого, если ты поможешь мне решить одну проблему.
— В чем твое затруднение, Мазириан?
— Мое воображение преследует образ женщины, и я поймаю ее. — Глаза Мазириана затуманились. — Во второй половине дня она подъезжает к ограде моего сада на большой черной лошади — ты знаешь ее, Туржан?
— Нет, Мазириан, — Туржан отпил еще воды.
Мазириан продолжал:
— У нее достаточно колдовства, чтобы отвратить Второй Гипнотический Заговор Фелоджуна. А может, у нее есть какая-то защитная руна. Когда я приближаюсь, она убегает в лес.
— И что же? — спросил Туржан, отщипывая мясо, данное Мазирианом.
— Кто эта женщина? — спросил Мазириан, глядя поверх своего длинного носа на крошечного пленника.
— Откуда мне знать?
— Я должен захватить ее, — задумчиво сказал Мазириан. — Какие заклинания, какие чары могут мне помочь?
— Освободи меня, Мазириан, и, даю тебе слово Избранного Иерарха Марам-Ора, я доставлю тебе эту девушку.
— Как ты это сделаешь? — подозрительно спросил Мазириан.
— Буду преследовать ее по лесу со своими лучшими Живыми Башмаками и пригоршней заклятий.
— Тебе повезет не больше, чем мне, — возразил Мазириан. — Я освобожу тебя, когда узнаю все о твоем синтезе существ в чанах. Я сам буду преследовать женщину.
Туржан опустил голову, чтобы Мазириан не мог прочесть выражения его глаз.
— А как же я, Мазириан? — спросил пленник спустя какое-то время.
— Тобой я займусь, когда вернусь.
— А если ты не вернешься?
Мазириан погладил подбородок и улыбнулся, обнажив ровные белые зубы.
— Дракон уже давно пожрал бы тебя, если бы не твой проклятый секрет.
Волшебник поднялся по лестнице. Полночь застала его в кабинете, он рылся в переплетенных в кожу фолиантах и в пыльных папках… Некогда магам было известно больше тысячи рун, заговоров, заклинаний и проклятий. Просторы Великого Мотолама: Асколайс, Айд Каучикский, Южный Олмери, земля Падающей Стены на востоке — кишели колдунами всех разновидностей. Их главой был Архинекромант Фандаал. Сотню заклятий Фандаал сформулировал лично, хотя ходили слухи, что когда он над ними работал, в уши ему нашептывали демоны. Понтецилла Благочестивый, правитель Великого Мотолама, подверг Фандаала пытке и после ужасной ночи мучений убил его, объявив колдовство вне закона. Колдуны Великого Мотолама разбежались, как жуки при свете; их наука рассеялась и была забыта, и теперь, в эти смутные времена, когда солнце состарилось, варварство охватило Асколайс и белый город Кайн наполовину уже лежал в развалинах, теперь лишь немногим более ста заговоров сохранились в памяти людей. Из них Мазириан имел доступ к семидесяти трем и постепенно, при помощи различных уловок и торговли, пытался овладеть и остальными.
Мазириан сделал выбор и с большими усилиями поместил в свой мозг сразу пять заклятий: Вращатель Фандаала, Второй Гипнотический Заговор Фелоджуна, Великолепный Призматический Разбрызгиватель, Чары Неистощимого Питания и Заклятие Всемогущей Сферы. Завершив работу, Мазириан выпил вина и отправился спать.
На следующий день, когда солнце висело низко, Мазириан вышел на прогулку в сад. Ему пришлось ждать недолго. Не успел он освободить от земли корни лунной герани, как негромкий шум и топот подсказали ему, что объект его вожделений рядом.
Она прямо сидела в седле, молодая женщина с великолепной фигурой. Мазириан медленно наклонился, чтобы не спугнуть ее, сунул ноги в Живые Башмаки и закрепил их под коленями.
Он распрямился.
— Эй, девушка, — крикнул он, — ты снова пришла. Почему ты приходишь сюда по вечерам? Тебе нравятся розы? Они ярко-красные, потому что в их лепестках живая кровь. Если ты сегодня не убежишь от меня, я подарю тебе одну.
Мазириан сорвал розу с задрожавшего куста и направился к девушке, борясь со своими Живыми Башмаками. Не успел он сделать и четырех шагов, как женщина сжала коленями бока лошади и поскакала в лес.
Мазириан полностью оживил свои башмаки. Они сделали большой прыжок, затем другой, и охота началась.
Так Мазириан вошел в легендарный лес. Повсюду изгибались, поддерживая тяжелое лиственное одеяние, мшистые стволы. В просветах между ветвями лучи солнца бросали алые пятна на дерн. В тени росли цветы с длинными стеблями и хрупкие грибы; в эту эпоху увядания Земли природа стала мягкой и расслабленной.
Мазириан в своих Живых Башмаках с большой скоростью прыгал по лесу, но черная лошадь, бегущая без напряжения, держалась от него на порядочном расстоянии.
Несколько лиг проскакала женщина. Черные волосы летели за ней, как знамя. Она часто оглядывалась через плечо, и Мазириан видел, как во сне, ее лицо. Но вот она склонилась к спине лошади, та поскакала быстрее и скоро скрылась из виду. Мазириан продолжал погоню, ориентируясь по следу на влажной почве.
Жизнь начала уходить из Живых Башмаков: они слишком долго двигались на большой скорости. Огромные прыжки становились короче и тяжелее, но шаг лошади, видный по ее следу, тоже замедлился. Вскоре Мазириан оказался на лугу и увидел щиплющую траву одинокую лошадь. Мазириан застыл. Перед ним открывался весь луг. Туда вел ясный след лошади, но человеческого следа, ведущего с луга, не было. Значит женщина спешилась где-то позади колдуна, и он не знал, где именно. Волшебник направился к лошади, но та с ржанием ускакала в лес. Мазириан не пытался ее преследовать, он обнаружил, что его Башмаки вяло и расслабленно висят на ногах. Они умерли.
Он отпихнул их в сторону, проклял этот день и свою неудачу. Потрясая плащом, со злобным выражением лица, он двинулся назад по следу.
В этом районе леса часто встречались выступы черных и зеленых базальтовых скал, предвестники утесов над рекой Дерной. На одной из таких скал Мазириан увидел маленького зеленокожего человечка верхом на стрекозе. Он был одет во что-то вроде полупрозрачного кафтана и вооружен копьем, вдвое длиннее его самого.
Мазириан остановился. Твк-человек флегматично смотрел на него.
— Не видел ли ты женщину моей расы, проходившей здесь, твк-человек?
— Я видел такую женщину, — ответил твк-человек после некоторого размышления.
— А где ее можно найти?
— А что я получу за информацию?
— Соль — столько, сколько сможешь унести.
Твк-человек взмахнул своим копьем.
— Соль? Нет. Лайан-Странник дает вождям данданфлоров достаточно соли для всего племени.
Мазириан представлял себе службу, за которую разбойник-трубадур платит солью. Твк-люди, бысто летящие на своих стрекозах, видели все, что происходит в лесу.
— Флакон масла из моих теланксисовых цветов.
— Хорошо, — ответил твк-человек. — Покажи мне флакон.
Мазириан показал.
— Она свернула со следа возле разбитого молнией дуба и направилась прямо в речную долину, кратчайшим путем к озеру.
Мазириан положил флакон возле скалы и направился к дубу. Твк-человек посмотрел ему вслед, затем спешился и прикрепил флакон под своей стрекозой, рядом с мотком шерсти, который дала ему женщина, чтобы он обманул волшебника.
Мазириан свернул у дуба и вскоре обнаружил на опавшей листве след. Длинная открытая прогалина лежала перед ним, полого спускаясь к реке. По обе стороны возвышались деревья, и длинные солнечные лучи окрашивали одну сторону в кровь, оставляя другую в глубокой тени. Тень была так глубока, что Мазириан не заметил существо, сидевшее на упавшем дереве. Колдун почувствовал его присутствие, только когда тварь готова была прыгнуть ему на спину.
Мазириан резко повернулся лицом к существу. Это был деоданд, отдаленно похожий на человека с сильной мускулистой фигурой, мертвенно-черной тусклой кожей и узкими раскосыми глазами.
— Ах, Мазириан, ты бродишь по лесу далеко от дома, — послышался негромкий голос черного существа.
Мазириан знал, что деоданд стремится пожрать его. Он всегда хочет мяса. Как же удалось девушке спастись? Ее след проходит прямо здесь.
— Я ищу, деоданд. Ответь на мой вопрос, и я дам тебе много мяса.
Глаза деоданда сверкнули, он осмотрел тело Мазириана.
— Ты можешь это сделать прямо сейчас, Мазириан. Или с тобой сегодня могучие заклинания?
— Да. Скажи, давно ли проходила здесь девушка? Шла она быстро или медленно, одна или со спутниками? Отвечай, и я дам тебе столько мяса, сколько ты захочешь.
Губы деоданда насмешливо скривились.
— Слепой волшебник! Она не покинула прогалину. — Он показал, и Мазириан повернулся в ту сторону. Но успел отпрыгнуть, когда деоданд бросился на него. Изо рта Мазириана полились звуки Заклятия Вращателя Фандаала. Деоданда сбило с ног и подбросило высоко в воздух, где тот повис, вертясь, то выше, то ниже, то быстрее, то медленнее, то над вершинами деревьев, то над самой землей. Мазириан с легкой улыбкой следил за ним. Через какое-то время он опустил деоданда и приказал вращению замедлиться.
— Хочешь ли ты умереть сразу или медленно? — спросил Мазириан. — Помоги мне, и я сразу убью тебя. А иначе ты поднимешься высоко, туда, где летают пелгрейны.
Деоданд задыхался от ярости и страха.
— Пусть темный Тиал выколет тебе глаза! Пусть Краан держит твой живой мозг в кислоте! — И он добавил такие проклятия, что Мазириан почувствовал необходимость в противочарах.
— Тогда вверх, — сказал наконец Мазириан и взмахнул рукой. Черное тело взлетело высоко над вершинами деревьев и медленно завертелось на фоне красного солнца. Через мгновение пятнистое существо, похожее на летучую мышь, с клювастым рылом, пронеслось рядом и рвануло черную ногу, прежде чем кричащий деоданд смог отпихнуть его. Все новые и новые фигуры замелькали на фоне солнца.
— Опусти меня, Мазириан! — послышался слабый зов. — Я расскажу все, что знаю.
Мазириан опустил пленника к земле.
— Она прошла одна перед самым твоим появлением. Я напал на нее, но она отогнала меня пригоршней тайл-пыли. Она прошла по прогалине в сторону реки. Этот след ведет мимо логова Транга. Я думаю, она погибла: Транг будет высасывать ее, пока она не умрет.
Мазириан потер подбородок.
— Какие заклятия были с ней?
— Не знаю. Ей понадобятся сильные заклятия, чтобы спастись от демона Транга.
— У тебя есть еще что сказать?
— Ничего.
— Тогда можешь умереть. — И Мазириан проклял существо, заставив его вращаться все быстрее, пока оно не слилось в сплошное вертящееся пятно. Послышался приглушенный вопль, и тело деоданда разорвалось на части. Голова, как пуля, полетела вниз, руки, ноги, внутренности — во всех направлениях.
Мазириан пошел дальше. В конце прогалины след круто спускался по уступам темно-зеленого серпентина к реке Дерне. Солнце садилось, и тень заполняла долину. Мазириан дошел до реки и направился вниз по течению к далекому сверкающему Санру, Озеру Сновидений.
Тяжелый запах гнили висел в воздухе. Мазириан пошел вперед осторожнее: поблизости находилось логово вампира-медведя Транга, и в воздухе пахло колдовством — сильным грубым колдовством, которое его собственные более тонкие заклинания могли и не победить.
До него донесся звук голосов — хриплый рев Транга и женские вопли. Мазириан выглянул из-за скалы, чтобы понять, что там происходит.
Логово Транга располагалось в расщелине скалы. Грязная груда травы и шкур служила ему постелью. Он построил грубый загон, в котором находились три женщины, на телах которых виднелось множество кровоподтеков, а на лицах — ужас. Транг похитил их из племени, живущего на завешенных шелком плотах на мелководьи озера. Теперь они смотрели, как вампир пытается справиться еще с одной, только что захваченной женщиной. Грубое круглое человекоподобное лицо Транга было искажено, крепкими пальцами он сорвал с женщины куртку. Но она с удивительным проворством увертывалась от его огромных рук. Глаза Мазириана сузились. Магия, магия!..
Он смотрел, раздумывая, как бы уничтожить Транга, не причинив вреда женщине. Но та увидела колдуна над плечом Транга.
— Смотри! — выдохнула она. — Мазириан пришел, чтобы убить тебя!
Транг обернулся. Он увидел Мазириана и бросился к нему на всех четырех лапах, испуская дикий рев. Мазириан подумал, не бросил ли на него вурдалак какое-то заклятие, потому что мозг волшебника охватил странный паралич. А может, на него так подействовал вид огромной морды Транга, его мощных лап?
Мазириан стряхнул с себя заклятие, если оно было, и произнес собственное. Вся прогалина озарилась огненными стрелами, летящими в Транга со всех направлений. Это был Великолепный Призматический Разбрызгиватель — многоцветные рубящие лучи. Транг умер почти мгновенно, пурпурная кровь хлынула из бесчисленных ран, открывшихся там, где огненный дождь пронзил его тело.
Мазириан не обратил на это внимания. Девушки не было. Мазириан видел, как она бежит вдоль реки к озеру, и пошел за ней, не слушая жалобных криков женщин в клетке.
Вскоре перед ним открылось озеро, дальний край которого едва виднелся на горизонте. Мазириан спустился на песчаный берег и долго стоял, глядя на темные воды Озера Сновидений. Была уже темная ночь, на небе горели звезды. Вода была холодной и неподвижной, лишенная приливов, как все воды на Земле после ухода с неба Луны.
Где же женщина? Вот она — светлая фигура в тени речного берега. Мазириан встал у воды, высокий и могучий. Легкий ветерок развевал его плащ.
— Эй, девушка, — позвал он. — Это я, Мазириан, я спас тебя от Транга. Подойди ближе, чтобы я мог поговорить с тобой.
— Я слышу тебя и на таком расстоянии, волшебник, — ответила она. — Чем ближе я подойду, тем дальше потом придется убегать.
— А зачем тебе бежать? Иди ко мне, и ты станешь хозяйкой многих тайн, обладательницей большой власти.
Она засмеялась.
— Если бы я хотела этого, Мазириан, разве стала бы я бежать так долго?
— Кто же ты, не желающая постигнуть тайны магии?
— Для тебя, Мазириан, я безымянна, чтобы ты не смог проклясть меня. А теперь я пойду туда, куда ты не сможешь последовать. — Она подбежала к воде, медленно вошла в нее по пояс, нырнула и исчезла.
Мазириан в нерешительности подождал. Неразумно тратить столько заклинаний и тем самым лишать себя сил. Что может находиться под поверхностью озера? Тут чувствовалась спокойная магия, и хотя колдун не враждовал с повелителем озера, другие существа могли бы воспротивится его проникновению. Однако, когда голова девушки так и не появилась на поверхности, он произнес Заклинание Неистощимого Питания и вошел в холодную воду.
Он глубоко нырнул и, встав на дне озера, не чувствуя под защитой чар никакого неудобства для легких, смотрел на местность вокруг себя. Его окружало зеленоватое свечение. Вода была почти такая же прозрачная, как и воздух. Придонные растения тянулись по течению, вместе с ними двигались озерные цветы, красные, синие и желтые. Вокруг вяло плавали большеглазые рыбы разнообразных форм.
Скальные ступени вели к подводной равнине, на которой росли высокие водоросли, их стройные стволы поддерживали узорную листву и пурпурные плоды. Водоросли терялись в туманной дымке. Потом колдун увидел женщину, белую водяную нимфу. Черные волосы струились за ее спиной, как темное облако. Она полуплыла, полубежала по песчаному дну, изредка оглядываясь через плечо. Мазириан устремился за ней, вспенивая воду плащем.
Возбужденный колдун догонял ее. Он должен наказать непокорную за то, что она завела его так далеко… Стертые каменные ступени в его жилище вели из мастерской вниз, в комнаты, которые по мере спуска становились все обширнее. Мазириан нашел однажды в одной из комнат проржавевшую клетку. Неделя или две в темноте обуздают упрямство гордячки… А когда-то он уменьшил женщину, сделал ее размером в палец и посадил в стеклянную бутылку вместе с двумя большими мухами…
Сквозь зелень проступил разрушенный белый храм. В нем было множество колонн. Некоторые уже упали, другие продолжали поддерживать фронтон. Женщина вошла в большой портик. Может, она пытается сбить его со следа? Белое тело мелькнуло в дальнем конце нефа, сверкнуло над кафедрой и пропало в полукруглом алькове за ней.
Мазириан, как мог быстро, последовал за нею, полуидя, полуплывя в мрачных сумерках. Он всматривался в темноту, где малые колонны поддерживали купол, из которого выпал ключевой камень. Неожиданный страх охватил его, он вдруг все понял, увидев быстрое движение вверху. Со всех сторон на него рушились колонны, и лавина мраморных блоков падала ему на голову. Колдун в панике отпрыгнул…
Волнение прекратилось, белая пыль древней штукатурки расплылась. На фронтоне главного храма женщина стояла на коленях, всматриваясь вниз, чтобы убедиться, что она убила Мазириана.
Но она его не убила. Две колонны по чистой случайности упали по обе стороны от его тела, а легшая сверху плита защитила его от камнепада. Он болезненно повернул голову. Через щель в дрожащем мраморе он видел рассматривавшую его женщину. Значит она хотела убить его? Его, Мазириана, прожившего больше лет, чем он сам может припомнить? Тем сильнее будет она ненавидеть и бояться его впоследствии. Он произнес заклинание Всемогущей Сферы. Силовое поле окружило его тело, расталкивая все окружающее. Когда мраморные руины раздвинулись, колдун убрал сферу, встал на ноги и осмотрелся в поисках женщины. Та была уже почти не видна. В чаще длинных пурпурных водорослей, она взбиралась по откосу на берег. Мазириан бросился в преследование.
Т’саин выползла на берег. Волшебник Мазириан по-прежнему шел за ней, его магия разрушила все ее планы. Девушка вспомнила его лицо и вздрогнула.
Усталость и отчаяние замедлили ее шаг. У нее было лишь два заклинания — Чары Неистощимого Питания и заклятие, придающее силу рукам, благодаря ему она удержала Транга и обрушила храм на Мазириана. Оба заклинания теперь истрачены; она беззащитна; но, с другой стороны, и у Мазириана могло больше ничего не остаться.
Может быть, он не знает о траве-вампире? Она побежала по склону и перескочила через полоску бледной, избитой ветром травы. Теперь из озера выбрался и Мазириан, тощая фигура, хорошо заметная на фоне воды.
Девушка отступала, оставляя между собой и преследователем невинную полоску травы. А если и трава не поможет? — Сердце ее дрогнуло при мысли о том, что ей придется тогда сделать.
Мазириан вошел в траву. Чахлые травинки превратились в мускулистые пальцы. Одни обвились вокруг ног колдуна, удерживая его мертвой хваткой, а другие в это время пробирались под одежду, к коже.
И тогда Мазириан истратил свой последний заговор — заклятие обездвиживания. Трава-вампир расслабилась и вяло легла на землю. Т’саин в отчаянии следила за ним. Теперь волшебник был совсем рядом, плащ развевался за его спиной. Неужели у него нет слабостей? Разве его плоть не болит, разве его дыхание не становится прерывистым? Она повернулась и побежала по лугу к роще черных деревьев. Ей стало холодно в глубокой мрачной тени. Прежде чем вся роща проснется, она должна убежать как можно дальше.
Щелчок! Ее хлестнула плеть. Она продолжала бежать. Еще один удар и еще — она упала. Ее ударил еще один тяжелый ремень, и еще один. Шатаясь, девушка поднялась, закрывая руками лицо. Плети свистели в воздухе, последний удар развернул ее. Она увидела Мазириана.
Он боролся. Когда на него обрушились удары, он схватил хлысты и попытался разорвать их. Но они были слишком гибкими и пружинистыми, они вырывались из рук и обрушивали на человека все новые удары. Раздраженные его сопротивлением, деревья сосредоточились на несчастном Мазириане, который боролся с необыкновенной яростью. Т’саин смогла уползти на край рощи и спастись.
Она посмотрела назад, поражаясь жизненной силе Мазириана. Тот шатался под градом ударов, его яростная упрямая фигура смутно виднелась в зарослях. Он ослаб, попытался бежать, упал. Удары сыпались на его голову, плечи, на длинные ноги. Он попытался встать, но снова рухнул на землю.
Т’саин устало закрыла глаза. Она чувствовала, как кровь сочится из ее исхлестанного тела. Но оставалось еще самое главное. Она встала и, покачиваясь, пошла прочь, еще долго слыша за спиной тупые звуки ударов.
Сад Мазириана прекрасен ночью. Широко раскрылись цветы-звезды, каждая совершенной формы, и мотыльки летали над ними взад и вперед. Фософресцирующие водяные лилии, как прекрасные лица, плыли по повехности пруда, а куст, который Мазириан привез из далекого Олмери на юге, наполнял воздух сладким фруктовым ароматом.
Т’саин, усталая, тяжело дыша ощупью пробиралась по саду. Некоторые цветы проснулись и с любопытством разглядывали ее. Гибрид животного и растения сонно защебетал, приняв ее за Мазириана. Слышалась слабая музыка белых цветов-флейт, они пели о древних ночах, когда в небе еще плыла белая луна, а временами года правили бури, тучи и громы.
Т’саин ни на что не обращала внимания. Она вошла в дом Мазириана, отыскала его мастерскую, где горел вечный желтый свет. Неожиданно в чане село золотоволосое создание Мазириана и посмотрело на нее прекрасными пустыми глазами.
Она отыскала в ящике ключи и открыла люк. Здесь ей пришлось подождать, пока не рассеется красный туман перед глазами. У нее начались галлюцинации — Мазириан, высокий и надменный, склоняется, убивая Транга; странно раскрашенные цветы озера; Мазириан, потерявший свое волшебство, борется с плетями деревьев… Из забытья ее вывело существо из чана, оно робко трогало ее волосы.
Девушка пришла в себя и полуспустилась, полуупала вниз по лестнице. Она открыла все три замка на двери и, последним усилием распахнув ее, взобралась на пьедестал, где стоял ящик с лабиринтом, в котором продолжали свою отчаянную гонку Туржан и дракон, девушка разбила стекло, мягко взяла Туржана и поставила на пол.
От прикосновения руны на ее запястье чары развеялись, и Туржан снова стал человеком. Ошеломленный, он смотрел на почти неузнаваемую Т’саин.
Она попыталась улыбнуться ему.
— Туржан… ты свободен…
— А где Мазириан?
— Он мертв, — девушка устало опустилась на каменный пол и затихла. Туржан со странным выражением в глазах осмотрел ее.
— Т’саин, мое дорогое создание, — прошептал он, — более благородная, чем я. Ты отдала свою единственную жизнь за мою свободу.
Он поднял ее тело.
— Я восстановлю тебя в чане. Ты станешь такой же прекрасной и здоровой, как прежде!.
И он понес ее по каменным ступеням.

Т'саис

Т’саис выехала из рощи и в нерешительности остановила лошадь. Она сидела, глядя на зеленый луг, уходивший к реке… Затем сжала колени, и лошадь двинулась дальше.
Она ехала в глубокой задумчивости, А над ней небо, покрытое облачной рябью, отбрасывало на землю от горизонта до горизонта глубокие тени. Лившийся сверху, отраженный и преобразованный свет заливал местность тысячами оттенков. На Т’саис вначале упал зеленый луч, затем ультрамариновый, топазовый, рубиново-красный. Окружающий ландшафт окрашивался соответственно.
Т’саис закрыла глаза, чтобы не видеть эти меняющиеся цвета. Они раздражали ее нервы, не давали ей ясно видеть окружающее. Красный ослеплял, зеленый душил, синий и пурпурный намекали на недоступные ее разумению загадки. Как будто вся вселенная была создана специально, чтобы ошеломлять ее своим видом, вызывать в ней ярость… Бабочка с крыльями, расцвеченными, как драгоценный ковер, пролетела мимо, и Т’саис захотелось ударить ее своим мечом. С огромный усилием девушка сдержалась: Т’саис была страстной натурой и не привыкла к самоограничению. Она взглянула на цветы под ногами лошади — бледные маргаритки, колокольчики, вьюнки и оранжевые “золотые шары”. Больше она не будет давить их, вырывать с корнем. Ей было высказано предположение, что порок заключен не во вселенной, а в ней самой. Подавив непримиримую враждебность к бабочке, цветам и меняющимся оттенкам света на небе, она поехала дальше по лугу.
Перед ней поднималась роща высоких деревьев, дальше виднелись заросли тростника и блестел ручей, тоже изменявший цвет своих струй в соответствии с цветом неба. Т’саис свернула и вдоль речного берега направилась к длинному низкому дому.
Она спешилась и медленно подошла к двери черного дымчатого дерева, на которой было изображено сардоническое лицо. Она потянула за язык, и внутри зазвучал колокол.
Ответа не было.
— Панделум! — позвала она.
Вскоре послышался приглушенный ответ:
— Входи.
Девушка распахнула дверь и вошла в комнату с высоким потолком, увешанную коврами и лишенную мебели, если не считать небольшого дивана.
— Чего ты хочешь? — донесся из-за стены голос, густой, сочный и бесконечно печальный.
— Панделум, сегодня я узнала, что убийство — это зло, что мои глаза обманывают меня и там, где я вижу только резкие краски и отвратительные очертания, на самом деле живет красота.
Некоторое время Панделум молчал; затем снова послышался его приглушенный голос, отвечавший на невысказанную мольбу о знании.
— По большей части это правда. Живые существа имеют право на жизнь. Это их единственное подлинно драгоценное достояние, и отнятие жизни есть злейшее преступление… Что касается остального, то вина не твоя. Красота есть повсюду, все могут видеть ее, все — кроме тебя. Это внушает мне печаль, потому что тебя создал я. Я вырастил тебя из первичной клетки; я дал звучание струнам жизни в твоем теле и мозге. И несмотря на все мои старания, я допустил ошибку; когда ты вышла из чана, я обнаружил, что в твоем мозгу есть порок: вместо красоты ты видишь безобразие и вместо добра — зло. Подлинное безобразие, подлинное зло ты никогда не видела, потому что на Эмбелионе нет ничего злого и мерзкого… Если бы тебе не повезло и ты встретилась бы с таким, я опасался бы за твой разум.
— Не можешь ли ты изменить меня? — воскликнула Т’саис. — Ты волшебник. Неужели я и впредь должна жить слепой к радости?
Тень вздоха донеслась из-за стены.
— Я действительно волшебник, я знаю все до сих пор созданные заговоры, знаю хитрость рун, заклинаний, волшебных изображений, экзорцизма, талисманов. Я Владыка Математики, лучший после Фандаала, но я ничего не могу сделать с твоим мозгом, не уничтожив твой разум, твою личность, твою душу — потому что я не бог. Бог может вызвать предметы к существованию, а я опираюсь только на магию, и ее заговоры способны лишь изменять и переделывать пространство.
Надежда растаяла во взгляде Т’саис.
— Я хочу на Землю, — сказала она немного погодя. — Небо на Земле постоянного голубого цвета, и в нем царит красное солнце. Я устала от Эмбелиона, где нет никаких голосов, кроме твоего.
— Земля, — задумчиво сказал Панделум. — Тусклое место, древность которого превосходит всякое знание. Когда-то это был высокий мир облачных гор, ярких рек, а солнце его было белым сверкающим шаром. Века дождя и ветра избили и сгладили гранит, а солнце теперь слабое и красное. Тонули и вставали вновь континенты. Миллионы городов вздымали свои башни, потом распадались в пыль. Теперь на месте прежних людей живут несколько тысяч странных созданий. На Земле гнездится зло, зло, отцеженное временем… Земля умирает, она в сумерках… — колдун замолчал.
Т’саис с сомнением ответила:
— Но я слышала, что Земля прекрасна, а я хочу постигнуть красоту, даже если ради этого придется умереть.
— Но как ты узнаешь красоту, увидев ее?
— Все люди знают красоту… Разве я не человек?
— Конечно, ты — человек.
— Тогда я найду красоту, а может быть, даже и… — Т’саис запнулась перед следующим словом, настолько чуждо оно было ее разуму, но в то же время полно беспокойных возможностей.
Панделум молчал. Наконец промолвил:
— Ты отправишься, куда хочешь. Я помогу тебе, чем смогу. Я дам тебе руны, которые спасут тебя от злой магии. Я дам жизнь твоему мечу; и я дам тебе следующий совет: берегись мужчин, которые грабят красоту, чтобы насытить свою похоть. Не допускай близости ни к кому… Я дам тебе мешочек драгоценностей, это большое богатство на Земле. С ними ты можешь многого достичь. Но — опять-таки — никому их не показывай, потому что для некоторых людей убийство дешевле медной монеты.
Наступило тяжелое молчание, и в воздухе перестало ощущаться присутствие Панделума.
— Панделум, — негромко позвала Т’саис. Ответа не было.
Спустя какое-то время Панделум вернулся, она ощутила вновь его присутствие.
— Через мгновение, — сказал он, — ты можешь войти в соседнюю комнату.
Т’саис ждала, затем, по его разрешению, вошла в следующую комнату.
— На скамье слева, — послышался голос Панделума, — ты найдешь амулет и маленький мешочек с драгоценностями. Надень амулет на правое запястье: он обращает любое направленное на тебя заклинание против того, кто его произнес. Это очень мощная руна, береги ее.
Т’саис повиновалась и спрятала мешочек в сумку.
— Положи на скамью свой меч, встань на руну, что начертана на полу, и крепко зажмурь глаза. Я должен войти в комнату. Предупреждаю: не смотри на меня — последствия будут ужасны.
Т’саис сняла меч, встала на металлическую руну, закрыла глаза. Она услышала легкие шаги, звон металла, потом — высокий резкий крик.
— Теперь твой меч жив, — странно громко прозвучал голос Панделума, который теперь находился рядом. — Он будет убивать твоих врагов сознательно. Протяни руку и возьми его.
Т’саис вложила в ножны свой стройный клинок, теплый и дрожащий.
— Где на Земле хочешь ты оказаться? — спросил Панделум. — В местности, населенной людьми, или в великой разрушенной пустыне?
— В Асколайсе, — ответила Т’саис, — потому что тот, кто говорил мне о красоте, произнес только это название.
— Как хочешь, — сказал Панделум. — А теперь слушай! Если захочешь вернуться в Эмбелион…
— Нет! — быстро ответила Т’саис. — Лучше умереть.
— Подумай хорошенько.
Т’саис промолчала.
— Сейчас я коснусь тебя. У тебя на мгновение закружится голова — а затем ты откроешь глаза уже на Земле. Сейчас там почти ночь, а во тьме скрываются ужасные существа. Поэтому побыстрее отыщи убежище.
Охваченная возбуждением, Т’саис почувствовала прикосновение Панделума, ощутила дрожь, легкое затмение сознания, быстрый полет… Незнакомая почва под ногами, незнакомый воздух со странным запахом. Она открыла глаза.
Местность незнакомая и новая для нее. Темно-голубое небо, распухшее древнее солнце. Она стояла на лугу, окруженном высокими мрачными деревьями. Эти деревья не были похожи на спокойных гигантов Эмбелиона: нахмуренные, с густой листвой. Под ними лежали загадочные тени. Все окружающее: почва, деревья, скала, торчащая на лугу, — все было выработано временем, сглажено, выровнено, смягчено. Свет солнца придавал каждому предмету на Земле, скалам, деревьям, неподвижной траве и цветам одинаковый оттенок древности, старинных воспоминаний.
В ста шагах поднимались покрытые мхом руины давно обрушившегося замка. Его камни почернели от лишайников, дыма и возраста; сквозь обломки пробивалась трава — все это представляло собой странную и дикую картину в косых лучах солнца.
Т’саис медленно приблизилась. Некоторые стены еще стояли, сложенные из выветрившегося камня, с давно исчезнувшей известью. Она удивленно обошла большую разрушенную статую, почти погрузившуюся в землю; на мгновение задумалась над письменами, высеченными на камне. Широко открытыми глазами смотрела она на то, что осталось от лица, — жестокие глаза, насмешливый рот, отбитый нос. Т’саис содрогнулась. Здесь ей искать нечего; она повернулась, собираясь уходить.
Смех, высокий, радостный, послышался на поляне. Т’саис, помня предупреждение Панделума, ждала в укрытии. Какое-то движение среди деревьев; в солнечном свете показались мужчина и женщина; потом — весело посвистывающий молодой человек. В руке он держал меч, которым время от времени подталкивал первых двоих. Т’саис разглядела, что эти двое были связаны.
Трое остановились перед руинами, невдалеке от Т’саис, и та могла рассмотреть их. Связанный мужчина с худым лицом, неровной рыжей бородой и мечущимся взглядом; в глазах его виднелось отчаяние. Женщина была полная, невысокого роста. Пленившим их был Лайан-Странник. Его каштановые волосы были разбросаны, черты лица подвижны и приятны. Красивые карие глаза изучали местность. На нем были красные кожаные башмаки с загнутыми вверх острыми носками, красно-зеленый костюм, такой же плащ и остроконечная шляпа с багровым пером.
Т’саис смотрела, не понимая, что происходит. Все трое были ей одинаково отвратительны, казались грязными снаружи и изнутри. Лайан, может быть, чуть менее подл и низок — он все-таки проворнее и элегантнее.
Пленник негромко застонал, женщина заскулила.
Лайан весело взмахнул шляпой и исчез среди руин. Не далее чем в двадцати футах от Т’саис он скользнул за древнюю каменную плиту, вернулся с огнивом и трутом, разжег костер. Из сумки он извлек кусок мяса, поджарил на костре и с аппетитом съел, облизывая пальцы.
Не было сказано ни слова. Наконец Лайан встал, потянулся и взглянул на небо. Солнце уходило за темную стену деревьев, поляну уже заполнили синеватые тени.
— К делу! — воскликнул Лайан. Голос его звучал резко и ясно, как призыв флейты.
Он снова нырнул в свое укрытие под плитой и принес оттуда четыре крепких прута. Один из них он положил на бедра мужчины, второй поперек, через промежность, так что при небольшом усилии мог сжимать бедра и поясницу. Он испытал свое приспособление и рассмеялся, когда мужчина закричал от боли. Такое же приспособление он приспособил и на женщине.
Т’саис смотрела в растерянности. Очевидно, молодой человек собирался причинить своим пленникам боль. Неужели таковы обычаи Земли? Но как она может их судить, она, не отличающая добра от зла?
— Лайан! Лайан! — воскликнул мужчина. — Пощади мою жену! Она ничего не знает! Пощади ее и забери все, чем я владею! Я буду тебе служить всю жизнь!
— Хо! — рассмеялся Лайан, и перо на его шляпе задрожало. — Спасибо, спасибо за предложение, но Лайану не нужны ни ваш хворост, ни ваша репа. Лайан любит шелк и золото, любит блеск кинжалов и стоны любви, издаваемые девушками. Поэтому благодарю тебя — но я ищу брата твоей жены, и когда твоя жена закричит и завизжит, ты расскажешь мне, где он скрывается.
Для Т’саис сцена начинала приобретать смысл. Двое пленников скрывали сведения, нужные молодому человеку; поэтому тот будет причинять им боль, пока они не расскажут все, что ему нужно. Хитро придумано, вряд ли она до этого додумалась бы сама.
— А теперь, — продолжал Лайан, — я должен вас заверить, что ложь плохо совмещается с правдой. Видите ли, когда человека подвергают пытке, он слишком занят, чтобы что-то выдумывать, поэтому и говорит правду. — Он выхватил из огня головешку, закрепил ее между связанными лодыжками мужчины и прыгнул к женщине, чтобы начать пытку.
— Я ничего не знаю, Лайан! — завопил мужчина. — Я ничего не знаю, ничего…
Лайан разочарованно отошел. Женщина потеряла сознание. Лайан снял с мужчины головешку и раздраженно швырнул ее обратно в костер.
— Что за напасть! — сказал он, но вскоре хорошее настроение вернулось к нему. — А, ладно, у нас много времени. — И погладил свой заостренный подбородок. — Может быть, ты и говоришь правду, — рассуждал он вслух. — Может быть, сведения даст твоя добрая жена? — Он привел женщину в себя несколькими пощечинами. Пленница тупо смотрела на него, лицо ее было искажено и почернело от сажи.
— Будьте внимательны! — сказал Лайан. — Я начинаю вторую серию вопросов. Я рассуждаю, думаю, теоретизирую. Я думаю: если муж не знает, куда бежал тот, кого я ищу, может, знает жена?
Женщина приоткрыла рот.
— Он мой брат… пожалуйста…
— Ага! Итак, ты знаешь! — торжествующе воскликнул Лайан и прошелся взад-вперед возле костра. — Ты знаешь! Мы возобновляем испытание. Теперь будь внимательна. При помощи этого приспособления я превращаю ноги твоего мужа в желе, а его позвоночник будет торчать сквозь живот — если ты не заговоришь, конечно!
И он начал.
— Ничего не говори… — выдохнул мужчина и потерял сознание от боли.
Женщина проклинала, вопила, умоляла. И, наконец, не выдержала:
— Я скажу, я все скажу! — закричала она. —уехал в Эфред!
Лайан ослабил свои усилия.
— Эфред. Так. Значит, он в стране Падающей Стены. — Он поджал губы. — Возможно, это правда. Но я не верю. Ты должна сказать это еще раз, под действием извлекателя правды. — Он взял из костра пылающее полено, прижал к лодыжкам женщины — и снова занялся мужчиной. Женщина молчала.
— Говори, женщина! — тяжело дыша, рявкнул Лайан. — Я весь вспотел от работы. — Она молчала. Глаза ее, широко раскрытые, стеклянно смотрели в небо.
— Она умерла! — закричал муж. — Умерла! Моя жена умерла! Лайан, ты дьявол, ты сама подлость! Проклинаю тебя! Тиалом! Крааном! — голос его дрожал в истерике.
Т’саис была обеспокоена. Женщина умерла. Разве убийство не злое дело? Так сказал Панделум. Если женщина хорошая, как говорит этот бородатый человек, значит Лайан — зло. Конечно, все существа из плоти изначально грязны. Но все же отнимать жизнь у живого — большое зло.
Не зная страха, она вышла из укрытия и подошла к костру. Лайан поднял голову и вскочил. Но увидел всего лишь незнакомую девушку поразительной красоты. Он принялся весело напевать и приплясывать.
— Добро пожаловать! Добро пожаловать! — Он с отвращением взглянул на лежащие на земле тела. — Как неприятно. Не будем обращать на них внимания. — Он одернул плащ, нежно поглядывая на Т’саис блестящими карими глазами, и с напыщенным видом, как петух, направился к ней.
— Ты прекрасна, моя дорогая… а я… я настоящий мужчина — ты увидишь.
Т’саис положила руку на рукоять меча, и тот сам по себе выскочил из ножен. Лайан отшатнулся, встревоженный видом лезвия и блеском глаз девушки.
— Что это значит? Ну, ну, — раздраженно сказал он. — Убери свою сталь. Она слишком остра. Я добрый человек, но не выношу угроз.
Т’саис стояла над распростертыми телами. Мужчина лихорадочно ощупывал ее взглядом. Женщина продолжала мертво смотреть в темное небо.
Лайан прыгнул вперед, пытаясь схватить девушку, пока та отвлеклась. Меч сам собой метнулся вперед, пронзив в полете проворное тело.
Лайан-Странник опустился на колени, кашляя кровью. Т’саис вытащила меч, вытерла о его зеленый плащ и с трудом убрала в ножны. Мечу хотелось бить, пронзать, убивать.
Лайан лежал без сознания. Т’саис, испытывая тошноту, отвернулась. Послышался слабый голос:
— Развяжи меня…
Т’саис подумала, потом разрезала путы. Мужчина захромал к своей жене, погладил ее, развязал веревки, позвал ее. Ответа не было. Он в безумии выпрямился и завыл в ночь. Подняв обвисшее тело на руки, он побежал в темноту, хромая, падая, выкрикивая проклятия.
Т’саис вздрогнула, перевела взгляд с лежавшего Лайана на темный лес. Медленно, много раз оглядываясь, она покинула руины. Истекающее кровью тело Лайана осталось возле угасающего костра.
Блеск костра погас, затерялся в темноте. Т’саис ощупью пробиралась между деревьями. В Эмбелионе никогда не бывает ночи, только светящиеся сумерки. Т’саис продолжала идти по лесу, подавленная, угнетенная и не подозревающая о существах, которых может встретить, — о деодандах, пелгрейнах, рыщущих эрбах и демонах, о гидах, которые выпрыгивают из почвы и впиваются в жертву.
Т’саис, невредимая, продолжала идти и вскоре вышла на опушку леса. Местность поднималась, деревья становились тоньше, и Т’саис наконец оказалась на безграничном темном пространстве. Это была пустошь Модавна Мур — древний тракт, на котором отпечатались следы множества ног и пролитой крови. Во время знаменитой бойни Голикан-Завоеватель согнал сюда население двух больших городов: Г’Васана и Баутику, сжал людей в круг в три мили шириной и постепенно со всех сторон теснил все больше, все больше, своей дьявольской кавалерией испугал людей, заставил их со всех сторон стремиться к центру, пока не получилось огромное колеблющееся возвышение в полтысячи футов вышиной, пирамида кричащей плоти. Говорят, Голикан десять минут наслаждался зрелищем этого памятника, потом повернулся и направился в Лайденур, землю, из которой явился.
Призраки древнего населения давно растворились и побледнели, и Модавна Мур казался менее зловещим, чем лес. Как уродливые кляксы, повсюду были разбросаны кусты. Линия скалистых утесов резко вырисовывалась на горизонте на фоне вечерней зари. Т’саис шла вперед, радуясь открытому небу над головой. Через несколько минут она набрела на древнюю дорогу из каменных плит, растрескавшихся и разбитых, ограниченную канавой, в которой росли светящиеся цветы в форме звезд. С болот подул ветер и освежил ее разгоряченное лицо. Она осторожно двигалась по дороге. Никакого убежища не было видно, а ветер становился все холоднее.
Топот бегущих ног, несколько неясных фигур — и Т’саис забилась в чьих-то крепких руках. Она пыталась выхватить меч, но руки ее были зажаты.
Кто-то высек огонь, зажег факел, чтобы осмотреть добычу. Т’саис увидела трех бородатых, покрытых шрамами, разбойников с болот. На них были серые одежды, все в болотной грязи.
— Да ведь это девушка! — насмешливо воскликнул один из них.
— Сейчас поищу у нее серебро, — сказал другой, и его руки бесстыдно зашарили по телу Т’саис. Он нащупал мешочек с драгоценностями и поднес их на ладони к огню. — Смотрите! Королевское богатство!
— Или колдовское! — возразил третий. В неожиданном страхе разбойники ослабили хватку. Но девушка по-прежнему не могла дотянуться до меча.
— Кто ты, женщина в ночи? — спросил один из них с некоторым уважением. — Ты ведьма? Не зря ведь у тебя такие драгоценности и ты одна ночью едешь по Модавна Муру.
У Т’саис не было ни хитрости, ни опыта, чтобы красиво солгать.
— Я не ведьма! Отпустите меня, вонючие животные!
— Не ведьма? Тогда что же ты за женщина? Откуда ты?
— Я Т’саис из Эмбелиона! — гневно воскликнула она. — Меня создал Панделум, и я ищу на Земле любви и красоты. Уберите руки, мне нужно идти дальше!
Первый бродяга захохотал:
— Хо! Хо! Ищешь любви и красоты? Ну, кое-что ты уже нашла, девушка, — конечно, мы не красавцы: Тагман покрыт коростой, у Лазарда не хватает зубов и ушей, но у нас скопилось много неистраченной любви, верно, парни? Мы дадим тебе столько любви, сколько захочешь! Эй, парни!
И они потащили кричащую Т’саис по болоту к каменной хижине.
Когда вошли, один разжег огонь, остальные двое тем временем отобрали у Т’саис меч и швырнули его в угол. Большим железным ключом заперли дверь и освободили Т’саис. Она прыгнула к своему оружию, но грубый толчок отправил ее на грязный пол.
— Успокойся, кошка! — выдохнул Тагман. — Ты будешь довольна, — и они возобновили свои насмешки. — Конечно, мы не красавцы, но дадим тебе столько любви, сколько захочешь.
Т’саис скорчилась в углу.
— Я не знаю, что такое любовь, — сказала она. — Но я не хочу вашей!
— Как можно? — насмехались они. — Неужели ты девственница?.. — Т’саис с горящими глазами слушала, как они расписывают свое грязное представление о любви.
Т’саис выскочила из своего угла в ярости, пинаясь, кусаясь, колотя кулаками болотных людей, и когда ее, полумертвую, избитую, в синяках и царапинах, снова швырнули в угол, мужчины вытащили большую фляжку с медом, чтобы подкрепиться перед удовольствием.
Потом они бросили жребий, кому первому доставить удовольствие девушке. Жребий был брошен, и началась ссора: проигравшие утверждали, что выигравший мошенничал. Раздались гневные выкрики, и под взглядами Т’саис, находившейся в таком ужасе, какого не выдержать обыкновенному мозгу, бродяги начали драться, как лоси в период гона. Т’саис подползла к своему мечу и, как только дотронулась до него, тот прыгнул в воздух, как птица и бросился в бой, таща за собой Т’саис. Трое хрипло закричали, сверкнула сталь — вперед, назад, быстрее глаза. Крики, стоны — и на земляном полу уже лежат три трупа с разинутыми ртами. Т’саис отыскала ключ, открыла дверь и без памяти побежала в ночь.
Она бежала по темному болоту, не замечая дороги, упала в канаву, выползла на холодную грязную обочину и опустилась на колени… И это Земля! Она вспомнила Эмбелион, где самыми злыми созданиями были цветы и бабочки. Какую они вызывали в ней ненависть!
Эмбелион утрачен, отвергнут. И Т’саис заплакала.
Ее насторожило шуршание в вереске. Испуганная, она подняла голову, прислушалась. Что за новая напасть? Снова зловещие звуки, осторожные шаги. Она в ужасе всматривалась в тьму.
Из темноты появилась темная фигура, осторожно крадущаяся вдоль канавы. При свете светляков она увидела, что это деоданд, вышедший из леса, безволосое человекоподобное существо, с угольно-черной кожей и прекрасным лицом, которое портили два клыка, длинных и острых, которые торчали над нижней губой. Деоданд был одет в кожаные доспехи, и его раскосые глаза голодно устремились к Т’саис. С возбужденным криком он прыгнул на девушку.
Т’саис вырвалась, упала, вскочила на ноги. С криком побежала она по болоту, не обращая внимаюия на царапины и ушибы. Деоданд с дикими воплями бежал следом.
Они бежали по болоту, по лугу, по лесистым холмам, по кустарникам и через ручьи. Девушка бежала, широко раскрыв глаза и почти ничего не видя вокруг, преследователь продолжал испускать жалобные стоны.
Впереди показался свет в чьем-то окне. Т’саис с рыданиями взбежала на крыльцо. Дверь милосердно подалась. Т’саис упала внутрь, захлопнув дверь и задвинув засов. Деоданд всем своим весом ударился в дверь.
Дверь оказалась крепкой, окна — маленькими и забранными решетками. Она в безопасности. Т’саис опустилась на колени — дыхание разрывало ей горло — и немедленно потеряла сознание…
Хозяин дома встал из своего глубокого кресла у огня, высокий, широкоплечий мужчина, движущийся с необычной медлительностью. Возможно, он был молод, но судить об этом было затруднительно, так как его лицо и голову закрывал черный капюшон. В разрезах капюшона виднелись спокойные голубые глаза.
Человек постоял над Т’саис, которая, как кукла, лежала на красном кирпичном полу. Наклонился, поднял ее и перенес на широкую удобную скамью у огня. Снял с нее сандалии, возбужденно дрожащий меч, грязный плащ. Принес мазь и смазал царапины и кровоподтеки на ее теле. Потом завернул ее в мягкое фланелевое одеяло, подсунул под голову подушку и, убедившись, что ей удобно лежать, снова сел у огня.
Все это сквозь забранные решетками окна видел деоданд. Он постучал в дверь.
— Кто там? — спросил человек в черном капюшоне, поворачиваясь.
— Мне нужна та, что вошла. Я жажду ее плоти, — произнес деоданд мягким голосом.
Человек в капюшоне резко ответил:
— Уходи, или я сожгу тебя заклинанием. Уходи и никогда не возвращайся!
— Ухожу, — ответил деоданд, который очень боялся магии, и растворился в ночи.
А человек отвернулся от окна и стал смотреть в огонь.
Т’саис почувствовала во рту теплую ароматную жидкость и открыла глаза. Рядом с ней на коленях стоял высокий человек в черном капюшоне. Одной рукой он поддерживал ее за плечи и голову, другой — подносил серебряную ложку ко рту.
Т’саис отпрянула.
— Тише, — сказал человек. — Тебе нечего бояться.
Медленно, недоверчиво она расслабилась и лежала неподвижно.
В окна струились солнечные лучи, в доме было тепло. Стены покрыты панелями из золотистого дерева, вдоль потолка деревянная резьба, раскрашенная красным, синим и коричневым. Человек принес еще похлебки, достал из ящика хлеб и поставил перед ней. После недолгого колебания Т’саис поела.
Неожиданно на нее нахлынули воспоминания; она задрожала и испуганно оглянулась. Человек заметил ее напряженное лицо. Он наклонился и положил руку ей на голову. Т’саис лежала спокойно, как загипнотизированная.
— Ты здесь в безопасности, — сказал человек. — Ничего не бойся.
Сонливость навалилась на Т’саис. Веки ее отяжелели. Она уснула.
Когда она проснулась, дом был пуст. Темно-бордовые солнечные лучи лились из окна. Девушка потянулась и, заложив руки за голову, лежала, размышляя. Человек в черном капюшоне, кто он? Злой ли он? Все остальное на Земле недоступно ее разуму. Но незнакомец не сделал ей ничего плохого… Она увидела на полу свою одежду. Встала со скамьи и оделась. Подошла к двери и отворила ее. Перед ней к далекому горизонту тянулась болотистая равнина. Слева выдавался скалистый утес красного камня, покрытый темными тенями. Справа чернел край леса.
Прекрасно ли это? Т’саис задумалась. Ее пораженный мозг видел только унылость в линии болот, в резких изломах утеса и монотонности леса — ужас.
И это красота? В недоумении она повернула голову, сощурилась. Услышала шаги, вздоргнула, напряглась с широко открытыми глазами, ожидая чего угодно. Но это был человек в черном капюшоне, и Т’саис прислонилась к дверной раме.
Он остановился около нее.
— Есть хочешь?
Она на мгновение задумалась.
— Да.
— Сейчас поедим.
Он вошел в дом, разжег огонь и поджарил мясо. Т’саис неуверенно стояла поблизости. До сих пор она всегда сама готовила себе пищу.
Вскоре вкусно запахло пищей, и они сели за стол есть.
— Расскажи мне о себе, — немного погодя сказал незнакомец. И Т’саис, которая так и не научилась не быть простодушной, поведала ему свою историю в следующих словах:
— Я Т’саис. Я пришла на Землю из Эмбелиона, где меня создал волшебник Панделум.
— Эмбелион? А где это? И кто такой Панделум?
— Где Эмбелион? — удивленно повторила она. — Не знаю. Это место, которое не на Земле. Не очень большое, и свет с неба многоцветный. В Эмбелионе живет Панделум. Он величайший из живущих волшебников — так он сам мне говорил.
— Ага, — сказал человек. — Возможно, я понимаю…
— Панделум создал меня, — продолжала Т’саис, — но при сотворении была допущена ошибка. — Т’саис посмотрела в огонь. — Я вижу мир только как место отчаяния и ужаса, все звуки кажутся мне резкими, все живые существа — в разной степени отвратительными и внутренне грязными. В начале своей жизни я думала только о том, чтобы уничтожать, разрушать, топтать. Я не знала ничего, кроме ненависти. Потом я встретила сестру-близнеца, которая во всем подобна мне, но лишена моего порока. Она рассказала мне о любви, о красоте и о счастье. В поисках всего этого я явилась на Землю.
Серьезные голубые глаза изучали ее.
— И ты нашла то, что искала?
— Пока, — рассеянно ответила Т’саис, — я встретила только такое зло, которое не встречала даже в кошмарах. — Неторопливо она рассказала ему о своих приключениях.
— Бедняжка, — сказал он, продолжая рассматривать ее.
— Я думаю, мне нужно убить себя, — продолжала Т’саис все тем же рассеянным тоном, — то, что я ищу, навсегда потеряно. — И человек, наблюдая, увидел, как солнечные лучи превратили ее кожу в медь, заметил ее распущенные черные волосы, большие задумчивые глаза.
— Нет! — резко сказал он. Т’саис удивленно посмотрела на него. Ведь жизнь принадлежит только живущему, и он может сам распоряжаться ею.
— Неужели ты ничего не нашла на Земле, — спросил он, — что тебе жаль было бы оставить?
Т’саис сморщила лоб.
— Не могу ничего припомнить — кроме этого мирного дома.
Человек рассмеялся.
— Пусть он будет твоим, пока ты этого хочешь, а я постараюсь показать тебе, что в мире есть и хорошее, хотя по правде говоря, — голос его изменился, — сам я в этом не уверен.
— Скажи мне, как тебя зовут? И почему ты носишь этот капюшон?
— Как меня зовут? Этарр, — слегка охрипшим голосом ответил он. — Достаточно этого имени. А маску я ношу из-за самой злобной женщины Асколайса — да что Асколайса — Олмери, Каучика — всего мира. Она сделала мое лицо таким, что я сам не переношу его вида.
Он успокоился и сухо усмехнулся.
— Сердиться нет смысла.
— Она жива, эта женщина?
— Да, жива и, несомненно, все еще приносит зло каждому встречному. — Он сидел, глядя в огонь. — Когда-то я об этом ничего не знал. Она была молода, прекрасна, украшена тысячью ароматов и шаловливой игривостью. Я жил на берегу океана — в белой вилле среди тополей. Над заливом Тенеброза выступает в океан мыс Печальных Воспоминаний, и когда солнце окрашивает небо в красный цвет, а горы в черный, мыс, кажется, спит на воде, как древний земной бог… Всю свою жизнь я провел здесь и был доволен, как только можно быть довольным в эти дни, когда Земля описывает последние витки вокруг умирающего Солнца.
Однажды утром я оторвался от своих звездных карт и увидел идущую через портал Джаванну. Она была прекрасна и стройна, как ты. Волосы — удивительного рыжего цвета, и пряди их падали ей на плечи. Она была прекрасна и — в своем белом платье — чиста и невинна.
Я полюбил ее, и она говорила, что любит меня. И дала мне полоску черного металла, чтобы я носил ее. В своей слепоте я надел полоску на запястье, не зная, что на ней злая руна. Прошли недели величайшей радости. Но вскоре я узнал темные побуждения Джаванны, которые не могла подавить никакая любовь. Однажды ночью я застал ее в объятиях обнаженного черного демона, и это зрелище чуть не свело меня с ума.
Я стоял в дверях ошеломленный. Она меня не заметила, и я медленно ушел. Утром она прибежала на террасу, смеющаяся и счастливая, как ребенок. “Уходи, — сказал я ей. — Ты безгранично зла”. — Она произнесла заклинание, и руна на моей руке поработила меня. Мозг оставался моим, но тело с той минуты принадлежало только ей и должно было ей повиноваться.
Она заставляла меня рассказывать все, что я видел, насмехалась и наслаждалась. Она подвергла меня грязным унижениям, созвала сотни мерских существ из Калу, из Фаувуна, из Джелдреда, чтобы издеваться надо мной и осквернять мое тело. Заставила меня смотреть, как сама она играет с этими существами, а когда я указал на самое отвратительное существо, она при помощи магии дала мне его лицо, и это лицо стало моим.
— Может ли такая женщина существовать? — удивилась Т’саис.
— Сам удивляюсь. — Серьезные голубые глаза внимательно изучали ее. — …Наконец, однажды ночью, когда демоны таскали меня по утесам за холмами, острый край камня случайно разрезал полоску с руной на моей руке. Я освободился, произнес заклинание, которое отправило этих существ далеко в небо, вернулся на виллу, и встретил рыжеволосую Джаванну в большом зале, и глаза у нее были холодными и невинными. Я извлек нож, чтобы ударить ее в горло, но она сказала: “Подожди! Если ты убьешь меня, ты вечно будешь носить демонское обличье, потому что только я знаю, как его с тебя снять”. И она беспечно убежала из виллы, а я, неспособный переносить вид этого места, ушел жить на болота. Теперь я всюду ищу ее, чтобы вернуть себе свое лицо.
— А где она сейчас? — спросила Т’саис, чьи беды казались ничтожными рядом с несчастьем Этарра.
— Я знаю, где она будет завтра ночью — ночью Черного Шабаша. С детства Земли ночь посвящена злым силам.
— И ты отправишься на шабаш?
— Не как участник — хотя по правде говоря, — печально сказал Этарр, — без капюшона я сошел бы за одно из страшилищ и на меня там никто не обратил бы внимания.
Т’саис задрожала и прижалась к стене. Этарр увидел этот жест и вздохнул.
Т’саис пришла в голову другая мысль.
— После всего, что ты испытал, ты все еще можешь находить в этом мире прекрасное?
— Конечно, — ответил Этарр. — Посмотри, как широко и привольно расстилаются эти болота, как прекрасен их цвет. Посмотри, как великолепно возвышаются утесы — хребет нашего мира. А ты, — он посмотрел ей в лицо, — ты прекраснее всего в этом мире.
— Прекраснее Джаванны? — спросила Т’саис и удивленно посмотрела на засмеявшегося Этарра.
— Прекраснее Джаванны, — заверил он ее.
А Т’саис продолжала размышлять.
— Ты хочешь отомстить Джаванне?
— Нет, — ответил Этарр, глядя на болота. — Что такое месть? Меня она не интересует. Скоро, когда солнце погаснет, люди увидят вечную ночь и умрут, а Земля понесет свои руины, свои горы, стершиеся до корней, в бесконечную тьму. К чему месть?
Скоро они вышли из дома и пошли по болотам, Этарр старался показать ей красоту — медленную реку Скаум, текущую среди зеленых тростников, облака, греющиеся на тусклом солнце над утесами, птицу, парящую на широких крыльях, широкие туманные просторы Модавна Мура. Т’саис напрягалась, стараясь увидеть в этом красоту, и ей, как всегда, это не удавалось. Но она научилась сдерживать дикий гнев, который вызывал в ней окружающий мир, ее желание убивать уменьшилось, а лицо стало менее напряженным.
Так бродили они, погруженные каждый в свои мысли, наблюдали печальное великолепие заката, и видели, как на небе расцветают безмолвные белые звезды.
— Разве звезды не прекрасны? — шептал Этарр из-под своего черного капюшона.
А Т’саис, находившая в солнечном закате только тоску и видевшая в звездах лишь бессмысленный узор маленьких искорок, ничего не могла ему ответить.
— Двух более несчастных людей нет на свете, — вздыхала она.
Этарр ничего не отвечал. Они шли молча. Неожиданно он схватил ее за руку и потянул в заросли утесника. Три большие тени, хлопая крыльями, пронеслись по небу.
— Пелгрейны!
Твари пролетели над самой головой — химеры с крыльями, скрипящими, как ржавые оконные петли. Т’саис мельком увидела жесткое кожистое тело, большой клюв в форме топора, жестокие глаза на сморщенной морде. Она прижалась к Этарру. Пелгрейны скрылись в лесу.
Этарр хрипло рассмеялся.
— Тебя испугал вид пелгрейнов. Но моя внешность заставила бы самих пелгрейнов бежать.
На следующее утро он опять повел ее в лес, и она нашла деревья, напомнившие ей Эмбелион. Они рано вернулись домой, и Этарр занялся своими книгами.
— Я не волшебник, — с сожалением сказал он ей. — Я знаю лишь несколько простейших заклинаний. Но иногда я использую магию, и она поможет мне спастись от опасности сегодня ночью.
— Сегодня ночью? — рассеянно переспросила.
— Сегодня ночь Черного Шабаша, и я должен отыскать Джаванну.
— Я пойду с тобой, — сказала Т’саис. — Хочу увидеть Черный Шабаш и Джаванну.
Этарр уверял, что вид и звуки Шабаша ужаснут ее и приведут в смятение ее мозг. Но Т’саис настаивала, и в конце концов Этарр согласился взять ее с собой, когда через два часа после захода солнца он направился в сторону утесов.
Через заросли вереска, через скальные выступы отыскивал Этарр путь во тьме, и стройная тень Т’саис следовала за ним. Крутой откос лежал у них на пути. Через черную щель они вышли на длинную каменную лестницу, вырубленную в скалах в незапамятные времена; по этой лестнице они поднялись на верх утеса, и Модавна Мур остался лежать внизу черным океаном.
Этарр жестом призвал Т’саис к тишине. Они бесшумно прокрались между двумя скалами, рассматривая собравшихся внизу.
Они стояли над амфитеатром, освещенным двумя большими кострами. В центре возвышался каменный помост. У костров вокруг помоста раскачивались два десятка фигур, одетых в серые монашеские рясы. Лица их скрывали капюшоны.
Т’саис стало холодно. Она взглянула на Этарра.
— Даже в этом есть красота, — прошептал он. — Дикая и причудливая, но способная околдовать мозг. — Т’саис со смутным пониманием снова посмотрела вниз.
Все больше и больше одетых в рясы фигур раскачивалось у костров; Т’саис не видела, откуда они появляются. Очевидно, праздник только что начался, и участники его располагались, готовясь к таинству. Они скакали, перемешивались, сплетались и расплетались. Вскоре послышалось приглушенное пение.
Раскачивание и жестикуляция становились все более яростными, фигуры в рясах все теснее толпились у помоста. И вдруг одна из них выпрыгнула на помост и скинула рясу — ведьма средних лет с приземистым нагим телом и широким лицом. Глаза ее сверкали в экстазе, крупные черты лица непрерывно двигались в идиотском возбуждении. Рот открыт, язык свешивается, жесткие черные волосы, подобные кусту утесника, ниспадают по обе стороны головы, когда она трясет ею. В свете костров ведьма танцует сладострастный похотливый танец, лукаво поглядывая на собравшихся. Пение прыгающих взметнулось диким хором, над головами появились темные фигуры и заскользили вниз со злобной уверенностью.
Все в толпе начали сбрасывать рясы, и обнажилось множество мужчин и женщин, старых и молодых: огненно-рыжие ведьмы с Кобальтовых гор, лесные колдуны Асколайса, седобородые волшебники из Заброшенных земель, сопровождаемые маленькими дьяволицами-суккубами. Одетый в великолепные шелка принц Датул Омает из Кансапара — Города Павших Колонн с берега Мелантинского залива. Чешуйчатое существо с глазами на стебельках — человекоящер из пустынь Южного Олмери. А эти никогда не расстающиеся девушки — сапониды, почти исчезнувшая раса из тундр севера. Стройные темноглазые некрофаги из земли Падающей Стены. Ведьма с мечтательным взором и голубыми волосами — она живет на мысе Печальных Воспоминаний и ночами ждет на берегу тех, кто выходит из моря.
Обнаженная ведьма с отвисшими грудями танцевала, а собравшиеся, все более возбуждаясь, вздымали руки, изгибались, жестами изображая все зло и все извращения, какие только могли себе вообразить.
Бесновались все, кроме одной спокойной фигуры, по-прежнему одетой в рясу и с удивительной грацией медленно двигавшейся через вакханалию. Вот она вышла на помост, ряса соскользнула с нее, и Т’саис увидела Джаванну в полупрозрачном облегающем платье, собранном у талии, свежую и целомудренную, как соленые морские брызги. Сверкающие рыжие волосы водопадом спускались на плечи, их завитки парили над грудями. Большие серые глаза ведьмы были скромны, земляничный рот полураскрыт. Она молча смотрела на толпу. Все кричали, теснились друг к другу, и Джаванна с обдуманной дразнящей неторопливостью начала двигаться.
Джаванна танцевала. Она поднимала и опускала руки, извивалась всем телом… Джаванна танцевала, и лицо ее светилось безрассудной страстью. Сверху опустилась туманная тень, прекрасное и зловещее создание соединилось с Джаванной в фантастическом объятии. Толпа внизу кричала, прыгала, каталась, сплеталась и расплеталась.
Со скалы смотрела Т’саис, мозг ее напряженно работал. Но — странный парадокс — зрелище и звуки очаровали ее, проникли в глубину души, сквозь порок ее мозга, разбудив темные струны, спящие в каждом человеке. Этарр смотрел на нее, его глаза горели голубым огнем, а она смотрела на него, раздираемая противоречивыми чувствами. Он мигнул и отвернулся; Т’саис снова засмотрелась на оргию внизу — наркотический сон, дикое торжество плоти при свете костров. Шабаш окружала пространственная дымка, аура, свитая из многочисленных пороков. Демоны слетали вниз, как птицы, и присоединялись к общему безумию. Т’саис видела их отвратительные лица, и ее мозг пылал, пока она не почувствовала, что вот-вот закричит и умрет, — злобные глаза, разбухшие щеки, дергающиеся тела, черные лица с крючковатыми носами, дерганье, прыганье, ползание порождений демонских земель. У одного нос был как трижды сложенный белый червь, рот — разлагающаяся язва, муравьиные челюсти и черный уродливый лоб; в целом существо вызывало тошноту и ужас. Этарр указал на него Т’саис.
— Вот это, — сказал он приглушенным голосом, — двойник того лица, что под моим капюшоном.
И Т’саис, глядя на черный покров Этарра, отшатнулась.
Он горько рассмеялся… Через мгновение Т’саис коснулась его руки.
— Этарр…
Он повернулся к ней.
— Да.
— Мой мозг болен. Я ненавижу все вокруг, не могу контролировать свои страхи. Но все, кроме мозга, — кровь, тело, душа — это все во мне любит тебя, даже такого, каков ты под маской.
Этарр смотрел на нее с неистовым напряжением.
— Как можешь ты любить то, что ненавидишь?
— Я ненавижу тебя той же ненавистью, что и весь мир. Я люблю тебя, и эти чувства не вызывает во мне противоречия.
Этарр отвернулся.
— Мы странная пара.
Суматоха, стонущее соитие плоти и псевдоплоти затихли. На помосте появился рослый человек в высокой конической черной шапке. Он, запрокинув голову, начал выкрикивать в небо заклятия, чертя руками в воздухе руны. И высоко над ним начала формироваться гигантская призрачная фигура, громадная, выше самых больших деревьев, выше неба. Постепенно она становилась все отчетливее, зеленые волны тумана сходились и расходились, и вскоре ее очертания стали ясно видны — колеблющаяся фигура женщины, прекрасной, строгой и величественной. Фигура стала устойчивее, засветилась неземным зеленоватым свечением. У нее были золотистые волосы, убранные в старинную прическу, одежда тоже была из глубокой древности.
Волшебник, вызвавший ее, возбужденно завопил, стал выкрикивать ядовитые насмешки, разносившиеся над утесами.
— Она живая! — прошептала Т’саис. — Она движется. Кто это?
— Этодея, богиня милосердия, из того времени, когда солнце было еще желтым.
Волшебник вскинул руки, и огненная пурпурная стрела пронеслась по небу и ударила в туманную зеленоватую фигуру. Спокойное лицо исказилось от боли. Наблюдающие за представлением демоны, ведьмы и некрофаги радостно завопили. Колдун на помосте снова поднял руки, и пурпурные огненные стрелы обрушились на плененную богиню. Ужасно было слышать вопли и крики у костров.
И тут послышался прозрачный ясный звук охотничьего рога, прорезавший бешеную сумятицу. Веселье мгновенно стихло.
Звук, музыкальный, четкий, прозвучал вновь. Он был совершенно чужд происходящему. И вот на утесы, как прибой, налетела группа людей, одетых в зеленое и движущихся с фанатической решимостью.
— Валдаран! — закричал волшебник на помосте, а зеленая фигура Этодеи заколебалась и исчезла.
Паника охватила амфитеатр. Послышались хриплые крики, тела смешивались, демоны облаком неясных теней вздымались вверх. Несколько колдунов, сохранивших самообладание, бросали в наступавших горсти пламени, заклятия уничтожения и неподвижности, но тех окружала мощная противомагия, и нападавшие невредимыми ворвались в амфитеатр. Их мечи вздымались и падали, рубили, кололи, резали без удержу и милосердия.
— Зеленый легион Валдарана Справедливого, — прошептал Этарр. — Посмотри, вот и он сам. — И он указал на черную фигуру на вершине одного из утесов, с жестоким удовлетворением следящую за происходящим.
Демоны не спаслись. Когда они начали пониматься в ночное небо, на них из темноты набросились большие птицы, выпущенные людьми в зеленом. Птицы несли трубы, из которых извергалось ослепительное пламя, и демоны, которых оно касалось, издавая ужасные крики, падали на землю и взрывались облаками черной пыли.
Несколько колдунов спаслись среди утесов, они спрятались в тени. Т’саис и Этарр слышали под собой их тяжелое дыхание. Наверх отчаянно карабкалась та, кого искал Этарр, — Джаванна. Ее рыжие волосы вились по ветру. Этарр прыгнул, схватил ее и сжал сильными руками.
— Пошли, — бросил он Т’саис и, таща извивающуюся Джаванну, заторопился сквозь мрак.
Наконец они оказались внизу на болотах. Шум битвы стих в отдалении. Этарр поставил женщину на ноги и отнял ладонь от ее рта. Ведьма впервые увидела того, кто ее поймал. Лицо ее стало спокойнее, на нем появилась легкая улыбка. Джаванна пригладила свои длинные рыжие волосы, разбросав локоны по плечам и все время разглядывая Этарра. Подошла Т’саис. Джаванна бросила на нее оценивающий взгляд и рассмеялась.
— Итак, Этарр, ты не сохранил мне верность: у тебя новая любовница.
— Тебе нет дела до нее, — ответил Этарр.
— Отошли девку, — сказала Джаванна, — и я снова полюблю тебя. Помнишь, как мы впервые поцеловались под тополями, на террасе твоей виллы?
Этарр коротко резко рассмеялся.
— Мне нужно от тебя только одно — мое лицо.
А Джаванна насмехалась:
— Твое лицо? А чем тебе не нравится то, которое на тебе? Оно тебе больше подходит; и в любом случае твое прежнее лицо погибло.
— Погибло? Как это?
— Тот, у которого оно было, сгорел сегодня в огне Зеленого легиона.
Этарр оглянулся на утесы.
— Так что теперь твоя внешность превратилась в пыль, в черный пепел, — продолжала Джаванна.
Этарр в слепом гневе ударил ее по прекрасному бесстыдному лицу. Джаванна быстро шагнула назад.
— Осторожнее, Этарр, или я использую против тебя магию, и твое тело станет тогда соответствовать лицу.
Этарр взял себя в руки и отступил, глаза его горели.
— У меня тоже есть магия, но даже без ее помощи, одним кулаком я заставлю тебя замолчать при первых же звуках твоего заклятия.
— Посмотрим, — воскликнула Джаванна, отбегая. — Мое заклятие удивительно короткое. — Этарр прыгнул, а она произнесла заклятие. И Этарр на середине прыжка остановился, руки его безжизненно повисли, он стал безвольным существом, всю его волю отобрала магия.
Но Джаванна стояла точно в такой же позе, ее серые глаза тупо смотрели вперед. Только Т’саис оставалась свободной — потому что на ней была руна Панделума, которая обращала магию против того, кто применил ее.
Удивленная девушка стояла в темной ночи, а рядом с ней стояли, как во сне, две фигуры. Т’саис подбежала к Этарру, потянула за руку. Тот тупо смотрел на нее.
— Этарр! Что с тобой? — И Этарр, воля которого была парализована и который должен был отвечать на вопросы и исполнять приказания, ответил ей.
— Ведьма произнесла заклятие, лишившее меня воли. Без приказа я не могу ни двигаться, ни говорить.
— Что же мне делать? Как спасти тебя? — спросила встревоженная девушка. И, хотя Этарр лишился воли, мыслить он не разучился. Но он мог дать ей только информацию, ничего больше.
— Ты должна приказать мне действовать так, чтобы победить ведьму.
— Но как я узнаю, что делать?
— Спрашивай меня, и я отвечу.
— Но разве не лучше приказать тебе действовать так, будто ты свободен?
— Да.
— Тогда так и поступай: действуй, как стал бы действовать в таких обстоятельствах Этарр.
Так во тьме ночи было уничтожено заклятие Джаванны. Этарр пришел в себя и действовал как нормальный человек. Он приблизился к неподвижной Джаванне.
— Ты боишься меня, ведьма?
— Да, — ответила Джаванна, — теперь я боюсь тебя.
— Правда ли, что лицо, которое ты украла у меня, превратилось в пепел?
— Твое лицо стало пеплом вместе со взорвавшимся демоном.
Голубые глаза спокойно смотрели на нее сквозь прорези в капюшоне.
— Как мне вернуть его?
— Нужна сильная магия, нужно проникнуть далеко в прошлое; твое лицо теперь в далеком прошлом. Нужна магия сильнее моей, сильнее той, которой обладают волшебники и демоны нынешней Земли. Я знаю только двоих, которые на это способны. Первого зовут Панделум, он живет в многоцветном мире…
— Эмбелион, — прошептала Т’саис.
— …но заклинание, переносящее в этот мир, забыто. Однако есть и другой, не волшебник. Он не знает магии. Чтобы вернуть себе лицо, ты должен отыскать одного из них, — Джаванна замолкла, ответив на вопрос Этарра.
— А кто этот второй? — спросил Этарр.
— Я не знаю, как его зовут. Далеко в прошлом, за пределами нашей памяти, так гласит легенда, раса справедливых людей жила к востоку от Мауренронских гор, за Землей Падающей Стены, у берегов большого моря. Они построили город со шпилями и низкими стеклянными куполами и жили там в спокойствии. У них не было бога, и вскоре они ощутили необходимость хоть в ком-нибудь, кому можно было бы поклоняться. Они построили роскошный храм из золота, стекла и гранита, обширный, как река Скаум, там, где она течет по долине Резных Надгробий, и такой же длинный, и выше деревьев севера. И весь народ этих честных людей собрался в храме и стал молиться, и воля этих людей, как гласит легенда, создала бога. У него были их качества — это был бог совершенной справедливости.
Прошли века. Город исчез, его шпили и башни превратились в груды обломков, народ рассеялся. Но бог остался, навсегда привязанный к месту, где ему поклонялись. Сила этого бога превосходит любую магию. Каждому, кто обращается к нему, бог дарует справедливость. И — пусть боится зло — бог не проявляет ни капли милосердия. Поэтому мало кто решается предстать перед этим богом.
— Мы отправимся к этому богу, — с мрачным удовлетворением сказал Этарр.
— Отправимся втроем, и втроем будем просить у него справедливости.
Они вернулись по болотам в дом Этарра, и тот поискал в книгах заклинания, чтобы перенестись в древний город. Тщетно: в его распоряжении такой магии не оказалось. Он обратился к Джаванне.
— Ты знаешь магию, которая перенесет нас к этому древнему богу?
— Да.
— Что это за магия?
— Я призову крылатых существ с Железных гор, и они отнесут нас.
Этарр пристально взглянул в лицо Джаванне.
— А какую награду они требуют?
— Они убивают тех, кого переносят.
— Ага, ведьма, — воскликнул Этарр, — даже лишенная воли, вынужденная правдиво отвечать на вопросы, ты пытаешься повредить нам. — Он возвышался над прекрасным рыжеволосым злом. — Как нам невредимыми добраться до этого бога?
— Нужно заклясть этих крылатых существ.
— Вызывай их, — приказал Этарр, — и наложи на них заклятие, свяжи их всей властью, которую дает тебе магия.
Джаванна призвала тварей; те опустились, хлопая большими кожистыми крыльями. Ведьма наложила на них заклятье безопасности, и они завыли и затопали в разочаровании.
Все трое сели верхом, и чудища быстро понесли их по небу, в котором уже чувствовалось дыхание утра.
На восток, все время на восток. Наступил рассвет, медленно взошло тусклое красное солнце. Внизу проплыл темный Мауреронский хребет; позади осталась туманная Земля Падающей Стены. К югу раскинулись пустыни Олмери и дно древнего моря, заросшее джунглями; к северу — дикие леса.
Они летели весь день — над пустынными пространствами, над сухими утесами, миновали еще один большой горный хребет и к заходу солнца медленно опустились в местности, похожей на парк.
Перед ними сверкало море. Крылатые существа опустились на широком песчаном пляже, и Джаванна связала их заклятием неподвижности до их возвращения.
Ни на берегу, ни в парке не видно было ни следа древнего города. Лишь в полумиле от берега из воды выступало несколько разбитых колонн.
— Море наступает, — пробормотал Этарр. — Город затоплен.
Он вошел в воду. Море оказалось мелким и спокойным. Т’саис и Джаванна последовали за ним. Войдя в воду по пояс, окруженные подступающими сумерками, они дошли до разбитых колонн древнего храма.
Чье-то присутствие ощущалось в этом месте, бесстрастное, сверхъестественное, обладающее безграничной волей и властью.
Этарр встал в центре старого храма.
— Бог прошлого! — воскликнул он. — Я не знаю, как к тебе обратиться, иначе я назвал бы тебя по имени. Мы трое пришли к тебе из далекой земли в поисках справедливости. Если ты слышишь нас и воздашь нам по справедливости, то дай знак!
Низкий звучный голос раскатился в воздухе:
— Слышу и каждому воздам по справедливости.
И все увидели золотую шестирукую фигуру с круглым спокойным лицом, неподвижно восседающую в нефе огромного храма.
— Меня обманом лишили лица, — сказал Этарр. — Если ты считаешь меня достойным, верни мне мое лицо.
Бог протянул свои шесть рук.
— Я осмотрел твой мозг. Справедливость восстановлена. Можешь снять капюшон. — Этарр медленно снял маску. Провел рукой по лицу. Лицо было его собственным.
Т’саис ошеломленно смотрела на него.
— Этарр! — воскликнула она. — Мой мозг изменился! Я вижу — я вижу мир таким, какой он есть. Прекрасным!
— Каждому заслуженное, справедливость восстановлена, — произнес звучный голос.
Они услышали стон. Повернулись и взглянули на Джаванну. Куда делось ее прекрасное лицо, земляничный рот, чистая кожа?
Нос ее превратился в сложенного втрое извивающегося червя, рот — в разлагающуюся язву. Муравьиные челюсти отвисли, лоб почернел и сморщился. Единственное, что осталось от прежней Джаванны, — ее лежащие на плечах длинные рыжие волосы.
— Каждый приходящий получает по справедливости, — сказал голос, и видение храма поблекло. Трое стояли по пояс в холодной воде, и море играло, а сломанные колонны высоко вздымались в небо.
Они медленно вернулись к крылатым существам.
Этарр обернулся к Джаванне.
— Уходи, — приказал он. — Лети в свое логово. Когда завтра солнце сядет, ты освободишься от заклятия. Но больше никогда не беспокой нас: магия предупредит меня, и я уничтожу тебя.
Джаванна молча оседлала существо и взмыла в ночное небо.
Этарр повернулся к Т’саис и взял ее за руку. Он смотрел на ее лицо, смотрел в глаза, в которых светилась такая радость, что они казались горящими. Он наклонился и поцеловал ее в лоб. Потом вместе, рука об руку, они направились к своим крылатым существам и полетели назад, в Асколайс.

Лайан-Странник

Лайан-Странник шел густым лесом, легкой скользящей походкой проходил по тенистым полянам. Он насвистывал, напевал — он явно находился в отличном настроении. Вокруг пальца он вертел браслет из обработанной бронзы, украшенный какими-то угловатыми древними буквами.
По счастливой случайности нашел он эту вещь, зацепившуюся за корень древнего тиса. Подобрав браслет, он увидел надпись на его внутренней стороне — грубые мощные символы, несомненно, какая-то могучая древняя руна… Лучше отнести браслет к волшебнику и испытать на колдовство.
Лайан сухо сморщился — дала о себе знать не совсем зажившая рана в боку. К этому есть препятствия. Иногда кажется, что все живые существа сговорились раздражать его. Только сегодня утром тот торговец пряностями — какой шум он поднял, умирая! Как неосторожно забрызгал кровью красные, с загнутыми носками, туфли Лайана! “И все-таки, — подумал Лайан, — каждая неприятность приносит и компенсацию.” Копая могилу, он нашел этот браслет.
Настроение Лайана снова улучшилось, он весело запел и пошел вприпрыжку. Красное перо на его зеленой шляпе раскачивалось и, казалось, подмигивало… И все же — Лайан на мгновение остановился — он ничуть не приблизился к разгадке тайны магии, если кольцо обладало такой магией.
Эксперимент — вот нужное слово!
Он остановился там, где рубиновые солнечные лучи падали на землю без преграды со стороны тяжелой листвы, осмотрел кольцо, провел по буквам надписи ногтем. Внимательно всмотрелся. Какая-то пленка, мерцание? Он держал находку на расстоянии вытянутой руки, “Пожалуй, для браслета — великовато. По-видимому, диадема.” Он снял шляпу, надел на голову кольцо, закатил глаза… Странно. Обруч соскользнул ему на уши. Сполз на глаза. Тьма. Лайан лихорадочно стащил его с головы. Бронзовый обруч, толщиной в руку. Странно.
Он попробовал снова. Обруч скользнул по голове, по плечам. Голова оказалась в темном необычном пространстве. Глядя вниз, он увидел, что обычный свет прекращался там, куда сполз обруч.
Медленно вниз… Теперь оно окружало его лодыжки — в неожиданном страхе Лайан сорвал кольцо со своего тела и появился, мигая в бордово-красном свете леса.
Он заметил в листве сине-голубое и зелено-белое сверкание. Твк-человек верхом на стрекозе, свет отражается в крыльях насекомого.
Лайан резко позвал:
— Эй ты!
Твк-человек опустил свою верховую стрекозу на ветку.
— Что тебе нужно, Лайан?
— Смотри и запоминай, что увидишь. — Лайан надел на голову обруч, опустил до ног, снова поднял. Посмотрел на твк-человека, который жевал травинку. — Что ты видел?
— Я видел, как Лайан исчез из виду, остались только его красные туфли. Все остальное растаяло в воздухе.
— Ха! — воскликнул Лайан. — Подумать только! Ты видел что-нибудь подобное?
Твк-человек беззаботно спросил:
— У тебя есть соль? Мне нужна соль.
— А какие новости ты мне принес?
— Три эрба убили Флореджина-Снотворца и взорвали все его шары. Воздух над его домом долго был многоцветным от летящих обрывков.
— Грамм.
— Принц Кандайв Золотой построил баржу из резного дерева и теперь плывет по реке Скаум на Регату.
— Два грамма.
— Золотая ведьма, по имени Лит, поселилась на лугу Тамбер. Она тихая и очень красивая.
— Три грамма.
— Хватит, — сказал твк-человек и наклонился, глядя, как Лайан взвешивает соль на крохотных весах. Он уложил соль в маленькие корзины и подвесил их по обе стороны ребристой груди насекомого, затем поднял стрекозу в воздух и исчез в листве.
Лайан опять надел бронзовый обруч и на этот раз переступил через него и вышел в окружающую его тьму. Что за удивительное укрытие! Отверстие, вход в которое можно спрятать в самом укрытии! Опустил кольцо вниз, поднял его над плечами, снял и оказался опять в лесу с маленьким бронзовым браслетом в руке.
“Хо! А теперь на луг Тамбер взглянуть на золотую ведьму!”
Дом ее — простой шалаш из тростника, купол с двумя круглыми окнами и низкой дверью. Он увидел Лит в пруду, когда она стояла по колено в воде и ловила лягушек себе на ужин. Белая юбка высоко подвернута; девушка была неподвижна, и темная вода кругами расходилась от ее стройных колен.
Она была прекраснее, чем Лайан мог себе представить, как будто один из лопнувших шаров Флореджина взорвался здесь над водой. Светло-кремовая кожа, тронутая золотом; волосы — еще более чистое, влажное золото. Глаза похожи на глаза самого Лайана — большие, золотые, широко расставленные и слегка раскосые.
Лайан остановился на берегу. Ведьма испуганно вздрогнула, ее спелый рот полураскрылся.
— Смотри, золотая ведьма, здесь Лайан. Он пришел на Тамбер, чтобы приветствовать тебя; он предлагает тебе свою дружбу, свою любовь…
Лит наклонилась, зачерпнула пригоршню грязи и бросила ему в лицо.
Выкрикивая яростные проклятия, Лайан вытер глаза, но дверь ее дома уже была закрыта.
Лайан пошел к двери и постучал кулаком.
— Открой и покажи свое ведьмино лицо, иначе я сожгу твой дом.
Дверь открылась, девушка выглянула с улыбкой.
— Что еще?
Лайан вошел в дом и бросился к ней, но двадцать острых лезвий взметнулись в воздухе, двадцать стрел уперлись в его грудь. Он остановился, с поднятыми бровями, с дергающимся ртом.
— Назад, сталь, — сказала Лит, и лезвия исчезли. — Я легко могла бы отобрать у тебя жизнь. Если бы захотела.
Лайан нахмурился и как бы в раздумье потер подбородок.
— Понимаешь, — сказал он серьезно, — как ты безрассудна. Лайана боятся те, кого боится сам страх, и любят те, кого любит любовь. А ты, — он осмотрел ее золотое тело, — ты спела, как сладкий фрукт. Ты нетерпелива, ты сверкаешь и дрожишь от любви. Ты нравишься Лайану, и он даст тебе много тепла.
— Нет, нет, — с легкой улыбкой ответила Лит. — Ты слишком торопишься.
Лайан удивленно взглянул на нее.
— Неужели?
— Я Лит, — сказала она. — Ты видишь, какова я. Я волную, я бурлю, я тревожу. Но я смогу полюбить только того, кто окажет мне услугу. Он должен быть храбрым, быстрым и хитроумным.
— Так это обо мне, — сказал Лайан и пожевал губу. — Послушай, давай…
Она попятилась.
— Нет, нет! Ты забыл. Ты не послужил мне, не заслужил мою любовь!
— Вздор! — бушевал Лайан. — Посмотри на меня. Заметь мою совершенную грацию, красоту моей фигуры и лица, мои большие глаза, золотые, как и у тебя, мою замечательную красоту и силу… Это ты должна мне служить. Так оно и будет. — Он опустился на низкий диван. — Женщина, дай мне вина.
Она покачала головой.
— В моем маленьком шалаше меня нельзя заставить. Может быть, снаружи, на лугу Тамбер — но не здесь, среди двадцати моих стальных лезвий, отвечающих на мой призыв. Здесь ты должен повиноваться мне… Поэтому выбирай. Либо вставай и уходи, чтобы никогда не возвращаться, либо согласись выполнить одно мое маленькое поручение. Тогда получишь меня и весь мой пыл.
Лайан сидел прямо и неподвижно. Странное существо, эта золотая ведьма. Но заслуживает некоторых усилий, и он заставит ее заплатить за дерзость.
— Хорошо, — сказал он вежливо. — Чего ты хочешь? Драгоценностей? Я удушу тебя жемчугами, ослеплю бриллиантами. У меня есть два изумруда размером в твой кулак, это зеленые океаны, взгляд тонет в них и остается внутри навсегда, блуждая меж вертикальных зеленых призм…
— Нет, не драгоценности…
— Значит, враг. Так просто. Лайан убьет ради тебя хоть десять человек. Два шага вперед, удар, и все. — Он сделал выпад. — И душа, стеная, летит вверх, как пузырек в кувшине меда.
— Нет. Мне не нужны убийства.
Он, нахмурившись, снова сел.
— Что же тогда?
Ведьма отошла к задней стене и потянула уголок занавески. Та отодвинулась, открыв золотой ковер, на котором была изображена ограниченная двумя крутыми горами широкая долина, по которой мимо тихой деревни в рощу протекала спокойная река. Река золотая, золотые горы, золотые деревья — золото разнообразных оттенков, богатое, вычурное. Все это создает впечатление многоцветного ландшафта. Но ковер был грубо разрезан пополам.
Лайан был очарован.
— Великолепно, великолепно…
Лит сказала:
— Здесь изображена волшебная долина Аривенты. Вторая половина ковра у меня украдена, и ее возвращение — та услуга, которой я у тебя прошу.
— Где же вторая половина? — спросил Лайан. — И кто этот презренный трус?
Теперь она внимательно смотрела на него.
— Ты когда-нибудь слышал о Чане? О Чане Неминуемом?
Лайан задумался.
— Нет.
— Он и украл половину моего ковра. Повесил в мраморном зале, который находится среди руин севернее Кайна.
— Ха! — пробормотал Лайан.
— Зал расположен возле Дворца Шепотов и обозначен наклонной колонной с черным медальоном с изображением феникса и двуглавой ящерицы.
— Иду, — сказал Лайан. Он встал. — Один день до Кайна, один на то, чтобы украсть, еще один на возвращение. Три дня.
Лит проводила его до двери.
— Берегись Чана Неминуемого, — прошептала она.
И Лайан, насвистывая, отправился в путь. Красное перо развевалось на его шляпе. Лит смотрела вслед, потом повернулась и приблизилась к ковру.
— Золотая Аривента, — прошептала она, — мое сердце плачет и болит от стремления к тебе.
Река Дерна стремительнее и уже, чем Скаум, ее родной брат на юге. И там, где Скаум течет по широкой долине, пурпурной от цветов, усеянной белыми и серыми пятнами разрушенных замков, Дерна прорубает узкий каньон, над которым нависают лесистые утесы.
Древняя каменная дорога когда-то проходила по берегу Дерны, но теперь ее поверхность была усеяна большими трещинами, так что Лайан, направлявшийся в Кайн, вынужден был часто покидать дорогу и идти в обход через заросли колючих кустарников и трубчатой травы, шелестевшей на ветру.
Красное солнце, двигающееся по небу неторопливо, как старик ковыляет к смертному одру, висело низко над горизонтом, когда Лайан, взобравшись на Рубец Порфириона, взглянул сверху на белостенный Кайн и голубой залив Санреаль за ним.
Прямо под ним находилась торговая площадь, путаница лавок, где продавались фрукты, куски бледного мяса, моллюски с илистых берегов, тусклые флаконы вина. Спокойные жители Кайна двигались среди лавок, покупая продукты и унося их в свои каменные жилища.
За торговой площадью, как сломанные зубы, возвышались ряды обрушившихся колонн — подпорки арены, которую двести лет назад построил над землей безумный король Шин, еще дальше — в роще лавровых деревьев — виднелся блестящий купол дворца, откуда Кандайв Золотой правил Кайном и всей той частью Асколайса, которая видна с Рубца Порфириона.
Дерна, теперь уже не поток чистой воды, растекалась в паутину каналов и подземных труб и в конце концов сквозь гниющие гавани просачивалась в залив Санреаль.
“Постель на ночь, — подумал Лайан, — а утром — за дело”.
Он прыжками спустился по зигзагообразным ступеням и оказался на торговой площади. Сейчас он был серьезным и сосредоточенным. Лайан-Странник хорошо известен в Кайне, и многие здесь хотели бы причинить ему вред.
Он осторожно прошел в тени Паннонской стены по узкой мощеной улице, между старыми деревянными домами, густо-коричневыми в свете заходящего солнца, и ступил на маленькую площадь, на которую выходил высокий каменный фасад “Гостиницы Волшебников”.
Хозяин гостиницы, маленький толстый человечек, с печальными глазами, с маленьким толстым носом, похожим по форме на его тело, выгребал угли из очага. Он выпрямился и заторопился за прилавок своей маленькой прихожей.
Лайан сказал:
— Хорошо проветренная комната и ужин: грибы, вино, устрицы.
Хозяин поклонился.
— Слушаюсь, сэр… а чем вы будете платить?
Лайан швырнул ему кожаный мешочек, отобранный только сегодня утром у покойника. Почувствовав аромат, хозяин от удовольствия зажмурился.
— Почки с кустов списа, привезенные из далекой земли, — сказал Лайан.
— Великолепно, великолепно… Ваша комната, сэр, и ваш ужин — немедленно.
Пока Лайан ел, появились остальные постояльцы гостиницы. Они сели с вином у огня, и начался общий разговор, который в основном касался магии прошлого и когда-то живших великих волшебников. -…Великий Фандаал знал забытую теперь науку, — сказал старик с выкрашенными оранжевой краской волосами. — Он привязывал к ногам ласточек белые и черные струны и посылал их в разные стороны. И там, где они свивали свою магическую ткань, вырастали большие деревья, усеянные цветами, фруктами, орехами или пузырями с редкими напитками. Говорят, так он создал Великий Лес на берегах озера Санры.
— Ха, — сказал угрюмый человек в коричневой с черным одежде, — такое и я могу. — Он извлек несколько струн, согнул их, связал, произнес негромкое слово, и струны превратились в языки красного и желтого пламени, которое плясало, сворачивалось, металось взад и вперед по столу, пока мрачный человек не погасил его жестом.
— А я могу вот что, — сказал человек в черном капюшоне с серебряными кругами. Он достал маленький поднос, положил его на стол и бросил на него горсть пепла из очага. Потом достал свисток и извлек из него ясный звук. Над подносом взлетели сверкающие мотыльки, блестя красным, синим, голубым, желтым. Они взлетели на фут и взорвались яркими цветами — каждый образовал звезду. Взрывы сопровождались звуками — самыми ясными, чистыми звуками в мире. Мотыльков стало меньше, волшебник выдул другую ноту, и взвились в сверкании мотыльки. Еще раз — и еще один рой мотыльков. Наконец он убрал свисток, вытер поднос, убрал его под плащ и снова замолк.
В состязание вступили другие колдуны, и воздух над столом заполнился видениями, задрожал от заклинаний. Один показал девять цветков невыразимой красоты, другой образовал на лбу хозяина рот, который, к большому неудовольствию маленького толстяка, начал поносить толпу, да еще его же голосом. Еще один показал зеленую бутылку, в которой гримасничал чертенок; еще один — шар из чистого хрусталя, который по команде волшебника катался взад и вперед; владелец утверждал, что это — серьга знаменитого мастера Санкаферрина.
Лайан внимательно следил за всем этим, сожалея, что мир полон жестокосердых людей, но волшебник с хрустальным шаром остался равнодушным, и даже когда Лайан вытащил двенадцать пакетов с редкими пряностями, отказался расстаться со своей игрушкой.
Лайан упрашивал:
— Я хочу только доставить удовольствие ведьме Лит.
— Доставь ей удовольствие пряностями.
Лайан негодующе сказал:
— Действительно, у нее только одно желание — кусок ковра, который я должен украсть у Чана Неминуемого.
И переводил взгляд от одного к другому внезапно замолкшему гостю.
— Что за неожиданная трезвость? Эй, хозяин, еще вина!
Владелец серьги сказал:
— Даже если бы пол по колено был покрыт вином, лучшим красным вином Танвилката, свинцовая печать этого имени все равно висела бы в воздухе.
— Ха! — рассмеялся Лайан, — пусть только вкус этого вина коснется твоих губ, и пары его все сотрут из памяти.
— Взгляните на его глаза, — послышался шепот. — Они большие и золотые.
— И хорошо видят к тому же, — говорил Лайан. — А эти ноги — быстро бегают… летят, как звездный свет по волнам. А эти руки — быстро ударяют сталью. А моя магия даст мне убежище вне пределов всякого знания. — Он глотнул вина из кувшина. — Смотрите. Вот магия древности. — Он надел на голову бронзовый обруч, прошел сквозь него, внес его в темноту. Когда ему показалось, что прошло достаточно времени, он вышел из кольца.
Огонь горел, хозяин суетился за стойкой. Вино Лайана стояло на столе. Но не было ни следа волшебников.
Лайан удивленно осмотрелся.
— А где же мои друзья волшебники?
Хозяин повернул голову:
— Разошлись по своим комнатам. Имя, которое ты произнес, тяжелым грузом легло на их души.
И Лайан допил свое вино в хмуром молчании.
На следующее утро он покинул гостиницу и по окольной дороге направился в Старый Город — дикую серую мешанину обрушившихся столбов, выветренных блоков песчаника, упавших фронтонов с высеченными надписями, террас, заросших ржавым мхом. Ящерицы, змеи, насекомые ползали по руинам; больше ничего живого не было видно.
Пробираясь среди развалин, он чуть не споткнулся о труп — тело юноши, который смотрел в небо пустыми глазницами.
Лайан ощутил чье-то присутствие. Он отпрыгнул, наполовину обнажив рапиру. На него смотрел согбенный старик. Он заговорил слабым дрожащим голосом:
— Что тебе нужно в Старом Городе?
Лайан убрал рапиру.
— Я ищу Дворец Шепотов. Может, покажешь?
Старик испустил хриплый звук из глубины горла.
— Еще один? Еще? Когда это кончится?.. — Он указал на труп. — Этот пришел вчера. Он тоже искал Дворец Шепотов. Хотел обокрасть Чана Неминуемого. Видишь, каков он теперь? — Старик повернулся. — Идем со мной. — И он исчез за грудой обломков.
Лайан последовал за ним. Старик стоял возле другого трупа с пустыми окровавленными глазницами.
— Этот пришел четыре дня назад. Он встретился с Чаном Неминуемым… А вот здесь, за аркой — великий воин в доспехах из перегородчатой эмали. И здесь… и здесь… — Он показывал, показывал. — И здесь, и здесь, как раздавленные мухи.
Он устремил на Лайана взгляд своих водянистых голубых глаз.
— Вернись, молодой человек, вернись, иначе твое тело в зеленом плаще сгниет здесь на камнях.
Лайан вытащил рапиру и взмахнул ею.
— Я Лайан-Странник. Пусть лучше боятся те, кто меня оскорбит. Где Дворец Шепотов?
Старик стоял, как обветрившаяся статуя, и Лайан ушел.
“А что если старик — подручный Чана, — спросил себя Лайан, — и как раз сейчас идет к нему с предупреждением?.. Лучше принять меры предосторожности.” Он прыгнул на высокий обломок колонны и, пригнувшись, побежал назад, туда, где оставил старика.
Вот и старик, что-то бормочет, опираясь на палку. Лайан бросил кусок гранита размером со свою голову. Удар, вскрик — и Лайан отправился своей дорогой.
Он прошел мимо разбитого обелиска и оказался во Дворце Шепотов. Прямо против него был длинный широкий зал, обозначенный наклонной колонной, на которой выделялся черный медальон — знак Феникса и двуглавой ящерицы. Лайан укрылся в тени стены и стоял, высматривая, как волк, малейшее движение.
Все вокруг было неподвижно. Солнечный свет придавал руинам пугающее великолепие. Во все стороны, насколько хватало глаз, тянулись разбитые камни. Пустыня, усеянная тысячами развалин, откуда ушел дух человека и камни стали принадлежностью природы.
Солнце двигалось по темно-синему небу. Лайан покинул свой наблюдательный пункт и обошел зал. Он никого не встретил.
Он подошел к зданию с тыла и прижал ухо к камню. Все мертво, ни малейшей дрожи. Щель в стене. Лайан заглянул внутрь. В конце зала висит золотой ковер. Зал совершенно пуст.
Лайан огляделся по сторонам. Ничего не видно. Он продолжал обходить зал.
Подошел еще к одному разбитому месту. Заглянул внутрь. Висит золотой ковер. И больше ничего, ни звука, ни движения.
Лайан продолжал обходить зал, заглядывая в приделы. Мертво, как пыль.
Теперь ему стала видна вся комната. Пустая, обнаженная, если не считать ковра.
Он вошел, ступая широкими мягкими шагами. Остановился посередине. Со всех сторон, кроме задней стены, лился свет. Не менее дюжины отверстий, через которые можно убежать, и — ни звука, кроме тупого биения его собственного сердца.
Он сделал два шага вперед. Теперь ковер находился почти рядом.
Он ступил вперед и быстро сорвал ковер со стены.
За ним стоял Чан Неминуемый.
Лайан закричал. Он неуклюже повернулся на парализованных ногах, словно они были из свинца. Но ноги, как во сне, отказывались повиноваться ему.
Чан соскочил со стены и приблизился. На его плечах висела черная накидка, к шелку которой были пришиты многочисленные глазные яблоки.
Лайан побежал со всех ног. Он прыгал, он парил. Его башмаки едва касались земли. Из зала, через площадь, в неразбериху разбитых статуй и упавших колонн. А за ним, как собака, бежал Чан.
Лайан пробежал вдоль большой стены и прыгнул в разбитый фонтан. За ним — Чан.
Лайан устремился в узкий проход, взобрался на груду мусора, на крышу, оттуда во двор. За ним — Чан.
Лайан пронесся по широкой улице, на которой росло несколько чахлых старых кипарисов, слыша за собой Чана. Он вбежал под арку, вытащил свой бронзовый обруч, надел на голову, опустил к ногам, переступил через него. Убежище. Он один в темном волшебном пространстве, исчезнув ото всех земных взглядов, от всего земного знания. Молчание, мертвое пространство…
Он почувствовал близкое движение, выдох. Рядом послышалось:
— Я Чан Неминуемый.
Лит сидела под лампой на своей кровати и плела коврик из лягушечьих шкур. Дверь закрыта, окна забраны ставнями. Снаружи в темноте лежал луг Тамбер.
Царапанье в дверь, скрип испытываемого на прочность замка. Лит застыла, глядя на дверь.
Из-за двери раздался голос:
— Сегодня, Лит, для тебя две длинных ярких нити. Две, потому что глаза были такие большие, такие золотые…
Лит сидела неподвижно. Она ждала час; потом, прижавшись к двери, прислушалась. Никого. Поблизости заквакала лягушка.
Она раскрыла дверь, нашла нити и снова заперлась. Подбежала к золотому ковру и приладила на место спутанный моток.
Она смотрела на золотую долину, больная от стремления в Аривенту, слезы скрывали от нее мирную реку, тихий золотой лес.
— Ковер все шире… Однажды он будет закончен, и я вернусь домой…

Юлан Дор

Принц Кандайв Золотой серьезно сказал своему племяннику Юлану Дору:
— Договоримся, что новые знания станут нашим общим достоянием.
Юлан Дор, стройный молодой человек, с бледной кожей, черными волосами, глазами и бровями, печально улыбнулся.
— Но ведь это я поплыву в забытые воды, я буду отбиваться веслом от морских демонов…
Кандайв откинулся в кресле и коснулся носа набалдашником трости из резного нефрита.
— А я сделал это путешествие возможным. Более того, я сам искусный колдун; новые знания лишь увеличат мое искусство. А ты, даже не начинающий, узнаешь такое, что поместит тебя среди волшебников Асколайса. Это много выше твоего нынешнего незначительного положения. Если посмотреть с этой точки зрения, я приобретаю мелочь, ты — очень многое.
Юлан Дор скорчил гримасу.
— Верно, хотя я не согласен с твоей оценкой. Я знаю Заклятие Холода Фандаала, я признанный фехтовальщик, мое положение среди восьми делафазиан…
— Тьфу! — насмешливо произнес Кандайв. — Безвкусные манеры мелких людишек, впустую тратящих свои жизни. Жеманные убийства, извращенный разврат, а в это время истекают последние часы Земли, и никто из вас ни на милю не удалялся от Кайна.
Юлан Дор сдержал язык, вспомнив, что принц Кандайв Золотой также не чуждается удовольствий вина, постели и стола; и что самое дальнее его путешествие из крытого куполом дворца — к резной барже на реке Скаум.
Кандайв, умиротворенный молчанием Юлана Дора, достал ящичек слоновой кости.
— Ну, так вот. Если мы договорились, я сообщу тебе необходимые сведения.
Юлан Дор кивнул.
— Договорились.
Кандайв сказал:
— Направишься к забытому городу Ампридатвиру. — Он искоса наблюдал за Юланом Дором. Тот сохранял спокойное равнодушное выражение.
— Я никогда не видел его, — продолжал Кандайв. — Поррина Девятый называет его последним из олекнитских городов, расположенных на острове в Северном Мелантине. — Он раскрыл шкатулку. — Этот рассказ я нашел в груде древних свитков — свидетельство поэта, бежавшего из Ампридатвира после смерти Рогола Домедонфорса, их последнего великого правителя, волшебника, обладавшего огромной властью, который сорок три раза упоминается в Энциклопедии…
Кандайв вытащил растрескавшийся пергаментный свиток и, раскрыв его, прочитал:
— Ампридатвир гибнет. Мой народ забыл учение силы и дисциплины и погрузился в суеверия и схоластику. Идут бесконечные споры: бог Паншу представляет верховный разум, а Газдал — предел разврата, или наоборот: Газдал — добродетельное божество, а Паншу — само зло.
Этот вопрос решается при помощи огня и стали. Я оставляю Ампридатвир упадку и отправляюсь в спокойную долину Мел-Палусас, где и проведу последние дни своей жизни.
Я еще застал старый Ампридатвир; я помню его башни, сверкающие по ночам удивительным блеском, испускающие лучи, которые затмевали само солнце. Тогда Ампридатвир был прекрасен — и сердце мое болит, когда я думаю об этом древнем городе. Семирский виноград спускался тысячами свисающих гирлянд, голубая вода текла в трех выложенных камнем каналах. Металлические машины мчались по улицам, металлические экипажи заполняли воздух густо, как пчелы возле улья, — чудо из чудес, мы заставили плененный огонь предолевать могучее тяготение Земли… Но избыток меда пресыщает язык; избыток вина разрушает мозг; избыток легкости лишает человека сил. Свет, тепло, вода, пища были доступны всем и добывались с минимумом усилий. И вот жители Ампридатвира, освобожденные от утомительного труда, предались фантазиям, извращениям и оккультизму.
Сколько я себя помню, городом правил Рогол Домедонфорс. Он знал все древние предания, все тайны огня и света, тяготения и антитяготения, он постиг суперфизику, метатазм, колопсис. Несмотря на глубину своих знаний, как правитель он был непрактичен и не замечал упадка духа в Ампридатвире. Слабость и вялость, которую замечал, он приписывал отсутствию образования. В последние годы своей жизни он работал над созданием огромной машины, которая должна была вообще освободить человека от работы и тем самым дать ему возможность заниматься только размышлениями и науками.
И вот, в то время, как Рогол Домедонфорс занимался этой работой, город охватила религиозная истерия.
Соперничающие секты Паншу и Газдала существовали давно, но в их споре участвовали только жрецы. И вдруг эти культы стали повсеместно распространенными; население разделилось на поклонников этих двух божеств. Жрецы, давние ревнивые соперники, восхитились своей новой властью и призвали своих последователей к фанатичному рвению. Начались трения, разгорелись споры, поднялись мятежи, насилие. И в один из этих злых дней камень, пущенный чьей-то рукой, ударил Рогола Домедонфорса в висок, и тот упал с балкона.
Раненый, искалеченный, но сопротивляющийся смерти, Рогол Домедонфорс успел завершить свое детище и упокоился на смертном одре. Он отдал один-единственный приказ своей машине, и когда на следующее утро Ампридатвир проснулся, жители его обнаружили, что нет ни энергии, ни света; пищевые фабрики не работают, каналы опустели.
В ужасе они бросились к Роголу Домедонфорсу, который сказал перед смертью:
— Я долго не замечал ваш упадок; теперь я вас презираю — вы принесли мне смерть.
— Но город умирает! Народ гибнет! — воскликнули они.
— Вы должны спасаться сами, — сказал им Рогол Домедонфорс. — Вы отвергли древнюю мудрость, вы были слишком ленивы, чтобы учиться, вы искали удовлетворения в религии, вместо того чтобы мужественно противостоять реальности. Я решил подвергнуть вас жестокому испытанию, которое, как я надеюсь, будет для вас целительным.
Он призвал соперничающих жрецов Паншу и Газдала и протянул каждому по дощечке из прозрачного металла.
— По одной эти дощечки бесполезны; если их сложить вместе, можно прочесть заключенное в них послание. Тот, кто его прочтет, получит доступ к древним знаниям и будет владеть силами, которые я собирался использовать сам. Теперь идите.
Жрецы, глядя друг на друга, ушли, созвали своих приверженцев, и началась большая война.
Тело Рогола Домедонфорса так и не было найдено; некоторые утверждают, что его скелет все еще лежит в подземных коридорах под городом. Дощечки поместили в соперничающих храмах. По ночам начались убийства, а днем голодные умирали на улицах. Многие бежали на континент, а теперь и я следую за ними, оставляя Ампридатвир, последний дом моего народа. Я построю деревянную хижину на склоне горы Лью и проживу оставшиеся мне дни в долине Мел-Палусас.
Кандайв свернул свиток и положил его обратно в шкатулку.
— Твоя задача, — сказал он Юлану Дору, — отправиться в Ампридатвир и отыскать магию Рогола Домедонфорса.
Юлан Дор задумчиво ответил:
— Это было давно… Тысячи лет назад.
— Верно, — согласился Кандайв. — Но с тех пор историки не упоминали имени Рогола Домедонфорса, и я считаю, что его мудрость все еще хранится под древним Ампридатвиром.
Три недели Юлан Дор плыл по спокойному океану.
Солнце вставало на горизонте, багровое, как кровь, и плыло по небу; вода была неподвижной, если не считать небольшой ряби от ветерка и пенного следа за кормой.
Солнце садилось, бросало последний печальный взгляд на мир; наступали сумерки и ночь. Древние звезды усеивали небо, и след за кормой корабля Юлана Дора сверкал мертвенно бледно. Юлан Дор смотрел на поверхность океана и чувствовал себя очень одиноко.
Три недели плыл на северо-запад по Мелантиновому заливу Юлан Дор, пока однажды утром не увидел справа темные очертания берега, а слева остров, терявшийся в дымке.
Недалеко от его корабля медленно плыла неуклюжая баржа под квадратным парусом из плетеного тростника.
Юлан Дор пригляделся и различил на ее палубе двух мужчин в грубых зеленых комбинезонах; они ловили рыбу. У них были овсяно-желтые волосы и голубые глаза, а на лицах ошеломленное выражение.
Юлан Дор опустил свой парус и перекинул трап на баржу. Ни один из рыбаков не заговорил с ним.
Юлан Дор сказал:
— Похоже, вид человека вам незнаком.
Старший начал заунывный распев — Юлан Дор понял, что это заклинание против демонов и злых духов и рассмеялся:
— Почему ты меня поносишь? Я такой же человек, как и ты.
Младший сказал на береговом диалекте:
— Мы считаем, что ты демон. Во-первых, в нашем народе нет черноволосых и черноглазых. Во-вторых, учение Паншу отрицает существование в нашем мире других людей. Поэтому ты не можешь быть человеком, ты демон.
Старший, прикрывшись рукой, сказал младшему:
— Попридержи язык; не говори ни слова. Он проклянет твой голос…
— Вы ошибаетесь, уверяю вас, — вежливо ответил Юлан Дор. — Вы сами когда-нибудь видели демонов?
— Нет, кроме гаунов.
— Я похож на гауна?
— Совсем не похож, — признал старший.
Его младший товарищ указал на темно-красный плащ и зеленые брюки Юлана Дора.
— Он, очевидно, разбойник; смотри, какого цвета его одежда.
— Нет, я не разбойник и не демон. Я всего лишь человек…
— Кроме зеленых, людей нет — так говорит Паншу.
Юлан Дор откинул голову назад и рассмеялся.
— Земля на самом деле велика и полна развалин, но на ней еще много людей… Скажите, найду ли я на этом острове город Ампридатвир?
Младший кивнул.
— И вы там живете?
Снова младший подтвердил.
Несколько растерянно Юлан Дор сказал:
— Я считал, что Ампридатвир — покинутые руины, забытые, пустынные.
Младший подозрительно спросил:
— А что ты ищешь в Ампридатвире?
Юлан Дор подумал: “Надо упомянуть дощечки и посмотреть на их реакцию. Можно узнать, известно ли им о существовании дощечек, как к ним относятся”. — и сказал:
— Я плыву уже три недели, чтобы найти Ампридатвир и изучить две легендарные дощечки.
— Ага! — сказал старший. — Дощечки! Он все-таки разбойник! Я теперь это понимаю. Посмотри на его зеленые брюки. Разбойник за зеленых…
Юлан Дор, ожидавший в результате этого открытия враждебного отношения, был удивлен тем, что выражение лиц двоих стало более приятным, как будто они наконец решили беспокоивший их парадокс. Хорошо, подумал он, если они так считают, пусть так и будет.
Младший хотел полной ясности.
— Мы правы, темный человек? Ты носишь красное как разбойник за зеленых?
Юлан Дор осторожно ответил:
— Мои планы еще окончательно не сложились.
— Но ты носишь красное! Это цвет разбойников!
Странный образ мыслей, подумал Юлан Дор. Как будто скала преградила путь их мысли, и ее течение разбивалось в брызги. Он сказал:
— Там, откуда я пришел, люди носят любые цвета, какие захотят.
Старший серьезно сказал:
— Но ты выбрал зеленый, значит ты разбойник за зеленых.
Юлан Дор пожал плечами, чувствуя, что их умственный блок непреодолим.
— Как хочешь… А кто еще здесь есть?
— Никого, других нет, — ответил старший. — Мы зеленые из Ампридатвира.
— Но тогда… кого же грабят ваши разбойники?
Младший беспокойно задвигался и потянул леску.
— Они грабят разрушенный храм демона Газдала в поисках утраченной дощечки Рогола Домедонфорса.
— В таком случае, — сказал Юлан Дор, — я сойду за разбойника.
— Рабойника за зеленых? — старик искоса взглянул на него.
— Довольно, довольно, — сказал другой. — Солнце миновало зенит. Нам пора домой.
— Да, да, — поддержал с неожиданной энергией старший. — Солнце садится.
Младший взглянул на Юлана Дора.
— Если ты собираешься на разбой, тебе лучше идти с нами.
Корабль Юлана Дора прикрепили к барже, он спустил свой парус, и оба судна направились к берегу.
Прекрасно пересекать солнечные послеполуденные воды, а когда они обогнули восточный мыс, показался Ампридатвир.
Линия низких зданий выходила на гавань, а за ними возвышались башни; Юлан Дор даже не думал, что такие могут существовать: металлические шпили носились в небо в центральной части острова, блестя в заходящем солнце. Такие города были легендой прошлого, сновидениями из того времени, когда Земля была молода.
Юлан Дор задумчиво посмотрел на баржу, на грубые зеленые одежды рыбаков. Они крестьяне? Не станет ли он предметом насмешек, прибыв таким образом в великолепный город? Он беспокойно повернулся к острову, закусив губу. Если верить Кандайву, Ампридатвир должен быть полон обрушившихся колонн и мусора, как Старый Город за Кайном…
Солнце уже уходило за горизонт, и Юлан Дор увидел обрушившиеся башни, разбитые дома: все-таки Кандайв прав, город заборошен. Странно, но развалины добавляли Ампридатвиру благородства, величия забытого памятника.
Ветер стих, лодки продвигались совсем медленно. Рыбаки беспокоились, пытаясь уловить парусом слабые порывы, закрепляя опоры. Но еще до того, как они оказались за волноломом, на город опустились пурпурные сумерки, и башни превратились в огромные черные монолиты.
Почти в полной темноте они привязали лодки к столбам среди других барж; одни из них были зеленые, другие серые.
Юлан Дор спрыгнул на берег.
— Подожди, — сказал младший рыбак, глядя на его красный плащ. — Неразумно одеваться так, даже ночью. — Он порылся в рундуке и вытащил зеленый плащ, рваный, грязный и пахнущий рыбой. — Надень и спрячь под капюшоном свои черные волосы…
Юлан Дор повиновался, скрыв гримасу отвращения. Он спросил:
— Где я могу поужинать и переночевать? В Ампридатвире есть гостиницы?
Младший рыбак без энтузиазма ответил:
— Можешь провести ночь в моем жилище.
Рыбаки, подняв на плечи дневной улов, сошли на берег и беспокойно оглядели груды обломков.
— Вы чего-то боитесь, — заметил Юлан Дор.
— Да, — согласился младший, — по ночам по улицам бродят гаумы.
— А кто это такие?
— Демоны.
— Существует много разновидностей демонов, — легко сказал Юлан Дор. — А эти какие?
— Они похожи на страшных людей. У них большие длинные руки, которые хватают и рвут…
— Хо! — сказал Юлан Дор, положив руку на рукоять меча. — А почему вы позволяете им здесь бродить?
— Мы не можем повредить им. Они сильны и свирепы, но, к счастью, не очень проворны. Если повезет и если будешь осторожен…
Юлан Дор теперь осматривал развалины так же настороженно, как и рыбаки. Эти люди знакомы с местными опасностями; он будет слушаться их совета, пока сам не разберется в обстановке.
Они миновали первые груды развалин, вошли в каньон, с обеих сторон ограниченный высокими стенами домов.
“Город лежит под покровом смерти”, — думал Юлан Дор. Где миллионы жителей древнего Ампридатвира? Мертвая пыль, их плоть и кровь смешались с водой океана, с прахом всех остальных мужчин и женщин, когда-то живших на Земле.
Юлан Дор и двое рыбаков двинулись по узкой улице — крошечные фигурки, идущие по городу из сновидений. Принц Кандайв Золотой говорил правду: Ампридатвир — сама древность. Окна пусты и черны, бетон раскрошился, балконы причудливо перекосились, террасы покрыты пылью. Улицы заполнял мусор — куски разбитых колонн, ржавый и погнутый металл.
Но Ампридатвир по-прежнему жил странной жизнью, жил там, где строители использовали не знающие износа материалы и вечную энергию. По обе стороны улицы, как потоки воды, двигались темные блестящие полоски — медленнее по краям, быстрее в центре.
Рыбаки привычно ступили на первую полоску, и Юлан Дор неохотно проследовал за ними до самой быстрой центральной полосы.
— Я вижу, дороги в Ампридатвире текут, как реки, — сказал он.
— Это не магия, — коротко сказал младший рыбак. — Так всегда было в Ампридатвире.
Через регулярные интервалы на улице стояли каменные павильоны примерно десяти футов в высоту, которые, казалось, скрывали лестницы, уходящие под землю.
— Что там внизу? — спросил Юлан Дор.
Рыбаки пожали плечами.
— Двери плотно закрыты. Ни один человек не проходил через них. Легенды говорят, что там последнее творение Рогола Домедонфорса.
Юлан Дор перестал расспрашивать, заметив растущее беспокойство рыбаков. Заразившись их опасениями, он держал руку на рукояти меча.
— Никто не живет в этой части Ампридатвира, — хриплым шепотом сказал старший рыбак. — Она древнее всякого воображения и населена духами.
Башни расступились, и улица выплеснулась на центральную площадь. Скользящая полоска остановилась, как ручей, впадающий в пруд. Здесь Юлан Дор впервые увидел искусственный свет — яркий шар свисал с изогнутой опоры. В его свете Юлан Дор увидел молодого человека в сером, торопливо идущего по площади… Вдруг рыбаки испуганно охнули, присели. К ним прыгнуло бледное, как труп, существо. Руки его, узловатые и длинные, свисали до колен; грязная шерсть покрывала ноги. С заостренного белого черепа смотрели большие глаза; два клыка нависали над вялогубым ртом. Существо прыгнуло на несчастного в серой одежде и схватило его; затем, повернувшись, бросило на Юлана Дора и рыбаков торжествующий злобный взгляд. И тут Юлан Дор увидел, что жертвой была женщина…
Он выхватил меч.
— Нет, нет! — прошептал старший рыбак. — Гаун уйдет!
— Но он схватил женщину! Мы можем спасти ее!
— Гаун никого не схватил! — старик сжал его плечо.
— Ты что, ослеп? — воскликнул Юлан Дор.
— В Ампридатвире нет никого, кроме зеленых, — сказал младший. — Оставайся с нами.
Юлан Дор колебался. Значит, женщина в сером — призрак? Но почему же рыбаки так и не скажут?
Гаун с пренебрежительной легкостью двинулся в сторону темной арки, ведущей в боковой переулок.
Юлан Дор побежал через белую площадь древнего Ампридатвира.
Чудовище повернуло к нему голову и протянуло узловатую руку длиной в рост человека, кончавшуюся пальцами, покрытыми белой шерстью. Юлан Дор нанес страшный удар мечом — рука гауна повисла на полоске кожи.
Прыгнув в сторону, чтобы избежать брызг крови, Юлан Дор увернулся от второй руки. Еще один сильный удар — и вторая рука повисла. Он подскочил ближе и погрузил свое лезвие в глаз чудовища, ударил по черепу.
Существо умерло, корчась на площади в предсмертных муках.
Юлан Дор, борясь с тошнотой, посмотрел вниз, на женщину с широко раскрытыми глазами. Та неуверенно вставала на ноги. Он протянул руку, чтобы помочь, и заметил, что она стройна и молода, со светлыми волосами, свисающими до плеч. “У нее приятное, хорошенькое личико, — подумал Юлан Дор, — Простодушное, ясноглазое, невинное.”
Она, казалось, не видит его, стоит полуотвернувшись, кутаясь в свой серый плащ. Юлан Дор начал опасаться, что шок повредил ее рассудок. Он придвинулся ближе и всмотрелся в ее лицо.
— Что с тобой? Зверь тебя ранил?
На лице ее появилось удивленное выражение, почти такое, будто Юлан Дор — еще один гаун. Взгляд скользнул по его зеленому плащу, быстро перешел на лицо, на черные волосы.
— Кто… кто ты? — прошептала она.
— Чужестранец, — ответил Юлан Дор, очень удивленный обычаями Ампридатвира. Он поискал взглядом: рыбаков не было видно.
— Чужестранец? — переспросила девушка. — Но Трактат Газдала учит нас, что гауны уничтожили всех людей на земле, кроме серых в Ампридатвире.
— Газдал так же ошибается, как и Паншу, — заметил Юлан Дор. — На Земле живет множество людей.
— Приходится верить, — сказала девушка. — Ты говоришь, ты существуешь — это ясно.
Юлан Дор заметил, что она старается не смотреть на его зеленый плащ. Плащ вонял рыбой; без дальнейших колебаний Юлан Дор снял его и отбросил в сторону.
Она увидела его красную одежду.
— Разбойник…
— Нет, нет, нет! — воскликнул Юлан Дор. — По правде говоря, меня уже утомили эти разговоры о цветах. Я Юлан Дор из Кайна, племянник принца Кандайва Золотого, и мне нужно отыскать дощечки Рогола Домедонфорса.
Девушка улыбнулась.
— Этим и занимаются разбойники, поэтому они одеваются в красное, и руки всех людей обращаются против них, потому что когда они в красном, никто не знает, за серых они или…
— Или что?
Девушка смутилась, как будто этот аспект вопроса не приходил ей в голову.
— Или за этих призраков… демонов… В Ампридатвире случаются странные вещи.
— Несомненно, — согласился Юлан Дор. Он осматривал площадь. — Если хочешь, я провожу тебя до твоего дома; может, там найдется угол, где я смог бы переночевать.
Она ответила:
— Я обязана тебе жизнью и поэтому помогу. Но я не смею вести тебя в свой дом. — Взгляд ее скользнул сверху вних по телу Юлана Дора, дошел да зеленых брюк и тут же взлетел к его лицу. — Там будет смятение и бесконечные объяснения…
Юлан Дор косо спросил:
— Значит, у тебя есть сожитель?
Она быстро взглянула на него — странное кокетство, странный флирт в тени древнего Ампридатвира: девушка в грубом сером плаще, голова слегка наклонена в сторону, желтые волосы падают на плечи; — и Юлан Дор, элегантный, с орлиным профилем, полностью контролирующий свое лицо и сознание.
— Нет, — ответила она. — До сих пор не было. — Легкий шум встревожил ее; она повернулась, испуганно взглянув на площадь.
— Тут могут быть еще гауны. Я отведу тебя в безопасное место, а завтра мы поговорим…
Через арочный вход она привела его в одну из башен, на верхний этаж.
— Здесь ты в безопасности до утра. Утром, если подождешь, я принесу тебе еды…
— Подожду.
Ее взгляд со странным выражением вновь устремился к его красному плащу, едва коснулся зеленых брюк.
— И я принесу тебе плащ… — И ушла.
Юлан Дор видел, как она спустилась по лестнице, вышла из башни, исчезла.
Он сел на пол, покрытый мягким эластичным материалом, теплым на ощупь… “Странный город, — подумал Юлан Дор, — Странные люди, действующие по непонятным побуждениям. Может, они на самом деле призраки?”
Он много раз просыпался этой ночью и окончательно очнулся, когда под арку начал проникать слабый розовый рассвет.
Встал, потер глаза и после недолгого колебания спустился на первый этаж башни и вышел на улицу. Ребенок в сером комбинезоне увидел его красный плащ, перевел взгляд на зеленые брюки, в ужасе закричал и побежал через площадь.
Юлан Дор с проклятием вернулся в тень. С враждебным отношением местных жителей он бы справился. Но этот беспричинный страх делал его беспомощным.
У входа появилась вчерашняя девушка. Она всматривалась в тень; лицо — напряженное, обеспокоенное. Юлан Дор вышел, и она улыбнулась ему.
— Я принесла тебе завтрак, — сказала она, — И приличную одежду.
Она положила перед ним хлеб и копченую рыбу, из глиняного кувшина налила в чашку травяной чай.
За едой они напряженно наблюдали друг за другом. В ее поведении чувствовалось напряжение. Похоже, что она не считала себя вполне в безопасности.
— Как тебя зовут? — спросила она.
— Я Юлан Дор. А тебя?
— Элаи.
— Элаи… И все?
— А зачем мне больше? Разве этого недостаточно?
— Достаточно.
Она сидела перед ним, скрестив ноги.
— Расскажи мне о земле, из которой ты пришел.
Юлан Дор ответил:
— Асколайс теперь большей частью зарос лесом, куда мало кто отваживается ходить. Я живу в Кайне, очень старом городе, таком же старом, как Ампридатвир. Но у нас нет таких башен и движущихся дорог. Мы живем в древних мраморных дворцах, даже самые бедные ремесленники. Некоторые прекрасные дворцы разрушаются, потому что в них уже некому жить.
— А каков ваш цвет? — спросила она напряженным голосом.
Юлан Дор нетерпеливо ответил:
— Вздор. Мы носим любые цвета. Никто об этом не думает… Почему тебя вообще беспокоят цвета? Например, почему ты носишь серое, а не зеленое?
Она отвернулась от него, беспокойно сжав кулаки.
— Зеленое? Это цвет демона Паншу. Никто в Ампридатвире не носит зеленое.
— Некоторые, несомненно, носят зеленое, — возразил Юлан Дор. — Вчера я встретил двух рыбаков. Они были одеты в зеленую одежду.
Она покачала головой, печально улыбнулась.
— Ты ошибаешься.
Юлан Дор замолчал. Спустя какое-то время он сказал:
— Утром меня увидел ребенок и с криком убежал.
— Из-за твоего красного плаща, — ответила Элаи. — Когда мужчина хочет добиться почестей, он надевает красный плащ и отправляется по городу в древний заброшенный храм Паншу в поисках утраченной половины дощечек Рогола Домедонфорса. Легенды говорят, что когда серые найдут эту утраченную дощечку, они снова станут могучим народом.
— Если храм покинут, — сухо спросил Юлан Дор, — почему до сих пор никто не принес дощечку?
Она пожала плечами.
— Мы верим, что его охраняют призраки… Во всяком случае иногда приходят люди в красном, которые пытаются ограбить храм Газдала. Таких убивают. Человек в красном — всеобщий враг, и все руки оборачиваются против него.
Юлан Дор встал и завернулся в серый плащ, который принесла ему девушка.
— Что ты собираешься делать? — спросила она, быстро вставая.
— Хочу взглянуть на таблички Рогола Домедонфорса и в храме Газдала, и в храме Паншу.
Она покачала головой.
— Это невозможно. Вход в храм Газдала запрещен всем, кроме почтенных жрецов, а храм Паншу охраняется призраками.
Юлан Дор улыбнулся.
— Если покажешь мне, где размещаются эти храмы…
Она сказала:
— Я пойду с тобой. Но не снимай плащ, иначе для нас обоих это кончится плохо.
Они вышли на солнечный свет. Площадь была усеяна медленно передвигавшимися группами мужчин и женщин. Одни из них были одеты в зеленое, другие — в серое. Юлан Дор заметил, что эти группы никогда не пересекались. Зеленые останавливались у маленьких, окрашенный в зеленую краску лавочек, продающих рыбу, кожу, фрукты, мясо, посуду, корзины. Серые покупали то же самое в лавочках серого цвета. Он увидел две группы детей, одни в зеленом, другие в сером; они играли в десяти футах друг от друга, но не обменивались даже взглядом. Тряпичный мяч откатился от группы серых детей к группе зеленых. Мальчик в сером подбежал, поднял мяч из-под ног мальчика в зеленом, и ни тот, ни другой не заметили друг друга.
— Странно, — пробормотал Юлан Дор. — Странно.
— Что странно? — спросила Элаи. — Не вижу ничего странного…
— Посмотри на этот столб. Видишь рядом с ним мужчину в зеленом плаще?
Она удивленно посмотрела на него.
— Там нет никакого мужчины.
— Там стоит мужчина.
Она засмеялась.
— Ты шутишь… или ты можешь видеть призраки?
Признавая поражение, Юлан Дор покачал головой.
— Вы все жертвы какой-то мощной магии.
Она повела его к одной из движущихся дорог. Когда их несло по городу, он заметил корпус из блестящего металла в форме лодки, на четырех колесах, накрытый полупрозрачным верхом.
— Что это?
— Волшебная машина. Когда нажмешь нужный рычаг, древнее колдовство несет ее с большой скоростью. Смелые молодые люди ездят в них по улицам… Посмотри туда. — Она указала на другой корпус, лежащий в бассейне сухого фонтана. — Еще одно древнее чудо — экипаж, способный летать по воздуху. Их много разбросано по всему городу — на башнях, на высоких терраса, а некоторые, как этот, упали на улицы.
— И никто в них не летает? — с любопытством спросил Юлан Дор.
— Все боятся.
Юлан Дор подумал, как хорошо было бы завладеть таким чудом, и сошел с движущейся дороги.
— Куда ты? — беспокойно спросила Элаи, следуя за ним.
— Хочу осмотреть одну из воздушных машин.
— Осторожнее! Говорят, они опасны…
Юлан Дор всмотрелся в прозрачный верх, увидел мягкое сидение, множество рычажков с надписями, сделанными незнакомыми буквами, и большой шар с насечкой на металлическом стержне.
Он сказал девушке:
— Очевидно, это приборы, руководящие механизмом… Как в такую машину входят?
Она неуверенно ответила:
— Кажется, эта кнопка открывает крышку.
Она нажала кнопку, колпак скользнул назад, выпустив застоявшийся воздух.
— Сейчас я буду экспериментировать, — сказал Юлан Дор. Он просунул руку внутрь и повернул один рычажок. Ничего не произошло.
— Осторожнее, Юлан Дор, — выдохнула девушка. — Берегись магии!
Юлан Дор нажал кнопку. Машина задрожала. Он повернул другой рычажок. Лодка издала воющий звук, дернулась. Ее верх двинулся на место. Юлан Дор выдернул руку. Верх опустился на место, зажав полу его плаща. Лодка снова дернулась и неожиданно сдвинулась с места, потащив за собой и Юлана Дора.
Элаи закричала, ухватив его за лодыжки. С проклятиями Юлан Дор, выскользнув из плаща, смотрел, как воздушная лодка резко повернулась, ударилась о стену башни и со звоном упала на камень мостовой.
— В следующий раз… — начал Юлан Дор.
Он почувствовал странное напряжение в воздухе. Обернулся. Элаи смотрела на него, зажав рукой рот, будто сдерживала крик.
Он осмотрелся. Люди, и серые, и зеленые, исчезли с улицы. Их окружала пустота.
— Элаи, — спросил Юлан Дор, — почему ты так на меня смотришь?
— Красное при свете дня… и цвет Паншу на твоих ногах… это наша смерть, наша смерть!
— Ни в коем случае, — бодро ответил Юлан Дор. — Пока со мной мой меч…
Камень, прилетевший будто ниоткуда, ударился в землю у его ног. Он посмотрел направо, налево в поисках нападавших, ноздри его раздулись от гнева. Но напрасно. Двери, аркады, окна домов были пусты.
Другой камень, размером с кулак, ударил его в спину. Он повернулся и увидел только обветшавшие фасады древнего Ампридатвира, пустые улицы, блестящие движущиеся полоски.
Камень, просвистев в шести дюймах от головы Элаи, ударил его в бедро.
Юлан Дор признал свое поражение. Нельзя отражать камни мечом.
— Нам лучше уйти… — и увернулся от большого камня, который разбил бы его череп.
— Назад, на полоски, — сказала девушка тусклым, безжизненным голосом. — Попробуем укрыться на другой стороне площади. — Камень ударил ее в щеку. Элаи, вскрикнув от боли, опустилась на колени.
Юлан Дор зарычал, как зверь, в поисках жертвы для убийства. Но вокруг не видно было никого живого, хотя камни продолжали падать.
Он наклонился, поднял Элаи и побежал на быструю центральную полоску.
Каменный дождь вскоре прекратился. Девушка открыла глаза, моргнула и снова закрыла их.
— Все кружится, — прошептала она. — Я сошла с ума. Я почти решилась…
Юлану Дору показалось, что он узнает башню, в которой провел ночь. Он сошел с полоски и приблизился ко входу. Он ошибся: прозрачная дверь преградила ему путь. Пока он стоял в нерешительности, дверь прямо перед ним растаяла, образовав проход. Юлан Дор удивленно хмыкнул. “Еще одно древнее волшебство…”
Волшебство оказалось безвредным. Проход за ним сжался, соединился и снова стал прозрачной перегородкой.
Внутри был зал, пустой и холодный, хотя стены и были украшены разноцветными металлами и великолепной эмалью. Одну стену занимало панно — мужчины и женщины в воздушных одеждах ухаживают за цветами в ярком солнечном саду.
“Прекрасно, — подумал Юлан Дор, — Но это не место для отражения нападения.” По обе стороны зала открывались гулкие пустые коридоры, впереди — небольшая комнатка с блестящим полом, который, казалось, излучает свет. Он вошел туда — и поднялся в воздух, поплыл легче пушинки. Элаи у него на руках ничего не весила. Он невольно испустил хриплый крик и безуспешно попытался опуститься на пол.
Он плыл в воздухе, как лист, гонимый ветром. Юлан Дор приготовился к болезненному падению, когда волшебство кончится. Но этажи пролетали мимо. “Удивительное колдовство, — мрачно подумал Юлан Дор, — лишить человека опоры. Оно прекратится, и мы упадем с такой высоты. Не спастись.”
— Протяни руку, — слабым голосом произнесла Элаи, — возьмись за поручни.
Он ухватился за перила, полет замедлился, и, не веря своей безопасности, Юлан Дор вышел на этаж. Перед ним открылось несколько помещений. Груды обломков и пыли — все, что осталось от мебели.
Он опустил Элаи на мягкий пол; девушка поднесла руку к лицу и слабо улыбнулась.
— Больно.
Юлан Дор смотрел на нее со странным ощущением бессилия.
Элаи сказала:
— Не знаю, куда теперь идти. У меня больше нет дома. Мы умрем с голоду, потому что никто не даст нам пищи.
Юлан Дор горько рассмеялся.
— Пока в зеленых лавках не видят человека в сером, у нас никогда не будет недостатка в пище… Но есть более важные вещи — дощечки Рогола Домедонфорса. Похоже, они недоступны.
Она серьезно ответила:
— Тебя убьют. Человек в красном должен сражаться со всеми — ты видел это сегодня. Даже если ты и доберешься до храма Паншу, там множество ловушек, отравленные стрелы и призраки на страже.
— Призраки? Ерунда. Это люди, точно такие же, как вы, серые. Только они одеты в зеленую одежду… Я слышал о таких вещах, о мозговых блоках…
Она оскорбленно сказала:
— Ни один серый их не видит. Может, у тебя галлюцинации.
— Может быть, — с сухой улыбкой согласился Юлан Дор. Некоторое время они сидели в пыльной тишине старой башни. Потом Юлан Дор, хлопнув себя по коленям, нахмурился. Бездеятельность — предвестник поражения. — Подумаем, как пробраться в храм Паншу.
— Тебя убьют, — просто повторила она.
Юлан Дор, настроение которого улучшилась, ответил:
— Нужно смотреть на мир оптимистичнее… Где найти другую воздушную лодку?
— Ты сошел с ума.
Юлан Дор встал.
— Где ее искать?
Она покачала головой.
— Ты решил умереть, так или иначе. — И тоже встала. — Мы поднимемся в колодце без веса на самый верхний этаж башни.
Без всяких колебаний ступила она в пустоту, и Юлан Дор неохотно последовал за ней. Они поплыли на головокружительную высоту. На самом верхнем этаже они остановились, вышли на террасу, открытую ветрам. Они стояли выше, чем на вершине горы, и улицы Ампридатвира превратились в тонкие серые ниточки внизу. Гавань казалась бассейном, а море в серой дымке уходило за горизонт.
Три воздушные лодки стояли на террасе; они ярко блестели, стекло их было прозрачно, а эмалевые покрытия сияли, будто лодки только что опустились.
Подойдя к ближайшей, Юлан Дор нажал кнопку, убиравшую верх, и прозрачный купол с негромким лязгом скользнул назад.
Внутренность оказалась такой же, как и у первой лодки, — длинное мягкое сидение, шар, укрепленный на стержне, множество переключателей. Ткань сидения затрещала, когда Юлан Дор потрогал ее, а воздух внутри кабины был затхлым. Он вошел в лодку, и Элаи последовала за ним.
— Я пойду с тобой: гибель в падении быстрее голодной смерти и менее болезненна…
— Надеюсь, мы не упадем и не умрем с голоду, — ответил Юлан Дор. Он осторожно касался переключателей, готовый при малейшей опасности вернуть их в прежнее положение.
Купол над их головами закрылся, реле, ожидавшие тысячи лет, ожили, эксцентрики зашевелились, рукояти заняли нужное положение. Воздушная лодка дернулась и поднялась в темно-синее небо. Юлан Дор схватил шар, разобрался, как поворачивать лодку, как поднимать и опускать ее нос. Его охватила чистейшая радость полета в воздухе. Все оказалось легче, чем можно было себе представить. Легче, чем идти пешком. Он по очереди проверил все ручки и переключатели, узнал, как повисать в воздухе, как опускаться, тормозить. Нашел ручку управления скоростью, передвинул ее, и за стенами лодки засвистел ветер. Они улетели далеко в море, и остров превратился в синюю туманную полоску на горизонте. Ниже, выше, над самыми верхушками волн и сквозь багровые клочья облаков.
Элаи сидела, неподвижная, расслабленная, возбужденная и пела. Теперь она казалась ближе к Юлану Дору, чем к Ампридатвиру; прервалась какая-то тонкая нить.
— Давай полетим дальше, — сказала она. — Все дальше и дальше, по всему миру, над лесами…
Юлан Дор искоса взглянул на нее. Она прекрасна — чище, красивее, сильнее женщин, которых он знал в Кайне. Он с сожалением ответил:
— Тогда-то мы уж точно умрем с голоду — никто из нас не выживет в дикой местности. И мне нужно отыскать дощечки…
Она вздохнула.
— Хорошо. Нас убьют, но какая разница? Вся Земля умирает…
Наступил вечер, и они повернули к Ампридатвиру.
— Вон там, — махнула рукой Элаи, — храм Газдала, а здесь — храм Паншу.
Юлан Дор завис в лодке над храмом Паншу.
— А где вход?
— За аркой. Там множество опасностей.
— Но мы ведь полетим, — напомнил ей Юлан Дор.
Он опустил лодку до десяти футов над поверхностью и скользнул под арку.
Держа курс на слабый свет впереди, Юлан Дор провел лодку по темному проходу, потом еще через одну арку, и они оказались в нефе храма.
Возвышение, на котором хранилась дощечка, напоминало крепость, огражденную стенами. Первое препятствие — широкий ров, заполненный стеклянистой водой. Затем канава с жидкостью цвета серы, а за ней, на открытой площадке, — пятеро стражников. Юлан Дор, укрываясь в тени под потолком, незаметно провел лодку и повис над самым возвышением.
— Приготовься, — сказал он и опустил лодку. Блестящая дощечка оказалась в пределах досягаемости. Он убрал прозрачный колпак, Элаи протянула руку и схватила дощечку. Пятеро стражников, испустив гневный рев, бросились вперед.
— Назад! — закричал Юлан Дор, мечом отразив брошенное копье. Элаи села с дощечкой в руках. Юлан Дор захлопнул верх. Стражники прыгнули на лодку, хватая ее за гладкий металл, колотя по нему кулаками. Корабль поднялся в воздух, один за другим стражники отцеплялись и с криками падали на пол.
Лодка пролетела под аркой, по длинному проходу, через выход и в темное небо. Позади слышались крики, трубил тревожно рог.
Юлан Дор осмотрел добычу — овальную полоску прозрачного материала с какими-то бессмысленными черточками.
— Мы выиграли! — восторженно воскликнула Элаи. — Ты повелитель Ампридатвира!
— Ровно наполовину! — Усмехнулся Юлан Дор. — Вторая дощечка в храме Газдала.
— Но… Это безумие. Ты ведь уже…
— Добывать только одну дощечку — бессмысленно. Две — или ни одной.
Возражения девушки стихли только когда они повисли перед входом в храм Газдала.
Когда лодка входила под арку, она задела за нить, которая уронила с покатого настила груду камней. Некоторые из камней ударились о корпус лодки и отскочили. Юлан Дор выругался. Теперь охранники будут настороже.
Он двигался под самым потолком, прячась во тьме. Вскоре появились два стражника с факелами — пришли проверить, чем вызван шум. Они прошли прямо под лодкой, и Юлан Дор заторопился вперед, через арку и в неф. Как и в храме Паншу, дощечка блестела посреди крепости.
Стражники были настороже, они нервно посматривали в сторону входа.
— Теперь смелее! — сказал Юлан Дор и провел лодку вдоль стен, над ямами, рвом с кипящей жидкостью, посадил рядом с возвышением, откинул верх и, выскочив, схватил дощечку под крики бегущих с копьями стражников. Передний метнул копье; Юлан Дор отразил его и бросил дощечку в лодку.
Но враги уже были рядом; его проткнут, если он попытается забраться в лодку. Он, прыгнув вперед, отбил копье. В обратном движении разрубил плечо одному из стражников, схватил за древко копье третьего и подтащил его в пределы досягаемости своего меча. Стражник упал с криками о помощи. Юлан Дор прыгнул в лодку, стражник — за ним. Юлан Дор встретил его острием меча. Хлынула кровь, и стражник упал. Юлан Дор щелкнул переключателем; лодка высоко поднялась и направилась к выходу.
Вскоре тревожный рог храма Газдала добавил свой звук к панике, охватившей весь город.
Лодка медленно двигалась по небу.
— Смотри! — сказала Элаи, схватив его за руку. На улицах при свете факелов толпились мужчины и женщины — серые и зеленые, поднятые тревожным ревом рогов.
Элаи закричала:
— Юлан Дор! Я вижу! Вижу! Там люди в зеленом! Оказывается, они существуют… Неужели они были всегда…
— Мозговой блок разрушен, — сказал Юлан Дор, — и не только у тебя. Те, внизу, тоже увидели друг друга…
Впервые в жизни серые и зеленые смотрели друг на друга. Лица их дергались в испуге. В свете факелов Юлан Дор видел, как они с отвращением отшатываются друг от друга, слышал беспорядочные крики:
— Демон!.. Демон!.. Серый призрак!.. Злой зеленый демон!
Тысячи одержимых глядели друг на друга, кричали в ненависти и страхе. “Они все сошли с ума, — подумал Юлан Дор, — у всех поврежден мозг…”
Как по какому-то сигналу, началась схватка. От криков ненависти кровь Юлана Дора заледенела. Элаи с плачем отвернулась. Ужасное происходило внизу — с мужчинами, с женщинами, с детьми: неважно, кто был жертвой, если он был в одежде другого цвета.
На краю толпы послышался более громкий, ревущий звук — появилось несколько волочащих ноги гаунов. Они, возвышаясь над серымии и зелеными, хватали, рвали, и безумная ненависть уступила место страху. Зеленые и серые разделились и побежали по домам, а улицы остались во власти гаумов.
Юлан Дор оторвал взгляд и схватился за голову.
— И это все я наделал?.. Это все из-за меня?..
— Рано или поздно это должно было случиться, — тупо сказала Элаи. — Если только Земля не умерла бы раньше…
Юлан Дор поднял дощечки.
— Вот то, что я искал, — дощечки Рогола Домедонфорса. Они привели меня за тысячи лиг через Мелантин. Теперь они у меня в руках, эти бесполезные куски стекла…
Лодка поднялась высоко в небо, и Ампридатвир превратился в груду бледных кристаллов в звездном свете. При свете инструментальной панели Юлан Дор сложил дощечки. Черточки на них слились, стали буквами, и Юлан Дор прочел то, что было написано древним волшебником:
“Неверные дети, Рогол Домедонфорс умирает и остается навечно в Ампридатвире, который любил и которому служил.
Когда разум и добрая воля восстановят порядок в городе или когда кровь и сталь научат сдерживать жестокость и страсти, погубив всех, кроме самых сильных, — тогда будут прочитаны эти таблички. И тому, кто их читает, я говорю: отправляйся в башню Судьбы с желтым куполом, поднимись на верхний этаж, покажи красное левому глазу Рогола Домедонфорса, желтое — правому глазу, затем синее обоим глазам; сделай это, говорю я, и раздели власть с Роголом Домедонфорсом.”
Юлан Дор спросил:
— Где башня Судьбы?
Элаи покачала головой.
— Есть башня Родейла, Красная башня, башня Кричащих Призраков, башня Птиц, башня Гаумов — но я не знаю башни Судьбы.
— Но у какой башни желтый купол?
— Не знаю.
— Утром поищем.
— Утром, — повторила она, сонно прислонившись к нему.
Когда встало старое красное солнце, они полетели над городм и увидели, что жители Ампридатвира все еще заняты убийствами.
Схватки и убийства были не такими яростными, как накануне. Это были сознательные убийства. Группы мужчин прятались в засадах или врывались в дома, истребляя женщин и детей.
Юлан Дор пробормотал:
— Скоро в Ампридатвире не останется никого, к кому смог бы Рогол Домедонфорс применить свою власть. — Он повернулся к Элаи. — У тебя нет отца или матери, за судьбу которых ты боишься?
Она покачала головой.
— Всю жизнь я жила с тупым тираном-дядей.
Юлан Дор повернулся. Он увидел желтый купол. Вот она, башня Судьбы.
— Туда, — сказал он, поворачивая нос лодки.
Приземлившись на одном из верхних этажей, они прошли по пыльным коридорам, прыгнули в антигравитационный лифт и поднялись на самый верх. Здесь была маленькая комната, украшенная яркими фресками с изображением двора древнего Ампридатвира. Мужчины и женщины в разноцветных шелковых одеяниях беседовали и пировали, а на центральной фреске — преклонялись перед правителем с тяжелым блестящих глаз и белой бородой. Он был одет в пурпурно-черную одежду и сидел на резном стуле.
— Рогол Домедонфорс! — прошептала Элаи, и оба они затаили дыхание. Они чувствовали, как их дыхание шевелит давно неподвижный воздух, а нарисованные глаза заглядывают им глубоко в мозг…
Юлан Дор задумчиво сказал:
— Красное к левому глазу, желтое к правому, затем синее к обоим. Ну, что ж… вот синие черепицы, а на мне красный плащ.
Они нашли синие и желтые плитки, и Юлан Дор отрезал от своего плаща полоску.
Красное к левому глазу, желтое к правому. Затем синее к обоим. Щелчок, скрежет, гудение, как от сотни пчел.
Стена открылась, обнажив лестничный пролет. Юлан Дор вошел и, чувствуя за собой дыхание Элаи, поднялся по ступеням.
Они оказались непосредственно под куполом, в потоках дневного света. В центре на возвышении стоял сверкающий черный цилиндр, похожий на стеклянный.
Гудение перешло в резкий вой. Цилиндр задрожал, осел, стал полупрозрачным. В центре его стала видна бесформенная белая масса — мозг?
Цилиндр ожил.
Он отрастил псевдоподии, которые повисли в воздухе. Юлан Дор и Элаи смотрели, застыв, прижавшись друг к другу. Одно черное щупальце вырастило на конце глаз, другое образовало рот. Глаз внимательно осмотрел их.
Рот весело произнес:
— Приветствую, приветствую вас через время. Наконец-то вы пришли разбудить старого Рогола Домедонфорса от его снов. Я спал долго и крепко… кажется мне, что слишком долго. Сколько же я спал? Двадцать лет? Пятьдесят? Сейчас посмотрим.
Глаз повернулся к трубке на стене, на четверть заполненной серым порошком.
Голос удивленно воскликнул:
— Энергия почти вся рассеялась! Сколько же я спал? Период полураспада 1200 лет — значит, больше пяти тысяч лет! — глаз снова повернулся к Юлану Дору и Элаи. — Кто же вы? Где мои враждующие подданные, приверженцы Паншу и Газдала? Перебили друг друга давным давно?
— Нет, — со слабой улыбкой ответил Юлан Дор. — Они все еще сражаются на улицах.
Щупальце с глазом вытянулось к окну и посмотрело сверху на город. Желеобразный мозг задрожал, засветился оранжевым светом. Снова послышался голос, теперь в нем звучала резкая хрипота. По коже Юлана Дора поползли мурашки, он почувствовал, как Элаи лихорадочно сжала его руку.
— Пять тысяч лет! — воскликнул голос. — Пять тысяч лет, а эти несчастные все еще враждуют! Время не научило их мудрости? Тогда следует использовать более сильные средства. Рогол Домедонфорс научит их мудрости. Смотрите!
Снизу послышался громовой звук, сотни мощных ударов. Юлан Дор и Элаи заторопились к окну и посмотрели вниз. Потрясающее зрелище увидели они на улицах.
Десятифутовые павильоны, ведущие в подземелья города, распахнулись. Из каждого выползло по большому щупальцу из черного прозрачного желе, похожего на вещество движущихся дорог.
Щупальца поднялись в воздух и выпустили сотни отростков, которые начали преследоваль бегущих в панике жителей Ампридатвира. Щупальца хватали людей, срывали с них одежду, серую и зеленую, проносили по воздуху и швыряли на центральную площадь. В холодном утреннем воздухе население Ампридатвира предстало совершенно обнаженным, и ни один человек не мог отличить серых от зеленых.
— У Рогола Домедонфорса теперь большие сильные руки, — воскликнул громовой голос, — крепкие, как сталь, вездесущие, как воздух.
Голос доносился отовсюду и ниоткуда.
— Я Рогол Домедонфорс, последний правитель Ампридатвира. До какого же состояния вы пали! Жители лачуг, пожиратели грязи! Смотрите — я мгновенно восстановлю все разрушенное за пять тысяч лет!
Щупальца отрастили тысячи дополнительных приспособлений — жесткие роговые резаки, жерла, изрыгавшие голубое пламя, огромные черпаки, и на каждом из них вырос на стебельке глаз. Они метались по городу, и везде, где что-то обрушилось или виднелись другие следы времени, щупальца копали, резали, жгли, плавили, доставляли новые материалы. После них оставались новые сверкающие поверхности.
Многорукие щупальца собирали обломки веков; нагруженные, они проносились высоко в воздухе чудовищной катапультой, выбрасывавшей мусор далеко в море. И везде, где была серая или зеленая краска, щупальца меняли их на новые яркие цвета.
По всем улицам катилась многоликая волна, устремлялась в каждую башню, в каждый дом, на каждую площадь и в каждый парк — уничтожая, разбирая, строя, чиня, восстанавливая. Рогол Домедонфорс схватил Ампридатвир и овладел им, как дерево хватает корнями землю.
И через несколько мгновений прежние развалины заменил новый Ампридатвир, сверкающий, блестящий город, гордый, неустрашимый, бросающий вызов красному солнцу.
Юлан Дор и Элаи, ошеломленные, чуть не теряющие сознание, следили за обновлением. Неужели все это возможно? Неужели можно уничтожить город и в мгновение ока построить на его месте новый?
Руки из черного желе метнулись по холмам острова, нырнули в пещеры, в которых лежали сонные переваривающие пищу гауны, схватили их, вытащили на воздух и подвесили над съежившимся Ампридатвиром — сотню гаунов на ста щупальцах, словно ужасные плоды страшного дерева.
— Смотрите! — прогремел голос, хвастливо и дико. — Вот кого вы боялись! Смотрите, как обойдется с ними Рогол Домедонфорс!
Щупальца мелькнули, и дергающиеся, извивающиеся гауны пролетели над городом и упали в море.
— Он сумасшедший, — прошептал Юлан Дор Элаи, — долгий сон повредил его мозг.
— Смотрите на новый Ампридатвир! — гремел могучий голос. — Вы видите его в первый и последний раз. Теперь вы умрете! Вы оказались недостойны прошлого — недостойны поклоняться новому богу Роголу Домедонфорсу. Эти двое, рядом со мной, будут основателями новой расы…
Юлан Дор смотрел встревоженно. Что? Им предстоит остаться одним в пустом Ампридатвире под контролем безумного сверхсущества?
— Нет!
Одним движением он выхватил меч и, погрузив его в цилиндр с желе, пронзил мозг, рассек его стальным лезвием.
Ужаснейший звук, никогда прежде не слышанный на Земле, потряс воздух. Мужчины и женщины сходили с ума на площадях.
Щупальца Рогола Домедонфорса по всему городу забились в лихорадочной агонии, как дергает лапками раненое насекомое. Великолепные башни рушились, крики жителей прорезали грохот катастрофы.
Юлан Дор и Элаи побежали на террасу, где оставили воздушную лодку. За ними слышался хриплый шепот:
— Я… еще… не мертв. Если… все мои мечты… разбиты, то я… убью… и вас двоих…
Они прыгнули в лодку. Юлан Дор поднял ее в воздух. Невероятным усилием одно из щупалец, прекратив хаотические движения, метнулось, чтобы перехватить их. Юлан Дор увернулся, бросил лодку в небо. Щупальце устремилось за ними.
Юлан Дор до предела отвел рычаг скорости, ветер запел и засвистел вокруг машины. А вслед за ней летела дрожащая рука умирающего бога, стараясь раздавить мошку, причинившую ему такую боль.
— Быстрее! Быстрее! — молил Юлан Дор машину.
— Выше, — прошептала девушка, — выше — быстрее…
Юлан Дор поднял нос лодка круто вверх, но черное щупальце следовало за ней — черная радуга, подножие которой — в далеком уже Ампридатвире.
Но тут Рогол Домедонфорс умер. Щупальце превратилось в облако дыма и медленно рассеялось над морем.
Юлан Дор продолжал лететь на полной скорости, пока остров не превратился в дымку и не исчез в море. Только тут он замедлил скорость, перевел дыхание и позволил себе расслабиться.
Элаи неожиданно упала ему на плечо и истерически разрыдалась.
— Тише, девочка, тише, — успокаивал ее Юлан Дор. — Мы спасены; мы навсегда покидаем этот проклятый город.
Она успокоилась и скоро спросила:
— Куда же мы теперь полетим?
Юлан Дур расчетливо и с некоторым сомнением осмотрел летающую машину.
— Кандайв не получит никакой магии. Но у меня будет что рассказать ему. Может быть, он останется доволен… И, конечно, он захочет летающую лодку. Но мы еще посмотрим, еще посмотрим…
Девушка прошептала:
— А нельзя ли нам просто лететь на восток? Все лететь, лететь и лететь, пока не найдем место, где встает солнце, и хороший луг, и фруктовые деревья возле него?..
Юлан Дор посмотрел на юг и подумал о Кайне с его тихими ночами и окрашенными в цвет вина днями, о просторном дворце, в котором он живет, о лежанке, с которой он будет смотреть на воды залива Санреаль, на старые оливковые деревья, на суматоху праздничных дней…
И сказал:
— Элаи, тебе понравится Кайн.

Гвил из Сферы

Рождение маленького Гвила, очень непохожего на своих родителей и других жителей селения, было причиной постоянной досады для его отца. Внешне совершенно нормального ребенка все время мучила странная жажда необычного. Говорили, что его кто-то заколдовал еще во чреве матери. Часто при самом незначительном волнении мальчик как-то странно хохотал, и это очень развлекало окружающих. Когда Гвилу исполнилось четыре года, он начал задавать странные вопросы:
— Почему у квадрата больше сторон, чем у треугольника?
— Почему мы ходим в темноте и не спотыкаемся постоянно?
— Растут ли в океане цветы?
— Почему, когда ночью идет дождь, звезды не шипят?
На все это отец сердито отвечал:
— Таковы законы философии, и квадраты с треугольниками им подчиняются! — Или: — Мы находим путь на ощупь. — Или: — Я над этим не задумывался. Что там на дне, известно только Хранителю! — Или: — Не знаю, ведь звезды выше даже самых высоких облаков!
Когда Гвил подрос, он стал очень вспыльчив, быстро раздражался, но, многого не понимая, продолжал задавать свои вопросы:
— Почему человек умирает, когда его убивают?
— Куда исчезает красота?
— Сколько будут жить на земле люди?
— Что находится выше неба?
Отец сердился, но пытался ответить и на это:
— Смерть — следствие жизни, — говорил он. — Жизнь человека походит на воздушный шар. Шар летит, а жизнь течет, похожая на цветной причудливый сон.
— Красота часто коварна, она обманывает зрение. Но когда нет любви, глаза смотрят и не видят красоты.
— Некоторые люди считают, что они приходят на этот свет, чтобы есть, а потом умереть; другие живут в своих делах.
— Только Хранитель может ответить на все вопросы.
Гвил размышлял, пытаясь постичь многое, пока не понял тайный смысл явлений. Шла молва, что при родах ему повредили голову и сейчас он пытается восстановить свой рассудок.
Гвил часто бродил по травянистым холмам Сферы. Ему хотелось ближе узнать то, что его окружает.
Наконец отцу окончательно надоели его расспросы, он больше не хотел их слушать, отговариваясь тем, что рассказал все, что знал.
Гвил к этому времени повзрослел и всматривался в жизнь широко распахнутыми глазами. Но в уголках его рта, казалось, притаился какой-то страх.
Видя, что отец сердится, юноша попросил:
— Разреши задать еще один вопрос — последний!
— Задавай, — ответил отец, — но только один, не больше.
— Ты часто ссылаешься на Хранителя. Кто он? Где я смогу его найти, чтобы удовлетворить свое любопытство?
Отец посмотрел на сына, как на сумасшедшего, и спокойно сказал:
— Хранитель стережет Музей Человека, который находится в древней Земле Падающей Стены. Правда, я не совсем уверен, что Хранитель и Музей Человека все еще существуют. Многие считают, что Хранитель знает все на свете, он, несомненно, колдун, и может дать ответы на вопросы о жизни и смерти.
— Я найду Хранителя и Музей, чтобы тоже научиться понимать суть всех явлений, — сказал Гвил.
Отец тихо проговорил:
— Я подарю тебе моего любимого белого коня; мой волшебный плащ, чтобы укрываться от злых сил; мой светящийся кинжал, чтобы освещать путь, и главное — мое благословение, которое будет хранить тебя в нелегком пути.
На языке Гвила вертелось много новых вопросов, главный из которых: откуда у отца волшебные вещи, но… Он только поблагодарил его за чудесные вещи и благословение.
Гвил оседлал коня, наточил кинжал, последний раз посмотрел на свой старый дом в Сфере и отправился на север, горя страстным желанием познать мир.
На старой барже он поплыл по реке Скаум, мечтая о богатстве знаний Хранителя, как вдруг из реки за бортом баржи вынырнул зловещий черный человек с сучковатой дубиной. Юноша начал отбиваться и не без труда столкнул его обратно в воду.
Впереди возник гористый северный берег. Показались темные пирамидальные тополя и какие-то белые колонны. Баржа причалила к берегу. Гвил увидел селение с кривыми улочками. На одной из улочек он встретил одноглазого весельчака, который повел его к прорицателю. Одинокое жилище колдуна было исписано каббалистическими знаками. Сам прорицатель оказался худым стариком с бронзовой кожей, красноватыми глазами и длинной седой бородой.
— Могу ли я тебя кое о чем спросить? — отважно начал Гвил.
— Я отвечаю на некоторые вопросы, — ответил тот, — двадцатикратно я буду отвечать трехстишиями на твоем языке; десять раз я отвечу наклоном головы; расскажу пять притч, которые как хочешь, так и понимай; а один раз я заговорю с тобой на незнакомом языке.
— Во-первых, я хочу знать, много ли ты знаешь?
— Я знаю все, — гордо заявил прорицатель, — секреты красного и черного, тайны добра и зла, чары великого Мотылька, язык рыб и птиц.
— Где ж ты всему этому научился?
Старик усмехнулся:
— Когда из дальних странствий я вернулся в свое жилище, то решил углубиться в себя, хотя понимал, что таким образом постичь мир невозможно.
— Зачем тебе держать все, что ты знаешь, про себя? — рискнул спросить Гвил. — Почему ты скрываешься в четырех стенах и ведешь такое существование?
Прорицатель рассвирепел, но сказал:
— Продолжай! Я уже потратил впустую пятьдесят гран мудрости — у тебя никогда не было в кошельке столько меди. Если тебе нужны какие-то особенные знания, — весело хихикнул он, — то ищи Хранителя. — С этими словами он скрылся в хижине.
Гвил нашел пристанище на ночь, а утром отправился дальше на север. По ночам он защищал себя и коня волшебным плащом. Плащ верно укрывал их от злых сил, острых когтей, согревал в холодные ночи. Под ним они спокойно отдыхали, не боясь ни злых духов, ни зловещей темноты.
Гвил упорно ехал вперед.
Багровое солнце грело все слабее, дни и ночи становились все холоднее.
Но вот на горизонте показались скалы. Лес стал ниже и реже. Среди деревьев преобладали даобады с массивными стволами и тяжелыми сучьями. Их стволы, блестящие, будто отполированные, были красновато-коричневого цвета. Темные листья, окутывающие дерево, делали крону похожей на огромный шар.
На одной из лесных полян Гвил увидел деревушку из торфяных лачуг. Из жилищ вышли странные кричащие люди и окружили Гвила, с любопытством разглядывая его.
Гвила они заинтересовали не меньше, но он молчал, пока к нему не подошел предводитель — здоровенный косматый мужик в меховой шапке и плаще. От мужика так противно пахло, что Гвил отодвинулся.
— Куда направляешься? — спросил атаман.
— Мне нужно попасть в Музей Человека, — ответил Гвил, — не укажешь ли дорогу?
Атаман кивнул на север, где виднелись горы.
— Осконское ущелье — наиболее короткий и удобный путь, хотя там нет никаких дорог. Когда выедешь из ущелья, то попадешь в неизвестную страну. Впрочем… туда все равно невозможно добраться.
Эта новость не смутила Гвила.
— Откуда ты знаешь, что дорога через Осконское ущелье ведет к Музею?
Атаман пожал плечами.
— Так говаривали наши предки.
Гвил резко повернулся к коню, который стал беспокойно всхрапывать. Ему бросилась в глаза изгородь, за которой копошились несколько человек, очень неуклюжих, восьми-девяти футов ростом. Их тела были обнажены, грязные желтые волосы спутаны, водянистые голубые глаза странно блестели, а восковые лица были грубы и тупы. Гвил увидел, как один из них начал жадно и шумно лакать какое-то мутное пойло.
Юноша поинтересовался:
— Что это за люди?
Атамана удивила наивность Гвила:
— Это же наши оусты, — и он жестом указал на коня Гвила, — никогда не видел такого странного оуста, как у тебя. Наши более покорны и менее злы. И при том у них очень вкусное мясо. — Подойдя ближе к коню Гвила, атаман стал внимательно разглядывать седло и попону, расшитую красными и желтыми цветами: — Какое великолепное покрывало. Мне бы хотелось подарить такое моим оустам.
Гвил вежливо объяснил, почему он вынужден отказать, на что атаман обидчиво пожал плечами.
Загудел рожок.
— Хочешь есть? Еда готова, — оглянувшись, предложил атаман Гвилу.
Бросив взгляд на загон для оустов, Гвил ответил:
— Я не голоден. Мне надо спешить. Благодарю, но вынужден отказаться.
Он вскочил на коня и отправился в путь. Проезжая под огромным даобадом, Гвил бросил последний взгляд на селение. Возле лачуг царило необычайное оживление.
Вспомнив, как жадно атаман рассматривал седло и попону, Гвил решил, что дальше медлить опасно. Он заторопился и, подгоняя коня, скоро добрался до опушки леса.
Начиналась саванна. Под копытами коня хрустела сухая трава. Гвил оглядел равнину. Солнце, старое и багровое, как перезревший гранат, садилось на юго-западе, тусклый свет его слабо освещал долину. Видневшиеся в дымке горы выглядели как-то неестественно.
Гвил снова посмотрел на солнце. Еще час, и наступит темная ночь. Он оглянулся назад, почувствовав смутную тревогу, и увидел четырех оустов, тащивших на плечах людей. Человекокони быстро приближались к нему. Неожиданно хлынул дождь, и конь во всю прыть понесся к Осконскому ущелью. Оусты с седоками остались далеко позади.
Когда солнце село, впереди показался еще один лес, более мрачный.
Вот они уже в лесу, над ними склонились его темные деревья. Гвила то и дело задевали угловатые сучья.
Надо было во что бы то ни стало избежать встречи с оустами и их седоками. Гвил три раза менял направление. Наконец, остановившись, он прислушался. Слез с коня, поставил его в лощинку под деревьями и замаскировал ветками. Вскоре четверо на оустах проехали мимо. Они были раздражены. Звуки их шагов медленно таяли, пока совсем не затихли.
Конь зашевелился и зашуршал листьями. Воздух был насыщен влагой. Гвила начало знобить.
Темнота густела. Юноша решил, что лучше поскорей убраться подальше от проклятой деревни. Скорее прочь…
Он вывел коня и стал прислушиваться. Издалека доносились хриплые крики. Гвил повернул в противоположную сторону и предоставил коню полную свободу в выборе дороги.
Сучковатые ветки, сплетаясь над Гвилом, еле пропускали гаснущий багряный свет. В воздухе неприятно пахло плесенью. Конь ступал очень осторожно, а седок, напрягаясь всем телом, чутко вслушивался в тишину. Глаза Гвила уже плохо различали предметы, но он ощущал всей кожей, что где-то совсем рядом притаилась смерть.
Обливаясь холодным потом, боясь лишний раз пошевелиться, Гвил все же соскользнул со скакуна, достал волшебный плащ, укрылся сам и закрыл коня. Юноше было страшно. Кругом таилась опасность.
Тусклый красный свет утра сочился сквозь ветви. Гвил вылез из-под плаща. Позавтракал сухими фруктами, накормил коня овсом из торбы. И они продолжили свой путь к горам.
Лес кончился, и перед ними открылась горная страна. Гвил рассматривал скальный кряж. Алел восток. Темно-зеленая гряда тянулась с запада от Мелантина к востоку, к Земле Падающей Стены.
Где же Осконское ущелье? — юноша тщетно всматривался вдаль.
По-прежнему моросил дождь. Склоны были покаты, утесы щерились, как гнилые зубы. Гвил повернул коня и поехал вверх по склону.
Ночь он провел в седле. Древний путь через Осконское ущелье привел его в северную тундру. Они с конем мерзли под холодным свинцовым небом, мокли под дождем.
Приподнявшись в седле, Гвил начал рассматривать место, где они сейчас находились. Вдалеке высились утесы. Кругом была бесплодная земля. Монотонность пейзажа лишь изредка разнообразили сухие кусты.
Гвил погнал коня. В ушах свистел ветер. Горы вдали походили на неведомых исполинских животных. Конь остановился у края широкой долины. Стало тихо. Гвил огляделся. Внизу лежал темный заброшенный город. Туман стлался над его улицами. В отблесках вечерней зари слабо вырисовывались крыши домов.
Конь зафыркал и начал спускаться по каменистому откосу.
— Странный город, — произнес Гвил, который за время своего путешествия привык разговаривать с конем, — ничего не видно, никого не слышно, не пахнет дымом… Кажется, это покинутые жителями древние развалины…
Он подумал, стоит ли рассматривать улицы. Иногда казалось, что руины населены духами. Но улицы могут вывести его в тундру.
Гвил спустился вниз, въехал в город. Копыта коня звонко цокали по булыжникам. Здания были каменные и известняковые. Неразрушенные дома встречались очень редко. Немногие оставшиеся целыми двери стучали, болтаясь на петлях. В стенах темнели большие дыры, но сам камень мало пострадал от времени. Перед негостеприимными домами росли цветы. Гвил отметил, что за ними никто не ухаживает.
Внезапно юноша почувствовал запах дыма.
— Э-Эй! — крикнул он.
Но никто не выглянул из дверей, окна не зажглись. Гвил медленно поехал дальше. Улица повернула к большому дому, в окнах которого блестел свет.
Это было высокое здание с четырьмя окнами без стекол, над которыми сохранилась бронзовая филигрань. Каждое окно украшал маленький балкончик.
Сияла мраморная балюстрада перед террасой, портал равнодушно взирал на окружающих. Слышалась тихая музыка.
Но Гвила заинтересовало нечто иное. Он соскочил с коня и поклонился девушке, которая задумчиво сидела в конце балюстрады. Несмотря на холод, на ней было только бледно-желтое платьице, а на плечах легкая косынка. Личико печально и задумчиво.
Когда Гвил поздоровался, девушка кивнула ему и, улыбнувшись, поправила упавшие на глаза волосы.
— Скверная ночка для путешествий!
— Да, но не очень приятная и для мечтаний при луне, — откликнулся Гвил.
Она снова улыбнулась:
— Мне не холодно. Я сижу и думаю… И слушаю музыку.
— Что это за место? — поинтересовался Гвил, оглядывая улицу, но еще больше любуясь девушкой. — Кроме тебя здесь еще кто-нибудь есть?
— Это Карчезл. Он покинут людьми десять веков назад. Только мы со старым дядюшкой нашли здесь пристанище, скрываясь от сапонидов из тундры.
Гвил подумал, что девушка очаровательна.
— Тебе холодно? — спросила она. — У нас тебе будет хорошо. О, я так рада тебе! — и она встала.
— Спасибо, но сначала надо позаботиться о коне.
— Его можно поставить вон в том сарае.
Гвил посмотрел, куда она указала, и увидел маленький домик с открытой дверью. Он расседлал коня и поставил его отдыхать.
После Гвил стал прислушиваться к музыке, на которую до этого почти не обращал внимания. Плавные, таинственные звуки висели в воздухе.
— Очень странно, — пробормотал он, поглаживая коня. — Дядя играет, девушка одна ночью… Впрочем, что-то я стал чересчур подозрительным. Девушка чудная, и нет никакой опасности. Если они просто беженцы и любят музыку… К тому же они гостеприимны. — И, достав из седельной сумки свою флейту, Гвил вернулся к девушке.
— Как тебя зовут? — спросила она, — а то я не знаю, как тебя представить дяде.
— Я Гвил из Сферы, которая находится за рекой Скаум в Асколайсе. А твое имя?
Она засмеялась, открывая входную дверь. Мягкий желтый свет упал на булыжную мостовую.
— У меня нет имени. Зачем оно, ведь кроме нас с дядей здесь никого нет.
Гвил удивился, все было очень загадочно, но он постарался скрыть свое удивление. Может, она считает его колдуном и боится порчи?
Когда они вошли в дом, звуки флейты стали громче.
— Я буду называть тебя Амис, если можно, — попросил Гвил. — Так называется южный цветок, золотистый и прелестный, похожий на тебя.
Она кивнула:
— Пожалуйста, если хочешь.
Они вошли в комнату, украшенную гобеленами, большую и теплую. У одной из стен ярко горел камин, невдалеке от него стоял накрытый стол. В кресле сидел старик, взлохмаченный и неопрятный. Его спутанные седые волосы падали в беспорядке на спину, всклокоченная, грязно-желтая борода выглядела не лучше. На ногах старика были потрескавшие сандалии. Как ни странно, он продолжал играть на флейте, не замечая вошедших. Гвилу показалось, что девушка движется в такт музыке.
— Дядюшка Людовик! — весело крикнула она, — я привела гостя, сэра Гвила из Сферы.
Гвил остановил взгляд на старике и поразился. Его глаза, невзирая на возраст, лихорадочно и молодо блестели и очень умно смотрели. Гвилу даже показалось, что они как-то странно смеются, и это немного обескуражило его. Но морщины на лице старика говорили о перенесенных страданиях.
— Дядя — великий музыкант, в этот час он всегда занимается музыкой. Он придерживается такого режима уже много лет…
Гвил вежливо поклонился.
Амис направилась к столу.
— Угощайся, Гвил, я налью тебе вина. А потом, может, тоже поиграешь нам на флейте.
— С радостью. Я неплохо музицирую, — откликнулся юноша и увидел, что лицо старика просветлело, а уголки рта задрожали.
Гвил ел, Амис подливала ему вина. Наконец комната поплыла у него перед глазами.
Дядя Людовик продолжал играть свою мелодию, нежную и журчащую, которая убаюкивала юношу. Сквозь дрему тот еще видел, как Амис танцует.
“Странно, — подумал Гвил, — эти люди живут в одиночестве, но они добры и прекрасно образованы”.
Гвил очнулся, закончил есть и встал из-за стола. Людовик все еще что-то наигрывал, мелодия походила на пение птиц на восходе солнца. Амис танцевала, подвигаясь все ближе к Гвилу. Он чувствовал тонкий аромат духов и совсем близко видел ее золотые волосы. Ее лицо дышало счастьем.
Людовик почему-то смотрел на нее сердито, не говоря ни слова.
— Ну, а сейчас, может, поиграешь ты? Ты такой молодой и сильный, — сказала Амис, увидев, что Гвил раскрыл глаза. — Я знаю, что ты не откажешься сыграть для дяди, он будет очень доволен и скоро уйдет спать, а мы посидим и поговорим.
— С удовольствием! Я поиграю, — проговорил Гвил, с трудом шевеля онемевшими губами. — Это все из-за вашего вина… Пусть моя музыка расскажет вам о Сфере.
Случайно взглянув на старика, Гвил был удивлен странным выражением его лица. Замечательно, что человек так любит музыку.
— Ну же, играй! — попросила Амис, подталкивая его к Людовику и флейте.
— Я лучше подожду, пока дядя закончит. Боюсь оказаться невежливым, — завозражал Гвил.
— Нет, чем быстрее ты покажешь, что хочешь играть, тем скорее он закончит. Просто возьми флейту. Он плохо слышит, — сказала девушка.
— Ну что же, — согласился Гвил, — но я лучше возьму свою флейту. — И он достал ее.
В чем дело? Гвил увидел, что с девушкой и стариком произошло что-то странное.
Глаза Амис сверкнули, а дядя обрадовался, но на его лице застыло выражение какой-то безнадежной покорности.
Гвил отвернулся, смутившись.
— Тебе не хочется играть? — На мгновение наступила тишина. Амис в этот момент была особенно привлекательна: — Но я уверена, что своей игрой ты обрадуешь дядю. Ему кажется, что игра другого на его инструменте будет необычайно красива.
Людовик кивнул, и его старые глаза опять как-то странно сверкнули.
У него был действительно чудесный инструмент, сделанный из светлого металла и инкрустированный золотом.
Дядя жадно держался за него.
— Возьми флейту, — сказала Амис, — он плохо соображает.
Людовик отрицательно затряс головой, и Гвил с участием посмотрел на него, на его запачканную бороду, трясущуюся голову.
— Я сыграю на своей флейте, мне не хочется огорчать дядю. Слушайте! — И Гвил поднял флейту к губам. — Это мелодия Кайна, называется “Песня у моря”.
Он заиграл. Музыка была прекрасна.
Людовик следил за ним, зевая. Амис слушала, полузакрыв глаза и покачивая в такт рукой.
— Тебе понравилось? — спросил Гвил, закончив играть.
— Очень! Можешь ты эту мелодию сыграть на дядиной флейте? У его флейты звуки более легкие и мягкие.
— Нет, — заупрямился Гвил. — Я играю только на своем инструменте. — И он снова стал играть. Это был танец радости — быстрый, вихревой.
Людовик играл то же, но классически точно. Амис самозабвенно танцевала свой собственный танец.
Гвил заиграл бешеную тарантеллу.
Амис кружилась все быстрее и быстрее, ее руки плавно взлетали, волосы красиво рассыпались по плечам.
Звуки флейты Людовика то взмывали вверх, то падали вниз, инструмент серебристо звучал, сплетаясь звуками с мелодией Гвила. Мелодии украшали друг друга.
Людовик зажмурил глаза и больше не видел танцующей девушки.
Неожиданно он изменил темп на чересчур быстрый. Гвил поддержал его своей флейтой. Они выводили невообразимые рулады, высокие быстрые и ясные.
Глаза старика закатились, пот струился по лицу. Его флейта восторженно вторила, заставляя содрогаться воздух.
Амис танцевала. Она была очень красива в своей неистовой пляске.
Эта музыка могла поднять даже мертвеца. Играя, Гвил вдруг заметил, что у Амис начался припадок, на губах выступила пена. Дядя, прихрамывая, подошел к ней, и случилось что-то ужасное и непонятное. Старик начал играть песню смерти.
Гвил из Сферы резко повернулся и выбежал из комнаты с широко открытыми от ужаса глазами.
Людовик, ничего не замечая, продолжал свою жуткую игру. Каждая нота его песни будто острым ножом резала девушку.
Гвил выбежал, и холодный воздух отрезвил его. Шел дождь со снегом. Юноша вбежал в сарай, белый конь повернул к нему голову.
Набросив седло, он взнуздал коня и поскакал прочь из этого старого города. Булыжник звенел под копытами. Прочь от песни смерти! Гвил мчался галопом. Немного погодя он оглянулся. И был изумлен и обескуражен. Позади расстилалась ровная каменистая равнина. Но где же город? На его месте видны были только осыпающиеся руины… Кругом царила мертвая тишина, прерываемая шорохом осыпающихся камней. Гвил отвел взгляд и поехал своей дорогой. На север.
Утесы, к которым вела тропа, были сложены из серого гранита, сплошь покрытого алым и черным лишайником и голубой плесенью.
Копыта коня звонко цокали по камням. Этот звук убаюкивал Гвила — он очень устал после бессонной, сумасшедшей ночи. Дрема уносила его в неведомую страну, и Гвил старался стряхнуть с себя оцепенение. Но усталость восторжествовала, и он свалился с седла. Встрепенувшись, Гвил решил отдохнуть.
Утес поднимался высоко в небо. Солнце было в зените. Тропа петляла. Вверху голубело небо. Гвил размышлял. Кругом не было ни души. Чтобы добраться до подножия горы, ему надо пересечь сотни миль прерии. Надо быть начеку.
Он ехал по земле, заросшей травой и цветами. Впереди появилась пустынная возвышенность с группой темных деревьев. У ее подножия блестело озеро, на другой стороне которого виднелись серо-белые руины, плохо различимые в тумане.
Не Музей ли это Человека?
Дул холодный ветер. Все больше смеркалось. Прерия окутывалась темнотой.
Гвил остановил коня, решив переночевать. Потерять тропу во мраке грозило массой неприятностей.
Вдруг раздался какой-то очень печальный звук. Гвил замер, всматриваясь в небо.
Вздох? Стон? Плач?
Звук приблизился, теперь он очень походил на шелест одежд.
Гвил съежился в седле. Из темноты выступил кто-то в белых одеждах, глаза его темнели, подобно пустым глазницам черепа.
Существо издало печальный вопль и исчезло… Гвил услышал только шум ветра. От испуга он упал на землю, а вскочив, укутал себя и коня волшебным плащом. Очутившись в темноте и тепле, Гвил согрелся и заснул.
Как прошла ночь, Гвил и не заметил. Проснувшись, он сразу отправился в путь. Тропа вела его узкой лентой по белому песку, между кустами серого дрока.
Она остановилась у поросшей деревьями возвышенности. Гвилу так хотелось увидеть сквозь листву крыши и дымок над ними. Он огляделся: справа и слева были поля, заливные луга и яблоневые сады. Должны же быть люди! Тут он увидел ограду из камней и черных бревен. На камнях были высечены четыре перчатки, указывающие на центральную колонну. На бревенчатых перилах были вырезаны спирали. За оградой зияла воронка, выкопанная или, может быть, выжженная каким-то ужасным орудием.
Гвил присмотрелся и вдруг увидел трех человек, спешащих к нему.
Конь занервничал. Незнакомцы приблизились, оглядели оценивающе Гвила и взяли под уздцы его коня. Это были высокие, прекрасно сложенные люди, одетые в плотно облегающие костюмы из черной кожи, их шапки походили на мятые каштаны, поля закрывали уши. У всех — продолговатые лица, кожа цвета слоновой кости, золотистые глаза и блестящие черные волосы.
Главный из них выступил вперед. Его лицо было непроницаемо.
— Привет тебе, чужеземец!
— Здравствуйте, — осторожно сказал Гвил, — вы из Сапониса?
— Да, наш народ живет в Сапонисе. — Предводитель с любопытством оглядел Гвила: — Судя по твоему виду, ты с юга?
— Я Гвил из Сферы, что на реке Скаум в Асколайсе.
— Долог же был твой путь! — заметил сапонид. — Опасное путешествие. У тебя, должно быть, накопилась уйма впечатлений.
— Путь кажется короче, когда ясно видишь цель, — ответил Гвил.
Сапонид вежливо предположил:
— Ты пересек Фер Аквилу?
— Конечно, проходил через какие-то камни. — Гвил посмотрел на молчавших людей: — Только вчера я был в ущелье, где встретил привидение, но думаю, оно мной не заинтересовалось.
Его слова вызвали неожиданно бурную реакцию у сапонидов. Лица у всех троих вытянулись, губы сжались. Предводитель попытался разрядить обстановку, но тоже посмотрел на небо с плохо скрываемым страхом.
— Привидение? В белых одеждах? Растаяло в воздухе?
— Ну да. Вы о нем слышали?
Снова наступила тишина.
— Пожалуй, да, — проговорил сапонид. — А ты продолжай, продолжай!
— Немного уже осталось. Я укрылся и уснул. А утром спустился в прерию.
— Больше тебя никто не беспокоил? Не видел ли ты Кильбао — Ходячего Змея, который спускается с неба, предвещая беду?
— Никого я больше не видел: ни змей, ни других гадов; меня защищало благословение отца.
— Очень интересно…
— Но, — прервал Гвил, — раз я здесь, не скажете ли вы мне, что это у вас за привидение и что ему надо?
— Этого я не знаю, — осторожно ответил сапонид. — О привидении лучше помалкивать, чтобы не навлечь на себя беду.
— Хорошо, — сказал Гвил, — вы больше ничего не скажете… — и умолк.
Он решил, что до того, как попасть в Музей Человека, неплохо бы понаблюдать за сапонидами и, если надо, помочь им.
— Ну так что? — поинтересовался сапонид.
Гвил посмотрел на пустырь за оградой из бревен и камней.
— Кто все это выжег?
Сапонид кинул взгляд туда же и пожал плечами.
— Это очень древнее место. Смерть поселилась там, злой дух, который все уничтожает. Впрочем, хватит об этом. Ты, наверное, хотел бы отдохнуть. Мы тебя проводим.
Они двинулись по тропинке в город. Гвил, ни слова не говоря, поехал за ними. Приблизившись к холму, заросшему деревьями и кустами, тропа перешла в широкую дорогу. Справа раскинулось озеро, на берегах которого рос багряный камыш. За его зарослями был виден причал из черных брусьев, рядом на воде покачивались лодки. Причал был построен в виде серпа и высоко поднимался над водой.
Поднялись в город. Богато украшенные резьбой трехэтажные бревенчатые дома золотисто-коричневого цвета казались построенными на века. Гвил с любопытством разглядывал резные узоры: спирали, цветы, листья, ящериц и всякую всячину. Наличники окон также были украшены орнаментом: листьями, животными, звездами.
Было ясно, что эти дома принадлежат богатым людям. Узкая улочка поднималась все выше и выше. Дома утопали в пышной листве деревьев. Сапониды шли впереди, тихо переговариваясь. Они выглядели элегантно, чего Гвил никак уж не ожидал увидеть на севере.
Внезапно все остановились. Главный обернулся и сказал:
— Подожди меня здесь, я должен предупредить Воеводу, чтобы тот приготовился к встрече.
Гвилу и в голову не пришло, что это подвох. Он кивнул головой. Сапонид ушел, а Гвил задумался. Он думал о гостеприимном городе, высоко поднявшемся над холодной равниной.
Подошла стайка девушек и стала рассматривать юношу, пересмеиваясь. На них были красивые полосатые шерстяные платья. Они нравились Гвилу, гибкие, стройные и очень кокетливые.
Вернулся сапонид:
— Ну что же, сэр Гвил, пойдем дальше?
Но у Гвила возникло какое-то странное предчувствие, и он сказал:
— Благодаря отцовскому благословению я проделал этот путь, и я готов отправиться по любой дороге, которая приведет меня к цели.
Сапонид сделал вид, что не понял.
— Конечно, ты отправишься куда хочешь. Но разреши проводить тебя к Воеводе, которому очень хочется увидеть путешественника с юга.
Гвил поклонился, и они пошли дальше, а через сотню шагов очутились на плантации, где росли кусты с маленькими листиками в виде сердечек. Листья были красные, зеленые, черные.
Сапонид повернулся к Гвилу:
— Я должен предупредить тебя, чужеземец. Это одно из наших священных мест, и обычай требует строго наказать любого, кто наступит на эти листья.
— Я учту. Постараюсь не нарушать ваших законов.
Они очутились в густых зарослях. Откуда-то с ужасными криками выпрыгнули страшилища с горящими глазами. Конь Гвила шарахнулся в сторону и наступил на священные листья.
Откуда ни возьмись налетели сапониды, схватили коня под уздцы и стащили с седла Гвила.
— Стойте! — закричал он. — Что все это значит? Объясните мне!
Но его проводник укоризненно покачал головой:
— Ведь я только что объяснил тебе все!
— Но чудища напугали коня! — пытался возражать Гвил. — Я не вижу в этом особого греха. Оставьте нас в покое, и мы отправимся дальше.
— Боюсь, что за осквернение священного места тебя ждет наказание. Протесты не помогут. Впереди суровое испытание.
Существа, которых вы напугали, — безвредные домашние животные. Ты сам ехал верхом на животном, которое дернулось, хотя ты его и удерживал. Даже, если ты извинишься, то все равно будешь виноват в преступной неосторожности.
Твои действия непредсказуемы, и нам придется заново освятить оскверненную землю. Ты говоришь о случайности и сейчас, когда не сидишь на своем скакуне, а ведешь его под уздцы.
Итак, сэр Гвил, я вынужден признать твою вину и охарактеризовать ее как дерзость и неуважение.
Я как сенешаль и сержант-распорядитель Литэна вынужден арестовать тебя как правонарушителя. Пока не исправишься, мы подержим тебя в тюрьме.
— Вы что, издеваетесь? — взорвался Гвил. — Так жестоко обращаться с путником!..
— Ничего не могу поделать, — ответил сенешаль. — Мы гуманны: наши обычаи завещаны предками. Мы чтим прошлое больше, чем настоящее. Таковы наши законы!
Гвил внезапно успокоился.
— И какое же наказание ждет меня?
Сенешаль заявил:
— Выучить наизусть три заповеди арестанта. Мне кажется, что это немного. Но за тобой будут следить!
Гвила поместили в темный, но хорошо проветриваемый подвал. Каменный пол был сухим, на потолке и стенах не было видно насекомых. Гвил остался в одиночестве и чувствовал себя очень неуютно. Светящийся кинжал у него отобрали.
Мысль юноши лихорадочно работала. Он лежал на камышовой подстилке, обдумывая ситуацию, и незаметно уснул.
Прошел еще один день. Пленнику исправно приносили еду и питье. Наконец его посетил сенешаль.
— Ты родился под счастливой звездой, — сказал сапонид. — Мы не нашли в твоем поступке злого умысла, а только невнимательность. Наказание могло быть очень суровым. Приказ предписывает три вида кары: первая — отрезать на ногах пальцы и вшить перец в кожу на шее; вторая — три часа бить преступника, а потом предать анафеме за осквернение святыни; третья — спустить виновного на дно озера в свинцовых башмаках и заставить найти утерянную Книгу Келлса. — Сенешаль благодушно смотрел на Гвила.
— Что же будет со мной? — сухо осведомился тот.
Сапонид пошевелил кончиками пальцев.
— Есть указ Воеводы. Ты должен поклясться, что никогда больше не будешь осквернять наши святыни и нарушать обычаи.
— Клянусь, — сказал Гвил и замолчал.
— И еще, — продолжал сенешаль с легкой усмешкой, — ты должен узнать, почему наши девушки никак не могут определить первую красавицу.
— Ужасно трудно, — пробормотал Гвил, — не слишком ли велико наказание?
Сапонид принял глубокомысленный вид:
— Многие пытались решить этот вопрос… Каждый горожанин предлагает выбрать девушку из своей семьи: дочь, сестру, племянницу. Но вопрос должен решить незаинтересованный человек. Тебя же никто не сможет обвинить в предвзятости, и ты вполне можешь нам помочь в выборе первой красавицы.
Гвил поверил в искренность сапонида, но его удивило, почему именно он должен выбирать красавицу.
— Что же будет, когда я все исполню? — поинтересовался Гвил.
Но сенешаль уже вышел, оставив дверь открытой.
Гвил, проведший в темнице несколько дней, был огорчен, что его костюм оставляет желать лучшего после стольких приключений. Он умылся, причесался. Когда он вышел, то с грустью подумал, что выглядит достаточно неприглядно.
Они с сенешалем поднялись на вершину холма. Обернувшись к спутнику, Гвил сказал:
— Вы обещали показать дорогу.
Сапонид пожал плечами:
— Верно, но пока тебя освободили лишь временно, и ты должен нам помочь в выборе девушки. Всему свое время.
С холма Гвил увидел, что по озеру плывут три полукруглых лодки, нос и корма которых опущены в воду. Юношу это заинтересовало.
— Почему у вас лодки такой странной формы?
Сенешаль удивленно посмотрел на него:
— Разве у вас на юге не растут такие стручки?
— Ничего подобного я раньше не видел.
— Такие плоды растут на лозах-великанах, как видишь, они имеют форму ятагана. Когда стручки созревают, мы их срезаем, очищаем, делая внутренний разрез, соединяем концы и сдавливаем, пока стручок не раскроется. Потом вставляем внутрь распорки, сушим, полируем, украшаем стручок резьбой, покрываем лаком — и корпус лодки готов.
Площадка, на которую они поднялись, была окружена высокими домами из черного дерева. Это было место, где проводятся собрания и праздники горожан.
Сами жители города, столпившиеся здесь, казались подавленными каким-то горем и безразлично взирали на происходящее.
Сотня девушек печально стояла в центре. Гвилу все это зрелище казалось забавным.
Девушки были пестро одеты, их волосы, казалось, были умышленно растрепанны, а лица выглядели грязными и мрачными.
Гвил повернулся к своему проводнику:
— Этим девушкам, похоже, совсем не нравится стоять здесь?
Сенешаль криво усмехнулся:
— Скромность не позволяет им выделяться. Она всегда была характерной чертой сапонидок.
Но в душу Гвила прокралось сомнение.
— Что это за процедура? Я многого у вас не понимаю, и мне не хочется никого обидеть.
Сенешаль невозмутимо заявил:
— Здесь не может быть никаких обид. Мы обычно проводим этот конкурс как можно быстрее и проще. Ты пройдешь перед строем и укажешь на ту, которая тебе больше понравится.
Гвил наконец понял, что от него требуется, и почувствовал себя дураком: идиотское наказание за нарушение нелепой традиции. Он решил побыстрее справиться с этим делом и направился к девушкам. Те смотрели на него с ненавистью и беспокойством. Его задача была не из простых, многие из девушек были миловидны, несмотря на выпачканные лица и гримасы.
— Встаньте в ряд, — попросил он, — так мне будет легче выбирать.
Насупившись, девушки подчинились.
Гвил начал осмотр. Сначала он решил отсеять сгорбленных, чахлых, толстых, с оспинами на лицах. Группа сократилась на четверть. Затем он сказал как можно мягче:
— Никогда не видел столько очаровательных девушек сразу. Любая из вас может победить. Мне выпала трудная задача. Я должен быть объективен и, не сомневайтесь, я постараюсь выбрать самую прелестную из вас.
Пройдя еще раз вдоль шеренги, он попросил уйти нескольких девушек, которые ему чем-то не понравились.
Потом оглядел оставшихся и остался доволен — все были красивы. Из них он попросил еще кое-кого выйти. Перед ним были самые привлекательные.
Они зло смотрели на Гвила, когда тот, шагая вдоль поредевшей шеренги, заставлял ту или иную поворачиваться.
Но вот выбор сделан. Девушки заметили это; напряжение и беспокойство их возросли.
Гвил в последний раз прошел перед ними. Нет, он не ошибся в выборе. Все девушки были очень миловидны, с лучистыми глазами, лицами, похожими на цветы, гибкие, как тростник, с шелковистыми волосами. Несмотря на все ухищрения, они не смогли обезобразить себя.
Та, которую выбрал Гвил, была более спокойна, чем другие, и очаровательна. У нее было маленькое личико, огромные задумчивые глаза и прекрасные черные волосы с трогательной челкой. Ее нежная кожа цвета слоновой кости была прозрачна. Стан гибок и грациозен. “Настоящая королева красоты,”- подумал Гвил и взял ее за руку.
Глаза девушки расширились от ужаса.
Гвил потянул ее, упирающуюся, вперед, к Воеводе, сидевшему в кресле.
— Я выбрал эту, так как нахожу ее самой красивой.
Над площадкой повисла мертвая тишина.
Из груди сенешаля вырвался хриплый печальный стон.
Он, покачиваясь, вышел вперед с поникшей головой и дрожа всем телом.
— Гвил из Сферы, ты отомстил за мою хитрость. Это — моя любимая дочь Шири. Теперь она должна умереть…
Гвил с недоумением смотрел то на сенешаля, то на Шири. Девушка была безучастна и глядела куда-то вдаль.
Гвил, заикаясь, проговорил:
— Ничего не понимаю! Я выбрал твою дочь как самую очаровательную девушку.
— Ты выбирал справедливо, Гвил из Сферы, — с горечью сказал сенешаль.
— Ну тогда скажи, что я еще должен сделать, чтобы вы меня отпустили? — спросил Гвил Ему ответили:
— В трех милях на север лежат развалины, которые мы называем Музеем Человека… — голос сенешаля прервался.
— Ну, ну, я слушаю! — торопил Гвил.
— Ты должен проводить мою дочь в Музей. На воротах увидишь медный гонг, стукнешь и скажешь: “Мы из Сапониса”.
Гвил нахмурился:
— Кто это “мы”?
— Это будет искуплением твоей вины, — прогремел сенешаль.
Гвил огляделся. Он стоял в центре площади, окруженный мрачными сапонидами.
— Когда я должен отправиться? — сухо спросил юноша.
Сенешаль жестко ответил:
— Сейчас Шири переоденется в желтое платье. Через час вернется, и вы отправитесь в Музей Человека.
— А дальше?
— Что будет потом, добро или зло, я не ведаю. До вас туда ходили 13000 человек, и никто не вернулся.
Спускаясь с вершины холма по тропе, усыпанной листьями, рассерженный Гвил чувствовал дрожь во всем теле.
Нарушение этих дурацких обычаев повлекло за собой жертвоприношение.
Сенешаль подтолкнул его.
— Вперед!
Жертвоприношение… Гвил содрогался от ужаса. Его колотило, ему хотелось то смеяться, то плакать. Страх сжимал его сердце, ведь ему придется идти в Музей Человека не одному.
Позади оставались высокие деревья и украшенные резьбой дома.
Наконец все спустились в тундру.
Внизу стояли восемь женщин в белых хламидах с церемониальными коронами из соломы на головах. Они окружали желтую шелковую палатку.
Сенешаль подозвал Гвила к ритуальной матроне. Та откинула полог палатки. Оттуда медленно вышла Шири. В ее темных глазах стыл ужас. Казалось, что материя, как обручами, стягивает ее тело. У платья был высокий воротник, подпирающий подбородок. Руки красавицы были обнажены, на спину спускался капюшон. Девушка походила на маленького пойманного зверька. Она смотрела на отца и Гвила, как на чужих.
Ритуальная матрона мягко обняла ее за талию и подтолкнула вперед.
Шири робко сделала несколько шагов. Сенешаль подвел Гвила. Мальчик и девочка подошли к ним с чашами, протянув их Гвилу и Шири. Девушка равнодушно взяла свою; Гвил тоже, подозрительно рассматривая ее.
— Что это за зелье?
— Напиток, — ответил саапонид. — Выпей, дорога покажется короче, страх покинет тебя, и ты смелее перейдешь болото у Музея.
— Нет уж, — заявил Гвил, — я не стану пить, моя голова должна быть ясной при встрече с Хранителем. Не хочу выглядеть глупо, не хочу качаться и спотыкаться! — И он вернул чашу мальчику.
Шири все еще смотрела на свое зелье. Гвил посоветовал:
— Не пей тоже, и мы доберемся до Музея, не утратив достоинства.
Нерешительно она протянула девочке свою чашу.
Сенешаль помрачнел, но промолчал.
Старик, одетый в черное, вынес атласную подушку, на которой лежал кнут с резной ручкой.
Взяв кнут, сенешаль легонько ударил Гвила и Шири по спине.
— А сейчас уходите из Сапониса! У вас больше нет дома. Ищите помощь в Музее Человека. Я приказываю не оборачиваться. Забудьте прошлое, не думайте о будущем в Северных Садах. Сейчас вы освободились от всего плохого, что связывало вас с Сапонисом и сапонидами. Я прошу вас! Уходите! Уходите!
Шири закусила губу, слезы текли по ее щекам, но она не издала не звука. С высоко поднятой головой она пошла в тундру. Гвил быстро следовал за ней.
Они не оглядывались, лишь прислушивались к звукам за спиной. И вот вышли на пустынную равнину. Безграничная, мрачная тундра заполняла все пространство и тянулась к горизонту, серовато-коричневая, но живая. На горизонте белели руины Музея Человека. Двое шли туда молча, по едва заметной тропе.
Гвил попытался заговорить:
— Почему мы молчим?
— Говори, — ответила ему Шири.
— Почему мы должны выполнить эту непонятную церемонию?
— Так было всегда. Разве этого не достаточно?
— Для тебя — может быть, — проворчал Гвил. — но мне она ни к чему. Меня сжигает страстное желание все узнать, все прочувствовать. Всем овладеть в совершенстве — моя мечта.
Шири взглянула на него с изумлением:
— Все у вас на юге так любознательны?
— Нет, не все, — ответил Гвил, — не многие тянутся к знаниям. Большинство просто ищут еду, чтобы жить. Но я не такой.
— Зачем нужно что-то искать и исследовать? Земля охлаждается, человечество доживает свои последние годы. Так стоит ли отказываться от музыки, пиров, от любви?
— Конечно, — промолвил Гвил. — Полное согласие и любовь царят у вас в Сапонисе! Молва окрестила меня ненормальным, якобы злой дух поселился во мне. Может быть, но я одержим знаниями.
Шири сочувственно посмотрела на него:
— Скажи, может, я смогу облегчить твою тоску.
Гвил окинул взглядом ее милое личико, ее чудные волосы и огромные глаза, похожие на сапфиры.
— Я счастлив, что встретил тебя и буду рад твоей помощи.
— Говори, говори, — повторила Шири, — Музей Человека уже близок.
— Почему нас прогнали с молчаливого согласия всех горожан?
— Прямой причиной было то привидение, которое ты встретил на дороге. Когда оно появляется, то мы в Сапонисе знаем, что к Музею Человека надо отправить самых красивых юношу и девушку. Откуда взялся этот обычай, я не знаю. Так будет продолжаться пока светит солнце, а потом Землю окутает мгла; дождь, снег и ветер обрушатся на Сапонис.
— Но какова наша роль? Кто нас встретит? Что нас ожидает?
— Больше мне ничего не известно.
Гвил задумчиво предположил:
— Вероятность приятной встречи мала. Ты сомневаешься в доброте сапонидов, в доброте вообще всех существ, живущих на земле; но я случайный путник и мне по душе красивая молодежь твоего города.
Шири улыбнулась:
— Ты не исключение.
Гвил мрачно заметил:
— Мне трудно судить, ведь я для вас посторонний человек.
— Это так, — согласилась девушка.
Гвил посмотрел вперед:
— Давай не пойдем к Музею Человека, чтобы не испытывать судьбу! Уйдем в горы, а потом на юг, в Асколайс! Мне, вероятно, никогда не утолить своей жажды к познанию мира.
Девушка покачала головой:
— Ты считаешь, что можно перехитрить судьбу? Глаза сотен воинов следят за нами и будут следить, пока мы не войдем в Музей. Если мы этого не сделаем, с нас сдерут кожу или запрут в ящик со скорпионами. Таково традиционное наказание.
Гвил содрогнулся.
— Ну что ж… Мне всегда хотелось попасть в Музей Человека. Для этого я и отправился в путь из Сферы. Я найду Хранителя и удовлетворю свою страсть к познанию.
— С тобой отцовское благословение, — сказала Шири. — И твое заветное желание может исполниться.
Гвил не нашелся, что сказать, и дальше они шли молча.
Вдруг он остановился:
— Шири! Как ты думаешь, они не разлучат нас?
— Не знаю…
— Шири!
— Да?
— Мы встретились под счастливой звездой…
Девушка молчала. Они шли. Гвил смотрел вперед, на приближающийся Музей Человека. Внезапно Шири схватила его за руку.
— Гвил, я боюсь.
Он опустил голову, рассматривая землю.
— Посмотри, что это в лишайниках? Кажется, тропинка…
Шири засомневалась.
— Здесь прошло много ног, — Гвил едва сдерживал радость, — Было бы замечательно, если бы нам повезло! Мы должны быть очень осторожны. Ни на шаг не отходи от меня. Твоя красота будет хорошей защитой, и, может быть, мы останемся живы.
Шири печально ответила:
— Давай не будем обманываться, Гвил.
Они пошли дальше. Тропа стала четче, и его радость возросла. И чем ближе они подходили к Музею, тем шире становилась тропа.
И вот развалины Музея предстали перед ними. Если сокровищница знаний здесь, то должен же быть какой-нибудь знак. Под ногами скрипел белый известняк, крошащийся, поросший сорняками.
По краям строения высились полуразрушенные монолиты разной высоты. Когда-то они поддерживали огромную крышу, которой больше не было, и стены тосковали о далеком прошлом.
Площадка, на которой они остановились, была ограничена разрушенными колоннами, она продувалась всеми ветрами, освещенная холодным красным солнцем. С мраморных развалин выдувалась пыль веков.
Те, кто строил Музей, тоже давно превратились в пыль и были забыты.
— Подумать только, — проговорил Гвил. — Сколько мудрости хранят эти развалины. Но неужели Хранитель не сберег ее, и мудрость всех времен смешалась с землей?
Шири понимающе кивнула.
— Я все думаю, — продолжал Гвил, — что же будет дальше. Что нас ждет?
— Гвил, — прошептала девушка, — я очень боюсь. Наверное, они нас разлучат, будут пытать и убьют. Меня всю трясет, когда я об этом думаю…
Во рту Гвила было горячо и сухо. Оглянувшись, он сказал:
— Пока я жив и мои руки сильны, нам ничего не угрожает.
Шири тяжело вздохнула:
— Гвил, Гвил, зачем ты выбрал меня?
— А потому, что ты похожа на бабочку, — ответил он, — и опьяняешь, как сладкий нектар. Ты мне очень нравишься, а я никак не думал, что все закончится так печально.
Дрожащим голосом Шири еле слышно проговорила:
— Я должна быть смелой, ведь если бы выбор пал на другую девушку, ей бы грозила беда… А вот и дверь.
Вход вел в ближайший монолит, дверь была из черного металла.
Они подошли к ней, и Гвил легонько постучал в маленький гонг.
Петли заскрипели, дверь раскрылась, и на них пахнуло холодом подземелья. В черном проеме невозможно было ничего различить.
— Кто здесь? — крикнул Гвил.
Тихий, дрожащий, как бы плачущий голос отозвался:
— Идите вперед. Вас ждут.
Гвил напряженно вглядывался в темноту, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть.
— Дайте свет, нам ничего не видно.
Еле слышно прошелестело в ответ:
— Свет не нужен. Ваш путь согласован с мастером.
— Ну уж, нет, — заявил Гвил, — мы хотим видеть лицо нашего хозяина. Ведь мы пришли по его приглашению, значит, мы его гости и нам нужен свет, чтобы войти в подземелье. Мы пришли за знаниями — значит, мы почетные гости.
— Ах, знания, знания… — прошелестело в воздухе, — что станется с вами, если вы слишком много будете знать о разных странных вещах? О, вы утонете в потоке знаний.
Гвил прервал этот стонущий глас:
— Ты не Хранитель? Сотни миль я прошел, чтобы поговорить с ним и расспросить его кое о чем.
— Нет, я даже не хочу слышать это имя, он очень коварен.
— Кто же ты?
— Я никто и ничто. Я нечто абстрактное, тайна страха, испарения ужасов, голос умерших.
— Ты говоришь как человек.
— А почему бы и нет? Мой голос может раздаваться и в самых светлых и в самых темных закоулках человеческой души.
— Ты не сделаешь нам ничего плохого? — тихо спросил Гвил.
— Нет, нет, вы должны войти в темноту и отдохнуть.
— Мы войдем, если будет свет.
— В Музее Человека света не бывает.
— В таком случае, — заявил Гвил, вынув свой светящийся кинжал, — я изменю процедуру встречи. Здесь будет свет!
Разлился яркий свет, дух издал зловещий вопль и, став мерцающей лентой, растворился. В воздухе витало лишь несколько светящихся пылинок. Дух исчез.
Шири, боясь шевельнуться, стояла, как загипнотизированная.
— Зачем ты так? — спросила она, тяжело дыша.
— Право, я сам не знаю, — ответил Гвил. — Я не хочу унижаться ни перед кем. Я верю в свою судьбу и не боюсь.
Он стал поворачивать кинжал в стороны, и они рассмотрели дверь, вырезанную в скале. Впереди была темнота.
Ступив за порог, Гвил встал на колени и прислушался.
Кругом было тихо. Шири стояла позади Гвила, широко раскрыв испуганные глаза. Гвил, взглянув на нее, почувствовал, как у него сжалось сердце от жалости: маленькое, нежное, беззащитное существо стояло за ним.
Опустив кинжал, он увидел лестницу, ведущую вниз, в темноту.
Свет играл их тенями.
— Ты боишься? — прошептала Шири.
Гвил повернулся к ней:
— Мы пришли в Музей Человека, и нельзя допустить, чтобы мешала всякая нечисть. Ты представляешь свой народ, я — свой… Надо быть готовыми к встрече с врагом. Если мы решили назло всему пойти вперед, мы будем двигаться обдуманно. Я предлагаю идти смело вниз по лестнице, может, там мы найдем Хранителя.
— Но зачем его искать?
— Привидение уж чересчур настроено против него.
— Ну что ж, пойдем, — решилась Шири. — Я готова.
— Мы идем навстречу приключениям! — торжественно сказал Гвил. — Не нужно бояться, и привидения будут исчезать с нашего пути, а с ними — и ужас подземелья. Вперед!
Они стали спускаться. Лестница извивалась, то расширяясь, то сужаясь. Молодые люди, осторожно ступая, медленно следовали за ней. Их черные тени причудливо изгибались на стенах.
Спуск закончился. Гвил и Шири очутились в помещении, похожем на верхнее. Перед ними была еще одна дверь, на стенах висели латунные тарелки с непонятными письменами.
Гвил толкнул дверь, в лицо ударил поток холодного воздуха. Вскоре сквозняк ослабел и наконец иссяк. Тогда Гвил распахнул дверь шире.
— Эй, послушайте!
Откуда-то издалека доносился прерывистый треск. Звук был такой, что у Гвила встали дыбом волосы. Он сжал потной рукой ладошку Шири. Тускло мерцал кинжал. Гвил и Шири вошли в проем. Все тот же неприятный звук эхом отдавался в большом зале, в котором они теперь стояли.
Гвил посветил на дверь. Та была из какого-то упругого черного материала. Стены — из полированного камня.
Осветив дальнюю стену, молодые люди увидели громоздкий ящик с медными выступами, а рядом — поднос с битым стеклом, на подносе была выгравирована замысловатая эмблема.
Потом они разглядели и другие такие же ящики, тяжелые и мрачные, стоявшие на одинаковом расстоянии друг от друга.
Пробираясь дальше, путники заметили, что неприятный звук начал отдаляться. Они шли гуськом, в темноте, на ощупь.
Стена закруглялась, за поворотом была дверь.
Гвил заколебался. Пойти в этом направлении — значило приблизиться к месту, откуда шел треск. В затруднении он обратился к Шири, но та только пожала плечами:
— Не все ли равно, куда идти? Раньше или позже, но привидения нападут на нас.
— Нет, пока у меня есть светящийся кинжал, они не посмеют расправиться с нами, — возразил Гвил. — Мы найдем Хранителя, может быть, он находится именно за этой дверью.
Он нажал плечом на дверь, та легко отворилась. Заглянув за нее, Гвил вскрикнул от удивления: в глаза ему хлынул золотистый свет. Юноша шире раскрыл дверь, Шири крепко вцепилась в его руку.
— Это Музей! — восхищенно воскликнул Гвил. — Кажется, здесь нам ничто не угрожает… Тот, кто живет среди такой красоты, должен быть добрым…
Свет лился из невидимого источника и, казалось, был соткан из мельчайших частиц, которые добавляли юноше и девушке силы.
На полу лежал огромный ковер, переливающийся всеми цветами радуги. Стены, отделанные драгоценными сортами дерева, были украшены резьбой и покрыты эмалью. На них висели гобелены, на которых были вытканы сценки из быта давно ушедших цивилизаций.
Все это радовало и вселяло надежду.
Еще молодые люди обратили внимание на зеленые мерцающие диски, по которым пробегали красные и черные точки — и оживали прекрасные цветы, рождались сверкающие созвездия.
Здесь были собраны самые поразительные сокровища, когда-либо созданные человечеством.
Дверь бесшумно закрылась за ними. Каждой клеточкой своего существа Гвил и Шири чувствовали, как пред ними проходит вся история Земли.
— Хранитель где-то близко, — прошептал Гвил. — Надо попытаться осторожно пройти в галерею.
Напротив них было две двери, в одной из них торчал ключ. Гвил тихо постучал, но ответа не дождался.
— Слишком таинственно. Может, не стоит рисковать? — Шири крепко держалась за его руку.
Но они все же вышли в галерею.
— Какое величие в этих сокровищах, оставленных предками, — прошептал Гвил. — Какие мастера исчезли во тьме веков! Какую чудесную память о себе оставили они… Сейчас ничего подобного уже не делают.
Шири смотрела на него, как на чудо. Ее глаза были прекрасны, и в душе Гвила рождалась любовь. Девушка почувствовала, что он дрожит, и шепнула:
— Гвил, я твоя и всегда буду с тобой…
Галерея завернула за угол. И опять в темноте возник тот противный звук. Казалось, он идет из дугообразного дверного проема.
Гвил решительно зашагал к этой двери, Шири последовала за ним. Они заглянули в комнату.
Огромная, нечеловеческих размеров голова смотрела на них от стены. Подбородок ее лежал на полу, волосы были небрежно закинуты назад.
Гвил отшатнулся. После увиденной красоты его поразило это гротескное уродство. Лицо было грубым и безобразным. Кожа отливала каким-то металлическим блеском, глаза зло сверкали из-под зеленоватых складчатых век.
Гвил обернулся к Шири:
— Не кажется ли тебе, что здесь, в Музее, слишком много необычного?
Глаза Шири были полны ужаса. Холодный пот струился по лицу. Дрожащими руками она схватила Гвила за плечо и потащила к выходу.
— Гвил! — кричала она. — Пойдем скорее отсюда! — Ее голос дрожал. — Скорее пойдем!
Юноша удивился:
— Что ты кричишь?
— Здесь так страшно!
— Но это же только картина, написанная человеком с больным воображением.
— Она живая!
— Да нет же.
— Живая. — пролепетала Шири чуть слышно. — Сначала она посмотрела на меня, потом на тебя и зашевелилась. Тогда я потащила тебя.
Гвил нежно взял девушку за руку и недоверчиво заглянул за дверь.
— Ой… — выдохнул он.
Лицо изменилось, его оцепенение исчезло. Глаза смотрели на Гвила осмысленно. Губы кривились, изо рта вырывалось шипение. Вдруг рот раскрылся, явив огромный серый язык, на котором копошились щупальца, покрытые слизью. Один из таких мерзких отростков выстрелил и жадно схватил Гвила за ногу.
Гвил отпрыгнул, щупальце отпустило его. У Гвила от страха заболел живот, он выбежал в галерею. Щупальце потянулось к Шири, застывшей в углу.
Глаза чудовищной головы блестели, вялый язык раздувался, выпуская все новые и новые побеги.
Шири попыталась убежать, но споткнулась, глаза ее закатились, на губах выступила пена.
Ужасно закричав, Гвил выбежал вперед и рубанул кинжалом по щупальцу, но, звякнув, кинжал отскочил, как от металла. Гвил зубами вцепился в склизкую плоть и притянул щупальце к своему колену.
По лицу монстра пробежала дрожь, щупальца свернулись. Гвил схватил Шири, и они выбежали вон, оглядываясь через плечо, полные ужаса и отвращения. Рот головы закрылся, на морде появилась гримаса разочарования.
Потом Гвил увидел, что из ноздри вырвался столб белого дыма, завихряясь, он превратился в длинную фигуру в белой мантии.
У существа было вытянутое лицо с пустыми глазницами. Морщась от света и хныча, привидение, извиваясь, потекло в галерею, медленно и нерешительно.
Гвил остолбенел. Его мозг лихорадочно работал, пытаясь понять, чего еще можно ожидать. Может, стукнуть привидение кинжалом, и оно рассеется?
— Держи! Держи! Держи! — раздался обиженный голос. — Держи! Держи! Держи! Мои чары и заклинания… недобрый день для Торсингала… Но твой дух вылетит из тела… Так говорю я! Иди, пока разрешаю… не злоупотребляй моим терпением. Таков приказ Ликурга из Торсингала. Убирайся!
Привидение заколебалось и… остановилось в нерешительности, устремив пустые глазницы на старика, который хромая вышел в галерею.
Еще мгновение, и привидение шмыгнуло обратно в ноздрю храпящего чудища. Голова зашлепала губами и зевнула, выпустив изо рта что-то похожее и непохожее на бледное пламя, которое накрыло старика. Из жезла, закрепленного над дверью, метнулся искрящийся диск и разрезал языки пламени — оно исчезло в пасти монстра, но ему на смену вытекло что-то черное, превратилось в вихрь и поглотило искры.
Наступила мертвая тишина.
Первым нарушил ее старик:
— О, исчадие ада, ты хотело навредить мне, но мой верный жезл разрушил твое колдовство. Скоро ты превратишься в ничто. Почему бы тебе не убраться в Джелдред?
Огромный рот чудовища открылся, похожий на серую пещеру, глаза гневно засверкали. Голова истошно закричала. Такого жуткого вопля Гвил никогда не слышал. Из жезла вылетела серебряная стрела, она с огромной скоростью ударила монстра. Раздался взрыв, лицо исказилось от боли, нос растекся бесформенной серой массой. Голова извивалась, как морская звезда, все больше увеличиваясь.
Старик произнес:
— Вы видели, как был повержен мой враг. И не помешали старому Керлину исполнить свой долг. Вы чистосердечны, но равнодушны к добру и злу. Впрочем, хватит, жезл!
Голова вздохнула, ее веки поползли вверх. Керлин — Хранитель пронзительно расхохотался и повернулся к молодым людям, которые стояли в дверном проеме, прижавшись друг к другу.
— Что это значит? Почему вы стоите? Ведь часы учебы закончились. — Старик погрозил пальцем. — Музей не место для бездельников. Идите домой в Торсингал, в следующий раз будете проворнее и не станете нарушать установленный порядок… — Он замолчал, бросив гневный взгляд через плечо: — День закончился скверно; Ночной Хранитель Ключа опаздывает… Конечно, я подожду этого лентяя, но сообщу Ликургату… Пожалуй, пойду к себе, отдохну, здесь не место старику. Не задерживайте меня, уходите! — и, жестом показав Гвилу и Шири на дверь, он пошел сам.
Гвил обратился к уходившему:
— Мой господин, мне очень нужно поговорить с вами!
Старик остановился и посмотрел на юношу.
— Ну что еще? Разве день не кончен? Вы нарушаете порядок, а этого никак нельзя допустить. Приходите ко мне завтра, и я выслушаю вас. А сейчас уходите.
Гвил опешил.
— Господин Хранитель, — легонько прикоснулась к нему Шири. — мы рады бы вас не беспокоить, но нам некуда идти.
Керлин равнодушно посмотрел на нее:
— Некуда идти? Что за чушь? Идите домой или в пубесцентарий, или в темпль, или в гостиницу. Ведь Музей не таверна.
— Мой господин! — отчаянно крикнул Гвил. — Выслушайте меня. Мы здесь по воле случая.
— В чем дело?
— Чье-то зло околдовало вас. Вам не кажется?
— Все может быть, — задумчиво проронил Хранитель.
— Нет Торсингала! Здесь вокруг нет жилья, просто пустое место. Ваш город давно исчез!
Хранитель ласково улыбнулся:
— Очень жаль… Печальный случай. Беда с этой молодежью. Все куда-то торопятся, — и укоризненно покачал головой. — Ах, да. Мне ясно, что нужно сделать. Вы должны хорошенько отдохнуть. Простая гуманность вынуждает помочь людям. В любом случае Ночной Хранитель Ключа не развеет моей скуки. — Старик кивнул. — Пойдемте!
Гвил и Шири нерешительно пошли за ним.
Керлин открыл одну из дверей и вошел, ворча под нос что-то неразборчивое. Молодые люди — следом.
Комната была кубической формы. На стенах были какие-то золоченые шишки. В центре помещения стояло зачехленное кресло, а в стороне высокий сундук с резными кольцами.
— Вот — кресло Знаний, — пояснил Керлин. — Оно регулирует Образец Ясности, настраивается само. Я смог бы исправить ваши чувства, но из гуманистических соображений не стану этого делать.
— Господин Хранитель, кресло Знаний может подействовать и на меня? — встревоженно спросил Гвил.
— В твоей голове все перепутано, и контакт будет чрезвычайно затруднен. Ученые, изучающие нервную систему человека, с помощью кресла могут судить о способностях наблюдаемого. Ведь для того, чтобы исправить, надо сначала хорошенько понять.
— Если я сяду в кресло, — спросил Гвил, — что вы будете делать?
— Включу контакт. Это тебя ошеломит. Через тридцать секунд загорится лампочка, которая оповестит об окончании воздействия. Проделав обратные манипуляции, я восстановлю твои силы.
Гвил переглянулся с Шири:
— Ты что-нибудь понимаешь?
— Да, Гвил, — прошептала девушка.
— Хорошо, покажите, как мне сесть, — обратился Гвил к Хранителю.
— Сядь и расслабься. Я прикрою козырьком твои глаза, чтобы не отвлекалось внимание.
Наклонившись на креслом, Гвил стал рассматривать прибор:
— Ничего не понимаю…
Хранитель от нетерпения подпрыгнул:
— Для этого нужен особый дар. — И сел в кресло сам.
— Как пользоваться козырьком?
— В этом-то все и дело, — Керлин закрыл лицо пластиной, расслабился и вздохнул.
Шири огромными глазами смотрела на Гвила.
— Он умер?
— Кажется, нет.
Их глаза не отрывались от обмякшего тела. Шли секунды.
Издалека послышался звон и торжествующие крики. Гвил бросился к двери. В галерею втекали и вбегали привидения. За ними Гвил увидел и огромную голову. Ее глаза сверкали. На нелепом подобии ушей болтались красные сережки.
Стена треснула и развалилась. Огромное щупальце схватило Шири за руку. Девушка закричала от ужаса. Гвил побледнел и задрожал, хлопнув дверью по ближайшему привидению. То просочилось в дверь, медленно, клочками тумана.
“Только Керлин может управлять волшебным жезлом, — сердце готово было выпрыгнуть, — только он…”
Гвил бросился к спящему Хранителю: “Проснись, пожалуйста, проснись!” — умолял он мысленно старого волшебника.
Керлин открыл глаза. Он смотрел на Гвила. Сзади толпились привидения. Бесформенные белые фигуры колебались, пустые глазницы горели угрозой.
Керлин продолжал сидеть. Одно из привидений дрогнуло. Руки, похожие на крылья, держали какие-то грязные комья. Призрак швырнул свою кашу на пол, комья взорвались, превратившись в черный порошок. Облако пыли обволокло комнату, на глазах порождая мириады гудящих насекомых, которые, в свою очередь, формировали в воздухе тела мерзких существ с обезьяньими головами.
Хранитель зашевелился.
— Жезл… — прохрипел он и протянул руку.
Привидение ухватилось за жезл. Но из жезла брызнул красный свет. Привидение отшатнулось от роя частиц, превратившихся в алых скорпионов. Началась свирепая битва.
Отовсюду неслись крики и визг. Часть обезьяноголовых существ сразу же погибла, остальные убежали.
Другое привидение потянулось к жезлу. Но из того вновь вырвался яркий свет, и привидение исчезло.
— Керлин! — закричал Гвил. — Демон в галерее!
Хранитель не мешкая кинулся к двери.
— Жезл! — кричал он. — Выполняй приказ!
Демон за дверью пробурчал:
— Нет, старик еще силен, мне не удастся с ним справиться. Придется убраться. — И, заслонив на мгновение дверной проем своей мерзкой мордой, разозленный, он отправился восвояси.
— Жезл! — повторил Керлин, — будь внимателен!
Жезл выскользнул у него из рук.
Керлин обратился к молодой паре:
— О многом бы мне хотелось поведать вам, но мой час пришел, я умираю. Скоро Музей осиротеет. Пока не поздно, я должен еще кое-что сказать… — Хранитель с трудом подошел к двери и защелкнул замок.
Гвил и Шири, пытаясь понять, о чем он говорит, тихо стояли у стены.
— Подойдите, — нетерпеливо позвал их Керлин. — Силы покидают меня.
Гвил и Шири подошли. Все, что интересовало Гвила раньше, отошло, стало казаться неинтересным.
Керлин оглядел их с легкой усмешкой.
— Перестаньте бояться и торопитесь. Мне осталось совсем мало времени, сердце бьется все слабее, не дышится.
Старик с трудом поднял руку и поманил молодых людей за собой в глубь комнаты. Там Керлин упал в кресло. Поглядывая на дверь, Гвил и Шири сели на пол у его ног.
Керлин усмехнулся:
— Не бойтесь белых фантомов! Они заперты в галерее под охраной жезла. Только когда меня не станет, жезл перестанет мне повиноваться. Вы должны знать, что энергию моего мозга поддерживает могущество Музея, который вечен. Я лишь сижу и управляю.
— Но кто же такой Демон? Как он проникает сквозь стены?
От вопроса Гвила Керлин помрачнел.
— Это — Блидак, Правитель злых сил Джелдреда. Он проделал дыру в наш мир и сидит и ждет моей смерти. Когда я не смогу сдерживать его с помощью моего жезла, он вырвется на волю и принесет много вреда людям.
— Почему же нельзя прогнать его и заделать проделанную им дыру?
Хранитель только покачал головой:
— Я не могу контролировать могущество дикой стихии в мире злых духов, суть этого мира мне неизвестна. Демон окружен оболочкой его мира, и в ней он в безопасности. Но погодите, хватит о Бидаке, расскажите мне о себе. Зачем вы здесь? И что нового в Торсингале?
Гвил, запинаясь, проговорил:
— Торсингал исчез. Вокруг Музея лишь тундра, да чуть поодаль — старый город Сапонис. Я пришел с юга, чтобы поговорить с вами и поучиться у вас. Шири из Сапониса, она жертва древнего обычая, который требует посылать самых красивых девушек в Музей Человека на растерзание Блидаку.
— Нет, — вздохнул Керлин. — Это я вызывал из города молодежь, чтобы Блидак не скучал…
Шири недоуменно пожала плечами:
— Но зачем? Зачем ему люди?
Керлин мрачно буркнул:
— Молодость — игрушка для него. Он забавлялся, удовлетворяя свои чудовищные инстинкты, отвлекался от стычек со мной, отодвигая этим мою смерть. Он посылает привидений, чтобы требовать молодых и красивых людей.
— Вот, значит, что ожидало меня… — прошептала Шири.
— Я не понимаю, — сказал Гвил. — У меня не укладывается в голове. Все это так несуразно. Блидак — ничто, но походит на человека. Он и его привидения, крылатые с горящими глазницами, выплеснутся на Землю, и наступят ее последние дни?
— Зло и мерзость окутают человечество, жестокость и содом, скотские прихоти, немыслимые извращения будут разрастаться подобно злокачественной опухоли. Блидак покажет, на что он способен. Вы увидите, как он превратит все, что еще осталось на планете, в прах, испытывая от этого громадное удовлетворение. Но хватит о Блидаке. Мне тяжело, я умираю! — и Керлин откинулся на спинку кресла. — Все плывет перед глазами. Трудно дышать. Моим костям нужен отдых. Я жил наукой, своей фанатичной преданностью ей и не замечал, как бежит время. Пролетели годы, столетия и эпохи — они летели, как искры. Но, похоже, даже вечность не бывает достаточно долгой…
Шири, побледнев, оттолкнулась от старика:
— Что же случится, когда вас не будет? Что тогда? Блидак…
— Разве в Музее Человека нет сведений, как расправиться с Демоном? — прервал ее на полуслове Гвил.
— Блидака нужно уничтожить, — сказал Керлин, — тогда мне станет легче умирать, я буду спокоен за судьбу Музея. — Он облизнул губы. — В древних рукописях написано, что надо разрушить вещество демона, его природу, — и он поглядел на Гвила.
— Но как? — спросил юноша. — Блидак никогда не допустит этого.
— Нужно уловить подходящий момент. Вам пригодятся кое-какие инструменты…
— Привидения — часть субстанции Блидака?
— Конечно.
— Можно ли их использовать в своих целях?
— Я думаю, что это можно сделать с помощью света. Надо попытаться. — Керлин приподнял голову: — Жезл! Впусти одно из привидений!
Спустя секунду послышалось тихое царапанье в дверь и тихое повизгивание.
— Открой, — попросил всхлипывающий и дрожащий голос. — Открой и выпусти юных существ к Блидаку. Они помогут развеять его тоску.
Керлин с трудом поднялся.
Голос из-за двери продолжал:
— Я пленник сверкающих бриллиантов.
— Сейчас откроем, — сказал Гвил, — уничтожив привидение, сможем расправиться и с Блидаком.
— Попробуйте, — согласился Керлин.
— Почему нет света? — спросила Шири, — лучи могут развеять привидение.
— Но этого мало, Блидак не столь уязвим и может спастись в своей дьявольской дыре.
Керлин задумался и, немного погодя, показал на дверь:
— Мы выйдем и попытаемся расчленить привидение на части, чтобы узнать, что оно из себя представляет. Гвил из Сферы, ты должен помочь мне, я очень ослаб.
Старик оперся на руку Гвила. Шири шла за ними. Они вышли в галерею. Там рыдало привидение, заключенное в световую пентаграмму.
Не обращая внимания на прозрачные слезы, Керлин приблизился к призраку. Он и его спутники были окружены светом, отпугивающим привидений.
— Откройте ворота! — хрипло приказал Хранитель, — ворота в Хранилище Знаний.
Шири, шагнув вперед, толкнула дверь и проскользнула за нее. Она вглядывалась в темноту огромного зала, пятно света из галереи уменьшилось и наконец исчезло.
— Кричите, зовите Люмена, — попросил Керлин.
— Люмен! — закричал Гвил. — Люмен, сюда!
В огромном зале словно рассвело, стало видно, как колышутся пилястры, это изумило молодых людей.
На равных расстояниях друг от друга здесь стояли знакомые черные сундуки с медными шишечками. И над каждым из сундуков в свою очередь висело по пять рядов таких же сундуков. Они покачивались в воздухе, ни к чему не прикрепленные.
— Что это? — удивленно спросил Гвил.
— Мой бедный мозг хранит только сотую часть тех знаний, что заключены здесь, — отозвался Керлин. — Вот величайшее хранилище знаний ушедшего человечества. Здесь собраны все факты истории, легенды и сказания миллионов городов с начала их существования до гибели, здесь записаны этапы развития человечества. Годами я работал в этом зале, но смог лишь поверхностно охватить панораму различных отраслей знаний.
— Нет ли здесь указаний, как уничтожить Блидака? — спросила Шири.
— Конечно, есть, мы должны их только разыскать, вычленить из общей массы. Будем искать по разделам: “Страны Демонов”, “Умерщвление зла”, “Толкование и уничтожение зла”, “История Гранвилумдов” (в ней могут быть разъяснения, как прогнать Демона), “История Гипероднетса”, “Лечение галлюцинаций” и “Сотворение привидений”. Просмотрим Творческий дневник новостей с разделом о нашествии демонов, припомним процедурные советы времен Риска. Все это и еще кое-что.
— Этого нам не постичь за целую жизнь! — воскликнула девушка.
— Но у нас нет каталога Знаний, значит — предельно сложно отыскать что-то конкретное. — Керлин задумался, а потом воскликнул. — Вперед! Вперед к познанию сути!
Трое прошли в глубину хранилища, словно тараканы в лабиринте, оставив за собой световую пентаграмму с воющим привидением внутри.
Наконец вошли в комнату, где воздух был напоен странным запахом. И снова Керлин велел Гвилу позвать Люмена. Не дождавшись ответа, они свернули в запутанную паутину коридоров. Гвил не задавал вопросов, хотя от любопытства у него даже заболела голова.
— Посмотрите, — кивнул он в темноту.
К ним плыло с измученным видом привидение в белых одеждах. Лицо привидения становилось все яснее, участки “кожи” под пустыми глазницами приобретали шероховатость и неровность. Лицо покрывалось нарывами и распухало от света.
— Смотрите! — кричала Шири, — оно колышется и словно бы распадается на нити.
Гвил резко повернулся к Керлину. Тот поднял палец, велев молчать, и подвел всех к странного вида машине.
— Постойте-ка. Мне пришла хорошая мысль использовать ротор крайней скорости для наматывания познавательных нитей. Посмотрите: вот я подхожу к привидению, выдергиваю нитку и прикрепляю. Нить наматывается на катушку ротора, и мы начинаем вращать ручку…
Шири засомневалась:
— А привидение не обратит внимание на ваши манипуляции?
— Ничего не заметит, — успокоил Хранитель. — Оно сейчас слишком занято собой. Я сейчас выпущу его из пентаграммы.
Привидение выбралось наружу, дрожа от смертоносного света.
— Иди! — крикнул Керлин. — Уходи отсюда!
Привидение попятилось.
Керлин сказал Гвилу:
— Ступай следом и посмотри, что будет, когда Блидак вдохнет привидение в себя.
Гвил тихонько пошел за привидением, он видел, как оно исчезло в темной ноздре Демона. Потом вернулся в хранилище. Керлин ждал его у ротора.
— Привидение соединилось с Блидаком.
— Сейчас, — отозвался старик, — мы заставим ротор крутиться. Бобина закружится, а мы поглядим.
Ротор быстро вращался, бобина длиной с руку Гвила стала сматывать нити призрачной плоти привидения. Первая нитка была синяя, потом пошли нити светлее, а в конце нить стала цвета молока и слоновой кости.
Ротор вертелся с огромной скоростью. Нити, невидимые Блидаку, накручивались на бобину.
Ротор крутился. Бобины толстели, напоминая теперь толстые шелковистые цилиндры. Хранитель остановил ротор, Гвил вставил новую бобину, и сматывание Блидака продолжалось.
Три бобины, четыре, пять… Гвил издали наблюдал за чудищем. Гигантская голова была неподвижна, ее рот открыт, в волнении она издавала резкий треск.
Восьмая бобина: Блидак открыл глаза и в замешательстве начал вращать ими, обшаривая взглядом комнату.
Двенадцатая бобина: на его щеке появилось бесцветное пятно, Блидак задрожал.
Двадцатая бобина: бесцветное пятно разрослось на все лицо, губы обвисли. Монстр раздраженно шипел.
Тридцатая бобина: голова Блидака стала разлагаться, запахла, приобретя цвет вороненой стали.
Пятидесятая бобина: голова упала, лоб съежился, покрылся морщинами, глаза потухли.
Шестидесятая бобина: Блидака больше не было.
Исчез Блидак, исчезла дыра в Джелдред — страну демонов.
Шестьдесят первая бобина лежала на полу тонкая и чистая. Она так и не понадобилась.
Керлин прислонился к стене.
— Все кончено. Можно умереть. Я хорошо охранял Музей. Мы победили Блидака. Теперь пришло ваше время. Музей Человека остается на вас.
— Зачем его охранять? Все равно скоро наступит конец. — сказала Шири. — Земля угасает, как и вы… Для чего теперь нужна наука?
— Сейчас она нужна нам даже больше, чем прежде, — задыхаясь проговорил Керлин. — Посмотрите: в небе светят звезды. Они прекрасны. Реки текут в благословенные края. Но лишь наука придает смысл всей этой красоте. А я ухожу, умираю…
— Подожди, — закричал Гвил. — Умоляю тебя.
— Чего ждать? — прошептал Хранитель стынущими губами. — Я ухожу с миром, не зови меня обратно.
— Что нужно достать из развалин?
— Ключ индекса моей жизни… — и Керлин умер.
Гвил и Шири поднялись наверх и стояли у входа на древних каменных плитах.
Была ночь.
Под ногами слабо поблескивал мрамор. Разрушенные колонны тянулись к звездам.
Из прерии сквозь ветви деревьев пробивался желтый свет из Сапониса. Высоко в небе сверкали звезды.
Гвил обратился к Шири:
— Там Сапонис — твой дом. Ты хочешь вернуться к отцу?
Девушка отрицательно покачала головой:
— Мы вместе прошли сложный путь, а в Сапонисе меня никто не ждет.
Гвил оглянулся на развалины, потом поднял голову.
— Мир наш. Он зовет нас. Что ждет впереди?
Они вместе смотрели на звезды.
Что их ждет?..
1950 
© Перевод Д.Арсеньева, 2002

Джеймс Грэм Баллард
Затонувший мир

1. На берегу в отеле «Риц»

Скоро станет слишком жарко. Глядя с балкона отеля в начале девятого часа утра, Керанс следил за солнечным диском, поднимавшимся сквозь густую рощу хвощей над крышами заброшенного универмага к востоку от лагуны. Даже сквозь толщу оливково-зеленых листьев безжалостная сила солнечных лучей вызывала болезненное ощущение. Отраженные лучи ударяли по обнаженной коже груди и плеч, вызывая первый пот; пришлось надеть тяжелые защитные очки.
Солнечный диск больше не был очерченной сферой; он превратился в широкий растянутый эллипс, двигавшийся по восточной части горизонта, как огромный огненный мяч, его отражение превратило мертвую свинцовую поверхность лагуны в сверкающее медное поле. К полудню, менее чем через четыре часа, вода будет казаться горячей.
Обычно Керанс вставал в пять и отправлялся сразу на биологическую испытательную станцию, где работал четыре-пять часов, прежде чем жара становилась невыносимой, однако сегодня ему очень не хотелось покидать прохладные, защищенные воздушным занавесом помещения отеля. Он провел несколько часов до завтрака в одиночестве, написав шестистраничное вступление в свой дневник, умышленно откладывая уход, пока полковник Риггс не проедет мимо отеля на своем патрульном катере: тогда будет уже слишком поздно идти на станцию. Полковник всегда готов был поддержать часовую беседу, особенно подогретый несколькими порциями аперитива, и когда он покинет отель, полный мыслями о предстоящем ленче на базе, будет уже не менее одиннадцати тридцати.
Однако сегодня почему-то Риггс задерживался. По-видимому, он предпринял более дальний рейс по соседним лагунам, а может быть, ждал Керанса на испытательной станции. Вначале Керанс подумал, что можно попробовать связаться с Риггсом по радиопередатчику, настроенному на волну отряда, но потом вспомнил, что батареи давно сели, а сам передатчик погребен под грудой книг.
Наклонившись над перилами балкона — стоячая вода десятью этажами ниже отражала его худые угловатые плечи и вытянутый профиль — Керанс следил за одним из бесчисленных тепловых вихрей, мчавшихся через рощу хвощей, окаймлявшую берег лагуны. Задержанные окружающими зданиями и огражденные от смешивания слоев, “карманы” воздуха внезапно разогревались и устремлялись вверх, на их месте давление резко понижалось. За несколько секунд облака пара, висящие над поверхностью воды, рассеивались, и разражался миниатюрный торнадо, ломавший 60-футовые деревья, как спички. Затем, также внезапно, порыв прекращался, и огромные колоннообразные стволы падали друг на друга в воду, как вялые аллигаторы.
Керанс говорил себе, что разумнее было бы остаться в отеле: порывы происходили все чаще, по мере того как росла температура; но он знал, что главной причиной его нежелания выходить было признание того, что делать особенно нечего. Биологическое картографирование превратилось в бесцельную игру; на линиях, нанесенных двадцать лет назад, неожиданно обнаруживалась совершенно новая флора; и он был уверен, что никто в Кемп Берд, в Северной Гренландии, не побеспокоится зарегистрировать его доклады, тем более прочитать их.
Действительно, однажды старый доктор Бодкин, помощник Керанса по станции, включил в доклад рассказ одного из сержантов полковника Риггса. Тот был свидетелем появления большого ящера со спинным плавником, напоминавшим парус; этот ящер, плававший в одной из лагун, в точности походил на пеликозавра — ископаемое пресмыкающееся из ранних пенсильванских отложений. Если бы его доклад по достоинству оценили — а он означал возвращение эры гигантских рептилий, — то тут немедленно появилась бы армия экологов в сопровождении армейских отрядов с тактическим атомным оружием и приказом не допускать распространения ящеров дальше чем на двадцать узлов. Но кроме обычного подтверждения, что доклад получен, ничего не последовало. Возможно, специалисты в Кемп Берд были слишком уставшими даже для того, чтобы рассмеяться.
В конце месяца Риггс и его небольшой сдерживающий отряд завершит обследование города (Керанс спрашивал себя, какой это город: Париж? Лондон?) и отправится на север, буксируя за собой испытательную станцию. Керансу трудно было представить себе, что придется покинуть эти помещения под крышей отеля, где он жил последние шесть месяцев. Репутация “Рица”, как признавал Керанс, была вполне заслуженной: ванная комната, например, с ее черными мраморными бассейнами и позолоченными кранами и зеркалами напоминала алтарь большого собора. Керансу нравилось думать, что он был последним постояльцем отеля; он понимал, что заканчивается определенный период его жизни — одиссея по затопленным городам юга скоро закончится с возвращением в Кемп Берд с его жесткой дисциплиной, и это будет прощанием с долгой и блестящей историей отеля.
Он был прикомандирован к отряду Бриггса в день отъезда и принял это назначение с удовольствием: хотелось сменить свой тесный закуток среди лабораторных столов испытательной станции на простор высоких комнат отеля. Ему нравилась роскошная парчовая обивка стен, нравились бронзовые стилизованные статуи в коридорных нишах — он воспринял их как естественное обрамление своего нового образа жизни; он смаковал утонченную атмосферу меланхолии, пронизывавшую эти останки цивилизации, теперь уже фактически исчезнувшей. Слишком много других зданий вокруг лагуны затянуло илом, и теперь только “Риц” стоял в гордом одиночестве на западном берегу, и его великолепие не портили даже ростки синей плесени на коврах в коридорах, хранивших достоинство XIX столетия.
Помещения были предназначены для известного миланского банкира, богато украшены и великолепно оборудованы. Воздушные занавесы, охранявшие от жары, все еще хорошо функционировали, хотя нижние шесть этажей отеля скрылись под водой, стены начали трескаться, а 250-амперная установка кондиционера работала безостановочно. Хотя помещение пустовало уже десять лет, сравнительно немного пыли собралось на каминах и позолоченных столиках, а три фотографии на покрытом крокодиловой кожей письменном столе — сам банкир, его лоснящаяся, упитанная семья и, наконец, еще более лоснящееся 40-этажное здание конторы — были вполне различимы. К счастью для Керанса, его предшественник покинул отель в спешке, и буфеты и гардеробы были набиты сокровищами: одеждой, украшенными слоновой костью теннисными ракетками, а в коктейль-баре находились достаточные запасы виски и бренди.
Гигантский комар-анофелес, похожий на летающего дракона, пролетел мимо его лица, опустился и скрылся за выступом здания в том месте, где был причален катамаран Керанса. Солнце все еще не вышло из-за деревьев на восточном берегу лагуны, но утренняя жара уже выгоняла огромных отвратительных насекомых из их убежищ в покрытых мхом стенах отеля. Керанс вынужден был укрыться за проволочной сеткой. В свете раннего утра странная траурная красота нависла над лагуной; мрачные зелено-черные листья хвощей, пришельцев из триасовой эпохи, и полузатонувшие белые каркасы зданий XX столетия все еще отражались вместе в темном зеркале воды — два мира, по-видимому, встретившиеся в какой-то точке времени. Эта иллюзия моментально пропадала, как только гигантский водяной паук разбивал маслянистую поверхность воды в ста футах внизу.
В отдалении, где-то за затонувшим остовом большого строения готического стиля в полумиле к югу, взревел мотор и поднял небольшую волну. Керанс ушел с балкона, закрыл за собой проволочную дверь и пошел в ванную бриться. Водопровод давно не действовал, но Керанс расчистил плавательный бассейн на крыше и провел оттуда трубу через окно.
Хотя Керансу было уже около сорока и борода его побелела от радиоактивного фтора, содержащегося в воде, черные волосы и сплошной загар желтовато-коричневого цвета делали его на десять лет моложе. Хроническое отсутствие аппетита и новые разновидности малярии, иссушившие кожу на скулах, придали его лицу аскетическое выражение. Бреясь, он критически осматривал свое лицо, ощупывая пальцами натянутую кожу, массируя мускулы — черты лица его и мускулатура постепенно менялись, как бы проявляя скрывавшегося в нем другого человека. Несмотря на этот самоанализ, он чувствовал себя более спокойно и уравновешенно, чем раньше, а холодные голубые глаза смотрели на него из зеркала с ироническим отчуждением. Полуосознанное погружение в обычный мир, с его ритуалами и обычаями, прошло. Если он и теперь держался в стороне от Риггса и его людей, это вызывалось скорее стремлением к удобствам, чем человеконенавистничеством.
Выйдя из ванны, он выбрал из груды одежды, оставленной банкиром, кремовую шелковую рубашку и брюки с ярлыком Цюриха. Плотно затворив за собой двойные двери — все помещение представляло собой стеклянный ящик внутри другого ящика, кирпичного, — он спустился по лестнице.
Керанс вышел к площадке, где напротив катамарана был причален катер полковника Риггса — переоборудованная наземная машина. Риггс аккуратный, щегольски одетый человек, стоял на носу, поставив ногу в сапоге на борт катера, и осматривал берега бухты и свисающие в воду джунгли, как африканский первопроходец древних времен.
— Доброе утро, Роберт, — приветствовал он Керанса, спрыгивая на качающуюся платформу — пятидесятигаллоновый барабан, привязанный к деревянной раме. — Рад видеть вас здесь. Есть работа, в которой вы могли бы мне помочь. Сможете на день отлучиться со станции?
Керанс помог ему перебраться на бетонный балкон — выступавший над водой остаток седьмого этажа отеля.
— Конечно, полковник. Вы знаете, я всегда готов вам помочь.
Фактически испытательная станция была в полном подчинении Риггса, и поэтому Керанс не мог отказаться, но отношения между этими двумя людьми были лишены церемонности и официальности. Они работали вместе уже в течение трех лет, по мере того как испытательная станция и ее военный эскорт медленно двигались на север по европейским лагунам, и Риггс предоставил Керансу и Бодкину возможность заниматься своим делом, не вмешиваясь, слишком занятый нанесением на карту движущихся отмелей и гаваней и эвакуацией последних жителей. В последнем случае он часто нуждался в помощи Керанса, так как большинство людей, еще оставшихся в затонувших городах, были либо психопатами, либо страдали от длительного недоедания и радиации.
В дополнение к своей работе на движущейся испытательной станции, Керанс исполнял обязанности врача сдерживающего отряда. Большинство людей, которых они эвакуировали, требовали немедленной медицинской помощи, прежде чем их можно было на вертолетах доставить на один из гигантских танкеров, которые должны были перевезти беженцев в Кемп Берд. Остатки военных отрядов, слонявшиеся в покинутых болотах, умирающие отшельники, не способные самостоятельно расстаться с городами, где проходили последние годы их жизни, потерявшие мужество грабители, первоначально стремившиеся поживиться добычей в покинутых городах, — всем этим людям Риггс помогал спастись, а Керанс всегда готов был поддержать их обезболивающими или успокаивающими средствами. Керанс считал Риггса, несмотря на его подчеркнуто военную внешность и манеры, разумным и приятным человеком, наделенным вдобавок сильным чувством своеобразного юмора. Порой ему хотелось проверить свое мнение сообщением о бодкинском пеликозавре, но всякий раз он почему-то отказывался от этого.
Сержант, строгий, добросовестный шотландец, по фамилии Макреди, взобрался на проволочную сетку, покрывавшую палубу катера, и аккуратно очищал ее от тяжелых листьев и лиан. Никто из остальных троих людей, бывших на палубе, не пытался помочь ему; под коричневым загаром лица их были худыми и истощенными, они равнодушно сидели в ряд. Постоянная жара и ежедневные огромные дозы антибиотиков лишили их всей энергии.
Солнце поднялось над лагуной еще выше, превратив облака пара в сплошной золотой занавес, и Керанс почувствовал ужасное зловоние, шедшее от поверхности воды: смешанный запах мертвых растений и разлагавшихся тел животных. Огромные мухи жужжали вокруг, задерживаемые проволочной сетью катера, а над поверхностью воды неслись большие летучие мыши, направляясь к своим жилищам в полузатонувших зданиях. Керанс понял, что лагуна, казавшаяся ему с балкона несколько минут назад прекрасной и безмятежной, на самом деле была огромным болотом, полным гниющего мусора.
— Пойдемте наверх, — предложил он Риггсу, понижая голос, чтобы не услышали остальные, — у меня есть что выпить.
— Хороший вы парень. Рад, что вы сохранили прекрасные манеры. — Риггс крикнул Макреди: — Сержант, я отправлюсь вверх проверять работу дистилляционной установки доктора. — Он подмигнул Керансу, так как Макреди принял его слова со скептическим кивком, но предлог был безупречным. Остальные люди на палубе сняли с поясов фляжки и, получив неохотное одобрение сержанта, собрались спокойно ждать возвращения полковника.
Керанс через подоконник взобрался в спальню, выходившую на выступ:
— В чем ваше затруднение, полковник?
— Это не мое затруднение. В действительности оно ваше.
Они с трудом поднимались по лестнице, Риггс своей полицейской дубинкой время от времени сбивал лианы, оплетавшие перила.
— Вы не застали здесь работающий лифт? Я всегда говорил, что это место переоценивают. — Однако он одобрительно улыбнулся, когда они вступили в прохладные помещения под крышей, и с довольным видом уселся в позолоченное кресло в стиле Людовика XV. — Что ж, тут неплохо. Я всегда считал, что вы умеете извлекать пользу из этих обломков. Хорошо было бы пожить тут. Найдется место?
Керанс покачал головой, нажимая кнопку и выжидая, пока из фальшивого книжного шкафа появится коктейль-бар.
— Попробуйте пожить в Хилтоне. Там лучше обслуживание.
Ответ был шутливым, но хотя Керансу и нравился Риггс, он предпочитал видеться с ним как можно реже. Сейчас они были разделены лагуной, а от постоянного звона оружия и кухонных запахов базы их отделяли джунгли. Хотя Керанс знал всех членов отряда Риггса — их было человек двадцать, — за исключением коротких разговоров в госпитале, он уже шесть месяцев ни с кем не разговаривал. Даже свои контакты с Бодкиным он свел к минимуму. По взаимному согласию биологи отказались от шуток и коротких бесед на посторонние темы, которые случались у них в первые годы работы.
Растущая замкнутость и стремление к одиночеству, которые проявляли все члены отряда, за исключением жизнерадостного Риггса, напоминали Керансу замедленный метаболизм и биологическое одиночество, которое испытывали все животные формы перед большими видовыми изменениями. Иногда он размышлял над тем, в каком переходном периоде он сам находится, ибо был уверен, что его самоизоляция не проявление скрытой шизофрении, а тщательная подготовка к совершенно иной жизненной среде, со своей внутренней логикой, где старые категории будут лишь препятствием.
Он протянул стакан шотландского виски Риггсу, поставил свой стакан на стол, слегка сдвинув при этом груду книг с приемника.
— Слушаете иногда эту штуку? — спросил Риггс с легким намеком на неодобрение в голосе.
— Никогда, — ответил Керанс. — Зачем? Мы знаем новости на следующие три миллиона лет.
— Вряд ли. Вам следует иногда включать приемник. Можно услышать интересные вещи. — Он поставил стакан и наклонился вперед. — Например, сегодня утром вы могли бы услышать, что мы в течение трех дней должны собраться и уйти. — Он кивнул, когда Керанс с удивлением взглянул на него.
— Получили сообщение ночью из Берд. Уровень воды по-прежнему поднимается, и вся наша работа проделана напрасно — как я, кстати, всегда и утверждал. Американские и русские отряды уже отозваны. Температура на экваторе достигла 180 градусов по Фаренгейту и продолжает расти, а пояса дождей дошли до двадцатой параллели. Увеличивается и количество ила…
Он оборвал себя, задумчиво взглянув на Керанса.
— В чем дело? Разве вы не рады уйти?
— Конечно, рад — автоматически ответил Керанс. Он взял стакан и пересек комнату, чтобы поставить его в бар, но неожиданно остановился и тронул каминные часы. Казалось, он что-то искал в комнате. — Через три дня, вы сказали?
— А сколько бы вы хотели — три миллиона? — Риггс широко улыбнулся. — Роберт, мне кажется, вы тайком хотите остаться.
Керанс подошел к бару и вновь наполнил свой стакан. Он привык к монотонности и скуке предыдущих лет, как бы исключив себя из обычного времени и пространства, и внезапное возвращение на землю привело его в замешательство. Вдобавок он знал, что есть и другие мотивы и затруднения.
— Не говорите глупостей, — ответил он. — Просто я не ожидал, что придется так быстро собираться. Конечно, я буду рад уехать, хотя должен признаться, что и тут мне нравится. — Он жестом указал на комнату. — Возможно, это соответствует моему темпераменту, более пригодному для конца века. В Кемп Берд придется жить в банке сардин.
Риггс встал, застегиваясь:
— Роберт, вы странный человек.
Керанс внезапно поставил стакан.
— Послушайте, полковник, я не могу помочь вам сегодня утром. Мне кое-что пришло в голову.
Он заметил, как Риггс медленно покачал головой.
— Да, я понимаю. Это моя забота.
— Верно. Я видел ее вчера вечером и вторично сегодня утром, уже после получения новости. Вам нужно убедить ее, Роберт. Сейчас она решительно отказывается уходить. Она не понимает, что это конец, что больше тут не будет ни одного сдерживающего отряда. Она, возможно, продержится еще шесть месяцев, но в марте, когда пояс ливней придет сюда, мы не сможем даже послать за ней вертолет. В любом случае после нашего ухода никто не будет о ней заботиться. Я говорил ей это, но она отвернулась и не стала слушать.
Керанс мрачно улыбнулся, представив себе этот резкий поворот бедер и надменную походку.
— Иногда Беатрис трудно переносить, — сказал он, надеясь, что она не слишком обидела Риггса.
Вероятно, потребуется гораздо больше трех дней, чтобы убедить ее, и Керанс хотел быть уверенным, что полковник будет ждать.
— Она сложная натура и живет как бы на нескольких уровнях. Пока эти уровни не синхронизованы, она может вести себя как сумасшедшая.
Они вышли из комнаты; предварительно Керанс установил термостат на нужную температуру и тщательно проверил воздушные занавеси. Они медленно спускались к катеру, и Риггс заглядывал в номера и свистом распугивал змей, медленно ползавших на покрытых плесенью диванах. Когда они вступили на палубу катера, Макреди закрыл за ними проволочную дверь.
Через пять минут, таща за собой на буксире катамаран, они поплыли по лагуне, удаляясь от отеля. Золотые волны сверкали в кипящем воздухе, круг огромных растений вокруг них плясал в поднимающихся воздушных струях — джунгли были полны колдовского очарования.
Риггс внимательно смотрел вперед через проволочную сетку.
— Слава богу, этот сигнал из Берд пришел наконец-то. Мы должны были уйти еще год назад. Все это тщательное картографирование гаваней для возможного использования когда-нибудь в будущем — сплошной абсурд. Даже если эти солнечные вспышки утихнут, пройдет не менее, десяти лет, прежде чем можно будет попытаться вновь занять города. К тому времени даже самые большие здания утонут под илом. Потребуется несколько дивизий только для того, чтобы расчистить эти джунгли по берегам лагуны. Бодкин говорил утром, что некоторые из этих растений уже превышают сотню футов. Это место не что иное, как смешанный зоопарк.
Он снял за козырек свою фуражку и потер лоб, затем, перекрикивая рев дизелей, сказал:
— Если Беатрис останется здесь, она действительно сумасшедшая. Кстати, это напомнило мне еще об одной причине, почему нам нужно уйти. — Он взглянул на одинокую высокую фигуру сержанта Макреди, стоявшего у румпеля и пристально всматривавшегося в воду, и на истощенные лица остальных. — Скажите, доктор, как вы спите последние дни?
Удивленный Керанс взглянул на полковника, размышляя, имеет ли этот вопрос отношение к его чувствам к Беатрисе Дал. Риггс глядел на него своими умными глазами, машинально помахивая трубкой.
— Очень крепко, — спокойно ответил Керанс. — Никогда не спал лучше. А почему вы спрашиваете?
Но Риггс лишь покачал головой и начал выкрикивать распоряжения Макреди.

2. Приход игуан

Пронзительно крича, как потревоженный дух банши, большая летучая мышь с носом, похожим на молот, вылетела из боковой протоки и устремилась прямо к катеру. Ее сонор был обманут лабиринтом гигантских паутин, натянутых в протоке колонией пауков-волков, и она чуть не наткнулась на проволочную сетку над головой Керанса, а затем полетела над линией затонувших зданий, увертываясь от огромных листьев папоротников, выросших на крышах. Внезапно, когда она пролетала мимо одного из нависавших карнизов, неподвижный, похожий на камень выступ двинулся и мгновенно поймал мышь в воздухе. Раздался короткий пронзительный визг, и Керанс успел заметить, как ломались крылья в пасти ящера. Затем рептилия вновь неподвижно замерла среди листвы.
На всем пути вдоль залива, высовываясь из окон контор и правительственных зданий, за ними следили игуаны, медленно поворачивая свои твердые, покрытые роговыми наростами головы. Они бросались вслед за катером, хватали насекомых, изгнанных волной из гнезд гниющей растительности, вновь карабкались в окна и занимали прежние наблюдательные посты. Без этих рептилий лагуны и заливы с полузатонувшими коробками зданий в нестерпимой жаре были полны сонным очарованием, но игуаны и другие рептилии разрушали эти чары. Как свидетельствовало их появление в окнах контор, рептилии овладели городом. Теперь они были господствующей формой жизни.
Глядя вверх на их древние, лишенные выражения морды, Керанс ощущал ужас, который они вызывали, как наследие ужасных джунглей палеозоя, когда рептилии уступили перед натиском млекопитающих, и чувствовал непримиримую ненависть, которую испытывает один зоологический класс к другому, победившему его.
В конце пролива они оказались в следующей лагуне — широком круге темной зеленой воды с полмили в диаметре. Линия красных пластмассовых бакенов отмечала проход к отверстию в противоположной стороне. Осадка катера была немногим более фута, и когда они двигались по ровной поверхности воды, наклонные лучи солнца сзади освещали глубины. Ясно видны были остовы пяти и шестиэтажных зданий, колебавшиеся в воде, как привидения. Изредка поросшая мхом крыша высовывалась из воды.
В шестидесяти футах под ними прямой широкий проспект пролегал между зданиями — часть бывшей главной улицы города. Видны были поржавевшие корпуса автомашин, стоявших у обочины. Большинство лагун в центре города было окружено сплошным кольцом зданий, поэтому в них было сравнительно немного ила. Свободные от растительности, защищенные от дрейфующих масс саргассовых водорослей, улицы и магазины сохранились нетронутыми, словно отражение в воде, потерявшее свой оригинал.
Большая часть города была покинута давно, сравнительно долго держались железобетонные здания в центре — в торговом и правительственном районах. Кирпичные дома и одноэтажные фабрики пригородов полностью скрылись под толщей ила. Гигантские тропические леса выросли по берегам, покрыв пшеничные поля умеренной зоны Европы и Северной Америки. Сплошная стена растительности, иногда достигавшая триста футов высоты, показывала, как в ночном кошмаре, возвращение конкурирующих видов из палеозойской эры, и единственным доступным для отрядов Объединенных Наций проходом оказывалась система лагун, образовавшихся на месте прежних городов. Но даже эти лагуны постепенно затягивались илом и погружались глубже.
Керанс помнил бесконечные зеленые сумерки, смыкавшиеся за отрядом, по мере того как он медленно двигался к северу по Европе, оставляя один город за другим. Растительность очень быстро закрывала протоки, перебрасываясь с крыши на крышу.
Теперь они оставляли еще один город. Несмотря на массивные конструкции зданий центра, он представлял собой теперь три главные лагуны, окруженные сетью небольших озер до 50 ярдов в диаметре, и сложную паутину каналов и протоков, в общих чертах повторявшую план улиц города и переходившую по краям в сплошные джунгли. Кое-где эти каналы совсем исчезли, иногда расширялись, образуя участки чистой воды. Джунгли захватили архипелаг островов и превращались в сплошной массив с южного края города.
Военная база, где размещались Риггс и его отряд, приведшая на буксире и поставившая на якорь биологическую испытательную станцию, находилась в самой южной из трех лагун и скрывалась под защитой нескольких самых высоких зданий города — тридцати–сорокаэтажных коробок бывших правлений фирм и банков.
Когда они пересекали лагуну, желтый плавучий барабан базы находился на солнечной стороне, винты вертолета на крыше базы поднимали волну, на которой покачивался меньший белый корпус биологической станции. Сама станция располагалась в 200 ярдах ниже по берегу и была пришвартована к большому горбатому зданию — когда-то это был концертный зал.
Керанс взглянул на лишенные окон белые прямоугольники, напоминавшие ему залитые солнцем улицы Рио и Майами, — он в детстве читал о них в энциклопедии в Кемп Берд. Любопытно, однако, что, несмотря на красоту и загадочность лагун затонувших городов, он не чувствовал никогда ни малейшего интереса к ним и не заботился узнавать, в каком именно городе сейчас находится станция.
Доктор Бодкин, который был на двадцать пять лет старше Керанса, когда-то жил в нескольких городах Европы и Америки и проводил много времени на окраинных водных протоках, разыскивая прежние библиотеки и музеи. Но в них не было ничего, кроме его воспоминаний.
Вероятно, именно отсутствие личных воспоминаний делало Керанса равнодушным к зрелищу этой затонувшей цивилизации. Он родился и вырос в месте, известном под названием Антарктического Круга, — теперь это была субтропическая зона с максимумом годовой температуры в 85 градусов — и южнее бывал только в экологических экспедициях. Обширные болота и джунгли были для него лабораторией, а затонувшие города — всего лишь сложным основанием этой лаборатории.
Кроме нескольких пожилых людей, как Бодкин, никто не помнил жизни в этих городах, да и во времена детства Бодкина города представляли собой осажденные крепости, окруженные огромными дамбами и разделенные паникой и отчаянием. Сейчас их странное очарование и красота заключались в пустоте, в необычном соединении крайностей природы, как корона, оплетенная дикими орхидеями.
Последовательность гигантских геофизических сдвигов, преобразивших климат Земли, началась 60 или 70 лет назад. Серия мощных продолжительных солнечных бурь, вызванных внезапной нестабильностью Солнца, привела к расширению поясов Ван Аллена и тем самым, удалив верхние слои ионосферы, ослабила на них действие земного тяготения. Эти слои рассеялись в космосе, уменьшив земной защитный барьер против солнечной радиации; температура начала постоянно расти, нагретые слои атмосферы поднимались вверх, в ионосферу, и цикл повторялся.
По всей Земле среднегодовая температура росла ежегодно на несколько градусов. Большая часть тропиков вскоре стала необитаемой; население, спасаясь от температуры в 130–140 градусов по Фаренгейту, устремилось на север и на юг. Умеренные зоны стали тропическими, Европа и Северная Америка изнемогали от зноя, температура тут поднималась до ста градусов по Фаренгейту. Под руководством Объединенных Наций началось заселение Антарктиды и северных районов Канады и России.
В первые двадцать лет жизнь постепенно приспособлялась к изменившемуся климату. Не хватало энергии для того, чтобы отбросить надвигавшиеся из экваториальных районов джунгли. Возросший уровень радиации привел к многочисленным мутациям и бурному росту растительности. Появилось множество необычных растительных форм, напоминавших тропические леса Калифорнийского периода; решительно пошли в ход низшие формы растительной и животной жизни.
Наступление этих далеких предков современной жизни было поддержано вторым большим геофизическим сдвигом. Постоянное повышение температуры вызвало таяние полярных ледовых шапок. Огромные ледяные поля Антарктиды треснули и растаяли, десятки тысяч ледников, окружавших Арктический круг в Гренландии, Северной Европе, России и Северной Америке, превратились в моря и гигантские реки.
Вначале уровень воды в мировом океане повысился лишь на несколько футов, но огромные расширяющиеся потоки несли с собой биллионы тонн ила. У их концов формировались массивные дельты, изменявшие очертания континентов и дававшие дорогу океану в глубь суши. Их интенсивное расширение привело к постепенному затоплению более чем двух третей земной поверхности.
Гоня перед собой валы ила и грязи, новые моря непрерывно меняли контуры континентов. Средиземное море превратилось в систему внутренних озер. Британские острова соединились с Северной Францией. Средний Запад Соединенных Штатов, затопленный Миссисипи, пробившей Скалистые горы, стал огромным заливом и соединился с заливом Гудзона. Карибское море превратилось в болото, полное ила и соленой грязи. Европа покрылась системой огромных лагун, в центре каждой из них лежал город, затопленный илом, который несли с юга расширяющиеся водные потоки.
В продолжение следующих тридцати лет совершалась миграция населения на полюса. Несколько укрепленных городов сопротивлялись поднимавшейся воде и наступавшим джунглям, сооружая по своему периметру огромные стены, но они одна за другой прорывались. Только внутри Арктического и Антарктического Кругов оказалась возможной жизнь. Значительный наклон солнечных лучей создавал здесь дополнительный заслон от радиации. Города высоко в горах ближе к экватору были оставлены, несмотря на сравнительно невысокую температуру, именно из-за отсутствия атмосферной защиты от солнечной радиации.
Именно этот последний фактор, по-видимому, решил и задачу размещения населения Земли. Постоянное уменьшение жизненной активности млекопитающих и усиление земноводных и рептилий, более приспособленных к водной жизни в лагунах и болотах, изменило экологический баланс, и ко времени рождения Керанса в Кемп Берд, городе с десятью тысячами жителей в Северной Гренландии, в северных районах Земли, по приблизительным оценкам, жило около пяти миллионов человек.
Рождение ребенка стало сравнительной редкостью, и только один брак из десяти давал потомство. Как иногда говорил себе Керанс, генеалогическое дерево человечества постепенно сокращается, двигаясь назад во времени. Когда-нибудь может наступить такой момент, когда вторые Адам и Ева обнаружат себя одинокими в новом Эдеме.
Риггс заметил, что Керанс улыбается своему причудливому образу.
— Что вас развеселило, Роберт? Одна из ваших двусмысленных шуток? Не пытайтесь объяснить ее мне.
— Я представил себя в новой роли, — Керанс взглянул на прямоугольник какого-то здания в двадцати футах от них; волна, поднятая катером, перехлестнула через окна одного из верхних этажей. Резкий запах влажной извести контрастировал с тяжелыми испарениями растительности. Макреди ввел катер в тень здания, здесь было сравнительно прохладно.
Через лагуну Керанс видел дородную, с голой грудью, фигуру доктора Бодкина на правом борту испытательной станции; широкий пояс и зеленый целлулоидный козырек над глазами делали его похожим на морского пирата. Он срывал оранжевые ягоды с папоротника, нависавшего над испытательной станцией, и бросал их в галдящих обезьянок, висевших на ветках над его головой; Бодкин подстрекал их игривыми криками и свистом. В пятидесяти футах, на карнизе здания, три игуаны следили за этой сценой с каменной неподвижностью; только их хвосты время от времени поворачивались из стороны в сторону.
Макреди повернул румпель, и они в облаке брызг приблизились к стене высокого здания с белым фасадом; над водой возвышалось не менее двадцати этажей этого здания. Крыша прилегающего меньшего здания служила пристанью, к ней был пришвартован проржавевший белый корпус небольшого крейсера.
Наклонные обзорные иллюминаторы рулевой рубки были разбиты и выпачканы, выхлопные отверстия пропускали в воду струйки масла.
Пока катер под управлением опытного Макреди качался возле крейсера, они прыгнули на пристань, прошли ее и по узкому металлическому мостику перебрались в большее здание. Стены коридора в нем были влажными, на штукатурке большие пятна плесени, но лифт все еще работал, снабжаемый энергией из запасного двигателя. Они медленно поднялись на крышу и оттуда опустились в двухэтажную квартиру, находившуюся непосредственно под крышей.
Прямо под ними находился небольшой плавательный бассейн с крытым двориком; яркие пляжные кресла скрывались в тени доски для ныряния. С трех сторон бассейна в окнах были вставлены желтые венецианские стекла, но сквозь щели жалюзи можно было видеть прохладную полутьму внутренних помещений, блеск хрусталя и серебра на редких столиках. В тусклом свете под синим полосатым навесом в глубине крытого дворика был длинный хромированный прилавок, такой же соблазнительный, как прохладный бар, разглядываемый с пыльной и жаркой улицы; стаканы и графины отражались в украшенном дорогой рамой зеркале. Все в этих частных богатых покоях казалось таким безмятежным, оно было на тысячи миль удалено от полной насекомых растительности, от тепловатой воды джунглей, находившейся двадцатью этажами ниже.
За дальним краем бассейна, украшенном орнаментальным балконом, открывался широкий вид на лагуну: город, поглощенный надвигающимися джунглями, широкие улицы серебряной воды, расширяющиеся к зеленому пятну южной части горизонта. Массивные отмели ила поднимали свои спины над поверхностью воды, из них торчали светло-зеленые копья — ростки гигантского бамбука.
Вертолет поднялся со своей платформы на крыше базы и по широкой дуге пролетел в воздухе над их головами, пилот выпрямил машину и изменил направление полета, два человека через открытый люк в бинокли внимательно рассматривали крыши.
Беатрис Дал полулежала в одном из кресел, ее длинноногое гладкое тело сверкало в тени, как спящий питон. Розовыми кончиками пальцев одной руки она придерживала полный стакан, стоявший перед ней на столе, другой рукой медленно перелистывала страницы журнала. Широкие черно-синие защитные очки скрывали ее гладкое ровное лицо, но Керанс заметил на нем выражение легкого недовольства. Очевидно, Риггс разозлил ее, убеждая оценить логику его доводов.
Полковник остановился у перил, глядя вниз на прекрасное гибкое тело с нескрываемым одобрением. Заметив его, Беатрис сняла очки и поправила лямки своего бикини. Глаза ее были спокойны.
— Эй вы, оба! Убирайтесь! Здесь вам не стриптиз.
Риггс хихикнул и быстро спустился по белой металлической лесенке. Керанс шел за ним, недоумевая, как убедить Беатрис покинуть это прекрасное убежище.
— Моя дорогая мисс Дал, вам должно польстить, что я пришел посмотреть на вас, — сказал ей Риггс, приподнимая тент и садясь рядом с ней в одно из кресел. — Поскольку, как военный губернатор этой территории, — тут он игриво подмигнул Керансу, — я несу определенную ответственность за вас. И наоборот.
Беатрис быстро и неодобрительно взглянула на него, тут же повернулась и включила автоматический проигрыватель.
— О боже… — она добавила про себя что-то похожее на проклятие и посмотрела на Керанса. — А вы, Роберт? Что привело вас сюда так рано?
Керанс дружелюбно улыбнулся:
— Мне не хватало вас.
— Хороший мальчик. А я подумала, что этот гауляйтер напугал вас своими страшными рассказами.
— Да, он пугал меня. — Керанс взял с колен Беатрис журнал и принялся лениво просматривать его. Это был сорокалетней давности выпуск парижского “Вог”, страницы его были ледяными: по-видимому, он сохранился где-то в холодильнике. Керанс опустил журнал на крытый зеленым кафелем пол. — Беа, похоже, мы все уйдем через несколько дней. Полковник и его люди уходят. Мы не сможем оставаться здесь после их ухода.
— Мы? — сухо повторила она. — Я не думаю, что у вас есть хоть малейшая возможность остаться.
Керанс невольно взглянул на Риггса.
— Нет, конечно, — кратко ответил он. — Вы понимаете, о чем я говорю. В следующие 48 часов у нас будет очень много дел, постарайтесь не усложнять нашего положения.
Прежде, чем девушка ответила, Риггс спокойно добавил:
— Температура продолжает повышаться, мисс Дал. Вам будет тут нелегко, когда она достигнет 130 градусов, а горючее для вашего генератора кончится. Большой экваториальный пояс дождей движется на север, через несколько месяцев он будет здесь. Когда пройдут дожди и разойдутся облака, вода в этом бассейне, — он указал на резервуар с обеззараженной водой, — закипит. К тому же анофелес типа X, скорпионы и игуаны, ползающие всю ночь, не дадут вам уснуть. — Закрыв глаза, он добавил: — Вот что вас ждет, если вы останетесь.
При его словах рот девушки дернулся. Керанс понял, что вопрос Риггса о том, как он спал последние ночи, не касается его взаимоотношений с Беатрис.
Полковник продолжал:
— Вдобавок от средиземных лагун движется на север всякое отребье: грабители, мародеры, — и вам нелегко будет иметь с ними дело.
Беатрис перебросила свои длинные черные волосы через плечо:
— Я буду держать дверь на замке, полковник.
Керанс раздраженно выпалил:
— Ради бога, Беатрис, что вы пытаетесь доказать? Пока вы можете развлекаться, пугая нас своими самоуничтожительными шутками, но когда мы уйдем, вам будет не до веселья. Полковник старается вам помочь, но вообще-то ему наплевать, останетесь вы или нет.
Риггс коротко рассмеялся.
— Что ж, я ухожу. А если вас очень беспокоят мои заботы о вашей безопасности, мисс Дал, отнесите это к высокоразвитому у меня чувству долга.
— Это интересно, полковник, — саркастически заметила Беатрис. — А я — то всегда считала, что наш долг оставаться здесь до последней возможности. Во всяком случае, — тут в ее глазах промелькнуло знакомое выражение насмешливого юмора, — так говорил мой дед, когда правительство конфисковало большую часть его собственности. — Она заметила, что Риггс через ее плечо смотрит на бар. — В чем дело, полковник? Ищете своего держателя опахала? Я не собираюсь предлагать вам выпить. Ваши люди и так приходят сюда лишь пьянствовать.
Риггс встал:
— Хорошо, мисс Дал. Я ухожу. Увидимся позже, доктор. — Он с улыбкой козырнул Беатрис. — Завтра я пришлю катер за вашими вещами, мисс Дал.
После ухода Риггса Керанс откинулся в кресле и принялся следить за вертолетом, кружившим над соседней лагуной. Иногда вертолет опускался к самой воде, и тогда воздушная волна от винта срывала листья с папоротников и сбрасывала игуан с ветвей и крыш. Беатрис принесла бутылку и села на скамеечку у ног Керанса.
— Я хочу, чтобы вы не думали обо мне так, как этот человек, Роберт. — Она протянула ему напиток, опираясь локтями в его колени. — Обычно Беатрис выглядела спокойной и самодовольной, но сегодня она была печальной и усталой.
— Простите, — сказал Керанс. — Возможно, я еще сам себя не понимаю. Ультиматум Риггса был для меня неожиданностью. Я не думал, что придется уходить так скоро.
— Вы останетесь, Роберт?
Керанс помолчал. Автоматический проигрыватель перешел от пасторали к седьмой симфонии Бетховена. Весь день, без перерыва, он проигрывал цикл из девяти симфоний. Керанс задумался в поисках ответа, печальная мелодия седьмой симфонии соответствовала его нерешительности.
— Вероятно, да, хотя и не знаю, почему. Это не может быть объяснено лишь эмоциональным порывом. Должны быть более основательные причины. Возможно, эти затонувшие лагуны напоминают мне затонувший мир моих предков. Все, что Риггс говорит, правда. Будет очень мало шансов выжить при тропических штормах и малярии.
Он положил руку на ее лоб, определяя температуру, как у ребенка:
— Что Риггс имел в виду, когда говорил, что вы не сможете хорошо спать? Он вторично упомянул об этом сегодня.
Беатрис на мгновение отвела взгляд.
— О, ничего… Две прошлые ночи меня мучили кошмары. И то же у большинства людей здесь. Забудьте это. Ответьте мне, Роберт, серьезно — если я решу остаться здесь, останетесь ли вы? Вы сможете поселиться здесь?
Керанс улыбнулся:
— Хотите соблазнить меня, Беа? Что за вопрос. Вспомните, вы не только самая прекрасная женщина здесь, вы вообще единственная женщина. Нет ничего более необходимого, чем база, для сравнения. У Адама не было эстетического чувства, иначе он понял бы, что Ева — прекрасная, но случайная награда за труд.
— Вы откровенны сегодня. — Беатрис встала и подошла к краю бассейна. Она обеими руками перебросила волосы на лоб, ее длинное гибкое тело сверкало в солнечных лучах. — Но разве все действительно так, как заявляет Риггс? У нас останется крейсер.
— Он неисправен. Первый серьезный шторм потопит его, как ржавый бидон.
Ближе к полудню жара на террасе стала невыносимой, они оставили дворик и перешли внутрь. Двойные венецианские стекла пропускали лишь часть солнечного света, воздух внутри был прохладен. Беатрис растянулась на длинной, бледно-голубой, крытой какой-то шкурой софе, рука ее играла мехом. Это помещение принадлежало деду Беатрис и было ее домом, с тех пор как ее родители умерли вскоре после ее появления на свет. Выросла она под присмотром деда, одинокого эксцентричного промышленного магната (Керанс не знал источников его богатства; когда он спросил об этом Беатрис вскоре после того, как они с Риггсом натолкнулись на ее двухэтажную квартиру на крыше небоскреба, она кратко ответила: “Скажем, у него было много денег”). В прежние времена этот магнат был известным меценатом. Вкусы его склонялись ко всему эксцентричному и причудливому, и Керанс часто думал, насколько его личность отразилась в его внучке. Над камином висела большая картина сюрреалиста начала XX века Дельво; на ней женщина с обезьяньим лицом, обнаженная до пояса, танцевала со скелетами в смокингах на фоне многоцветного пейзажа. На другой стене висели фантасмагорические джунгли Макса Эрнста.
Некоторое время Керанс молча смотрел на тусклое желтое солнце, светившее сквозь экзотическую растительность на картине Эрнста; странное чувство воспоминания и узнавания было у него. Вид этого древнего солнца что-то будил в глубинах его подсознания.
— Беатрис.
Она смотрела на него, он подошел к ней.
— В чем дело, Роберт?
Керанс колебался, чувствуя, что наступает решительный момент, который ввергнет его в полосу потрясений и изменений.
— Вы должны понято, что если Риггс уйдет без нас, позже мы сами уйти не сможем. Мы останемся.

3. К новой психологии

Поставив свой катамаран на якорь у причальной площадки, Керанс спрыгнул с него и по трапу поднялся на базу. Подойдя к двери в защитной сетке, он обернулся и сквозь волны жары, заливавшие лагуну, увидел на противоположном берегу у балконных перил фигуру Беатрис. Он помахал ей рукой, однако она, не отвечая, отвернулась.
— Сегодня у нее день плохого настроения, доктор? — сержант Макреди вышел из каюты охраны, его лицо с клювообразным носом исказилось подобием усмешки. — Она необычное существо, не правда ли?
Керанс пожал плечами.
— Вы знаете этих девушек, слишком долго живущих в одиночестве, сержант. Если вы не поостережетесь, они постараются свести вас с ума. Я пытался убедить ее собрать вещи и отправиться с нами. Вряд ли мне это удалось.
Макреди пристально взглянул на крышу далекого небоскреба на противоположном конце лагуны.
— Я рад, что вы так говорите, доктор, — заметил он уклончиво, и Керанс так и не смог решить, относится ли его скептицизм к Беатрис или к нему самому.
Останутся они или нет, но Керанс решил делать вид, что они уходят вместе со всеми: каждую минуту из последующих трех дней следовало потратить на увеличение запасов; нужно было тайком унести со складов базы как можно больше необходимого оборудования. Керанс все еще не принял окончательного решения — вдали от Беатрис его нерешительность вернулась (он уныло размышлял, насколько искренне говорила она с ним — Пандора, с ее смертоносным ртом и с ящиком, полным желаний и разочарований, с легко открывающейся и столь же легко захлопывающейся крышкой), но хотя эта нерешительность ясно отражалась у него на лице и доставляла ему большие мучения, а Риггс и Бодкин легко могли определить ее причины, он тем не менее решил оттягивать решение до последней возможности. Хотя он и не любил эту базу, он знал, что вид уплывающей базы подействует на него как мощный катализатор страха и паники, и тогда любые отвлеченные причины его отказа уехать потеряют всякую силу. Год назад он случайно остался в одиночестве на небольшом рифе. Ему пришлось проводить дополнительное геомагнитное исследование, и он не услышал сирену, так как снимал показания приборов в глубоком подвале. Когда десять минут спустя он выбрался из подвала и обнаружил, что база находится в шестистах ярдах от берега и это расстояние все увеличивается, он почувствовал себя, как ребенок, внезапно лишившийся матери. С огромным трудом подавил он панику и выстрелил из своего сигнального пистолета.
— Доктор Бодкин просил меня направить вас в лазарет, как только вы появитесь, сэр. Лейтенанту Хардману сегодня утром стало хуже.
Керанс кивнул и осмотрел пустую палубу. Он пообедал с Беатрис, зная, что база все равно в эти часы после полудня пустует. Половина экипажа находилась на катере Риггса или в вертолетах, остальные спали в своих каютах, и он надеялся спокойно осмотреть склады и арсенал базы. К сожалению, Макреди, эта сторожевая собака полковника, шел за ним следом, готовый сопровождать его до лазарета на палубе В.
Керанс старательно осматривал пару комаров-анофелесов, пробравшихся через проволочную сетку перед ним.
— Все еще пробираются, — указал он на них Макреди. — А что слышно насчет второго заграждения, которое вы должны были установить?
Сбивая Комаров фуражкой, Макреди неуверенно огляделся. Второй ряд экранов из проволочной сетки вокруг всей базы был любимым проектом полковника Риггса. Время от времени он приказывал Макреди выделить для этой работы людей, но так как эта работа означала пребывание на неудобных деревянных козлах под прямыми солнечными лучами в облаке москитов, до сих пор было установлено только несколько секций вокруг каюты Риггса. Теперь, когда они постепенно двигались на север, необходимость во втором ряде ограждений вообще отпадала, но пуританская совесть Макреди не могла успокоиться.
— Сегодня же вечером я вышлю людей, доктор, — заверил он Керанса, доставая из кармана ручку и блокнот.
— Не торопитесь, сержант, но если более важных дел не найдется, полковник будет доволен. — Керанс оставил сержанта, осматривавшего металлические жалюзи, и пошел по палубе. Когда Макреди не мог его видеть, он свернул в первую же дверь.
На палубе С, самой низкой из трех палуб, составлявших базу, находились каюты экипажа и камбуз. Два или три человека были в каютах, но кают-компания была пуста, в углу, на столе для настольного тенниса, тихо звучала музыка из радиоприемника. Керанс подождал, прислушиваясь к редким ритмам гитары, перекрываемым отдаленным гулом вертолета, кружившегося над соседней лагуной, затем по центральному трапу спустился в трюм, где находились мастерские базы и арсенал.
Три четверти трюма были заняты двухтысячесильным дизелем, вращавшим два винта, и резервуарами с маслом и авиационным бензином; мастерские частично переместили на палубу А, так как там пустовало несколько помещений, а механикам, обслуживающим вертолеты, удобнее было находиться наверху.
Когда Керанс вошел в трюм, там было полутемно. Единственная слабая лампа горела в стеклянной будке техника; арсенал был закрыт. Керанс осмотрел ряды тяжелых деревянных стоек и шкафов с карабинами и автоматами. Стальной прут, проходивший через кольца всех карабинов, удерживал их на местах; Керанс трогал тяжелые ложа, раздумывая, мог бы он вынести оружие, даже если б его удалось извлечь из шкафа. В ящике его стола на испытательной станции лежал кольт-45 с пятьюдесятью патронами, полученный три года назад. Раз в год он предъявлял это оружие и получал новые патроны, но ему ни разу так и не пришлось стрелять из пистолета.
Идя обратно, он внимательно разглядывал темно-зеленые ящики с амуницией, сложенные грудой у шкафов; все ящики были закрыты на висячие замки. Проходя мимо будки техника, он увидел, что тусклый свет оттуда осветил ярлыки на ряде металлических сосудов под одним из рабочих столов.
Керанс остановился, просунул пальцы через проволочную сетку и стер пыль с ярлыков, читая написанную на них формулу. “Циклотрайэтиленетринитрамин: скорость расширения газа — восемь тысяч метров в секунду”.
Размышляя над возможным использованием взрывчатки — было бы прекрасно отметить уход Риггса взрывом одного из затопленных зданий и тем самым отрезать путь к возвращению, — он оперся локтями на стол, бездумно играя медным трехдюймовым компасом, оставленным для починки. Шкала прибора была чистой и поворачивалась на 180 градусов, острие упиралось в меловую отметку.
Все еще думая о взрывчатке и о необходимости раздобыть детонаторы и бикфордов шнур, Керанс стер меловую отметку, поднял компас и взвесил его в руке. Выйдя из арсенала, он поднялся по лестнице; освобожденная стрелка компаса дрожала. Мимо, по палубе С, прошел моряк, и Керанс быстро спрятал компас в карман.
Представив себе, как одним нажатием рукоятки он перебрасывает Риггса, испытательную станцию и всю базу в далекую лагуну, Керанс заставил себя остановиться у перил. Улыбаясь абсурдности своего вымысла, он удивился, как он это мог себе позволить.
Потом он заметил корпус компаса, высовывавшийся из кармана. Некоторое время он задумчиво глядел на прибор.
— Погоди, Керанс, — пробормотал он. — Пока что ты живешь двумя жизнями.
Пять минут спустя, когда Керанс входил в лазарет, его ждали более срочные проблемы.
Три человека находились, в лазарете из-за тепловых ожогов, но большая часть палаты на двенадцать коек пустовала. Керанс кивнул санитару, накладывавшему пенициллиновые повязки, и прошел к маленькой одиночной палате у правого борта.
Дверь была закрыта, но Керанс слышал безостановочное тяжелое скрипение койки, сопровождаемое раздраженным бормотанием пациента и ровным кратким ответом доктора Бодкина. Некоторое время доктор Бодкин продолжал свой монолог, затем послышалось несколько протестующих возгласов и наступила тишина.
Лейтенант Хардман, старший пилот вертолета (теперь вертолет управлялся помощником Хардмана сержантом Дейли), был вторым по старшинству офицером в отряде и до последних трех месяцев — заместителем Риггса, исполняя его обязанности в отсутствие полковника. Дородный, умный, но, пожалуй, излишне флегматичный человек 30 лет, он держался в стороне от остальных членов экипажа. Будучи натуралистом-любителем, он делал собственное описание изменяющейся фауны и флоры и разрабатывал собственную классификацию изменений. В один из редких моментов добродушного настроения он показал свои записки Керансу, но потом отобрал, когда Керанс тактично заметил, что классификация ошибочна.
Первые два года Хардман служил прекрасным буфером между Риггсом и Керансом. Остальная часть экипажа пользовалась указаниями лейтенанта, и это, с точки зрения Керанса, было большим преимуществом, так как более нетерпимый второй по старшинству человек в отряде мог бы сделать жизнь невыносимой. С легкой руки Хардмана в отряде установились свободные взаимоотношения, при которых новоприбывший через пять минут становился полноправным членом экипажа и никого не волновало, где он был два дня или два года назад. Когда Хардман организовывал баскетбольный матч или регату на лагуне, никто не впадал в неистовость; желание каждого принять участие встречалось с вежливым равнодушием.
Недавно, однако, в характере Хардмана начали преобладать иные элементы. Два месяца назад он пожаловался Керансу на постоянную бессонницу. Часто из окон Беатрис Дал Керанс далеко за полночь видел в лунном свете лейтенанта, стоявшего у вертолета на крыше базы и глядевшего на молчаливую лагуну. Затем Хардман, сославшись на малярию, отказался от своих ежедневных полетов. Запершись на неделю в каюте, он погрузился в странную жизнь, перечитывал свои старые записи или пересчитывая пальцы, как слепой, читающий азбуку Брайля, и перебирал сосуды с чучелами бабочек и гигантских насекомых.
Заболевание нетрудно было распознать. Керанс узнал симптомы, которые наблюдал у себя самого: “ускоренное вступление в зону перехода”, — и оставил лейтенанта одного, попросив Бодкина навещать его периодически.
Любопытно, однако, что Бодкин отнесся к болезни Хардмана гораздо серьезнее.
Распахнув дверь, Керанс вошел в затемненную палату и остановился в углу у вентилятора, так как Бодкин предостерегающе протянул к нему руку. Жалюзи на окнах были спущены, и, к удивлению Керанса, кондиционер выключен. Воздух, вырывающийся сквозь лопасти вентилятора, был ненамного прохладнее температуры снаружи — кондиционер никогда не позволял температуре подниматься выше семидесяти градусов. Но Бодкин не только выключил кондиционер, но и включил небольшой электрический камин. Керанс вспомнил, как Бодкин мастерил этот камин на испытательной станции, устанавливая вокруг зеркала для бритья нить накаливания.
Бодкин, сидевший в легком металлическом кресле спиной к огню, был одет в белый шерстяной жакет, на котором были видны две широкие влажные полосы пота, и в тусклом красном свете Керанс видел, как по его коже скатывались капли, похожие на раскаленный добела свинец.
Хардман лежал, приподнявшись на одном локте, широкая грудь и плечи были обнажены, большие руки сжаты, к ушам прикреплены два наушника. Его узкое лицо с большими тяжелыми челюстями повернулось к Керансу, но глаза не отрывались от электрического пламени. Отраженный параболической чашей, овальный диск красного света трех футов в диаметре освещал стену каюты.
Этот круг обрамлял голову Хардмана, как огромный сверкающий ореол. Слабый скребущийся звук доносился из портативного проигрывателя, стоявшего на полу у ног Бодкина; на диске проигрывателя вертелась пластинка трех дюймов в диаметре. Звуки, доносившиеся из звукоснимателя, напоминали медленные удары далекого барабана. Но вот Бодкин выключил проигрыватель. Он быстро записал что-то в своем блокноте, затем выключил камин и включил лампу у кровати больного.
Медленно качая головой, Хардман снял наушники и протянул их Бодкину:
— Напрасная трата времени, доктор. Эта запись лишена смысла, вы можете истолковать ее, как угодно, — он вытянул свои тяжелые конечности на узкой койке. Несмотря на жару, на его лице и обнаженной груди было совсем мало пота, и он следил за гаснущей спиралью камина с очевидным сожалением.
Бодкин встал и поставил проигрыватель на стул, вложив в него наушники.
— Вы не правы, лейтенант. Это что-то вроде звуковых пятен Роршаха. Вам не кажется, что последняя запись была более ясной?
Хардман неопределенно пожал плечами, очевидно, с неохотой соглашаясь с Бодкиным. Но, несмотря на это, Керанс чувствовал, что лейтенант рад принять участие в этом эксперименте, используя его для собственных целей.
— Возможно, — неохотно сказал Хардман. — Но боюсь, это не имеет никакого смысла.
Бодкин улыбнулся, ожидая встретить сопротивление Хардмана и готовый бороться с ним.
— Не оправдывайтесь, лейтенант; поверьте мне, это время потрачено не напрасно. — Он поманил Керанса. — Идите сюда, Роберт; правда, здесь очень жарко — мы с лейтенантом Хардманом проводили небольшой эксперимент. Я расскажу вам о нем, когда мы вернемся на станцию. Теперь, — он указал на, стоявшие на столике у кровати два будильника, прикрепленных тыльными сторонами друг к другу. — Пусть эта штука действует постоянно, для вас это не будет слишком трудно, нужно только заводить оба будильника после каждого двенадцатичасового цикла. Они будут будить вас через каждые десять минут — это время достаточное для отдыха, хоть вы и не успеете соскользнуть в глубокий сон и подсознательные видения. Надеюсь, кошмаров больше не будет.
Хардман скептически улыбнулся, бросив быстрый взгляд на Керанса.
— Я думаю, вы слишком оптимистичны, доктор. На самом деле вы, вероятно, считаете, что я должен научиться не бояться своих снов, отдавать себе полный отчет в них. — Он взял в руки толстую зеленую папку, свой ботанический дневник, и начал механически переворачивать страницы. — Иногда мне кажется, что я вижу сны постоянно, каждую минуту дня и ночи. Возможно, мы все их видим.
Тон его был смягченным и неторопливым, несмотря на усталость, иссушившую кожу вокруг глаз и рта, отчего его длинные челюсти выдавались еще больше, а лицо казалось худым, щеки запали. Керанс понял, что болезнь, чем бы она ни была, не затронула самой сущности Хардмана. Жесткая независимость Хардмана была столь же сильна, как будто стальное лезвие прорезало какое-то ограждение и высвободило скрытые силы организма.
Бодкин вытирал лицо желтым шелковым Носовым платком, задумчиво глядя на Хардмана. Грязный шерстяной жакет и случайный подбор одежды, одутловатая, окрашенная хинином кожа делали его похожим на потрепанного знахаря, маскируя резкий и острый интеллект.
— Возможно, вы правы, лейтенант. Действительно, некоторые утверждают, что сознание есть ни что иное, как особая разновидность каталептического бреда, что способности и возможности центральной нервной системы во время сна столь же обширны, как и в период, который мы называем бодрствованием. Тем не менее мы должны удовлетвориться первым приближением к истине и постараться излечить то, что возможно. Согласны, Керанс?
Керанс кивнул. Температура в каюте начала падать, и он почувствовал, что дышит свободнее.
— Нам поможет изменение климата. — Снаружи послышался глухой звук, как будто одна из лодок, висевших на шлюпбалках, ударилась о борт базы. Он добавил: — Атмосфера лагуны вызывает слишком большое нервное напряжение. Я уверен, через три дня, уйдя отсюда, мы все почувствуем себя лучше.
Он был уверен, что Хардману говорили о скором уходе, однако лейтенант быстро взглянул на него и отложил свою папку. Бодкин громко откашлялся и начал вдруг говорить о вреде сквозняков от вентилятора. Несколько секунд Керанс и Хардман глядели друг другу в глаза, затем лейтенант кивнул сам себе и продолжил свое чтение, предварительно взглянув на будильники.
Сердясь на себя, Керанс отошел к окну, повернувшись к остальным спиною. Он понял, что умышленно сказал об отъезде Хардману, надеясь на вполне определенный ответ и точно зная, почему Бодкин не сообщил больному эту новость. Без тени сомнения он предупредил Хардмана, что если тот что-то задумал, все приготовления к этому должны быть закончены за три дня.
Керанс раздраженно взглянул на будущее приспособление на столе, размышляя над собственным поведением. Вначале бессмысленная кража компаса, теперь этот беспричинный акт саботажа. Ему и раньше случалось совершать ошибки, но в прошлом он всегда верил, что они возмещаются несомненным достоинством — полным и точным пониманием причин и целей его действий. Если он теперь склонен откладывать решение, то это было результатом нерешительности, нежеланием действовать, пока он полностью не осознает, как он относится к Беатрис Дал.
В запоздалой попытке усыпить свою совесть он сказал Хардману:
— Не забудьте часы, лейтенант. На вашем месте я заставил бы их звонить постоянно.
Выйдя из госпиталя, они спустились на пристань и взобрались в катамаран Керанса. Слишком уставший, чтобы заводить мотор, Керанс медленно греб вдоль троса, натянутого между базой и испытательной станцией. Бодкин сидел на носу, держа проигрыватель, похожий на почтовый ящик, между ног и глядел на вялую зеленую воду, разрываемую носом лодки и испускающую яркие отблески. Его полное лицо, заросшее неопрятной серой щетиной, казалось усталым; он о чем-то задумался, посматривая на кольцо полузатонувших зданий, как усталый корабельный лоцман, в тысячный раз входящий в знакомую гавань. Когда они приблизились к испытательной станции, с ее крыши с ревом поднялся вертолет; корпус станции покачнулся, по воде прошла рябь, каскад брызг обрушился на их плечи. Бодкин выругался, но через несколько секунд они вновь были сухими. Хотя было уже гораздо позже четырех часов дня, солнце заполняло небо, превращая его в пылающий костер и заставляя опускать глаза к поверхности воды. Вновь и вновь в стеклянных стенах окружающих зданий они видели бесчисленные отражения солнца, двигавшиеся вслед за ними, как языки пламени, как сверкающие фасеточные глаза огромного насекомого.
Испытательная станция представляла собой двухэтажный барабан около пятидесяти футов в диаметре и грузоподъемностью в двадцать тонн. На нижней палубе находились лаборатории, на верхней — каюты двух биологов, штурманская рубка и кают-компания. Над крышей станции проходил небольшой мостик, на котором были размещены приборы, измеряющий температуру и влажность воздуха, количество осадков и уровень радиации. Груды сухих воздушных семян и бурых водорослей, сморщенных и сожженных солнцем, покрывали корой асфальтовые плиты понтона, масса водорослей смягчила толчок лодки, причалившей к корпусу станции, медленно расступаясь, как огромный влажный паром.
Они вошли в прохладную полутьму лаборатории и сели за свои столы под полукругом выгоревших таблиц и графиков, которые занимали всю стену до потолка и, покрытые следами водорослей и паром кофе, напоминали древние фрески. Таблицы слева, выполненные в первые годы их работы, были покрыты подробными записями, различными ярлыками и вычерченными стрелами, но на таблицах справа записи быстро редели, а на последних было лишь несколько карандашных набросков, означавших важнейшие экологические коридоры. Многие из таблиц потеряли свои скрепления со стеной и неопрятно свисали вперед и вниз, как плиты обшивки покинутого корабля. Некоторые собрались в беспорядочную груду у стены и были покрыты краткими и бессмысленными надписями.
Бесцельно поглаживая циферблат большого компаса пальцами, Керанс ждал, пока Бодкин объяснит ему свой эксперимент с Хардманом. Но Бодкин удобно уселся у своего стола, посмотрел на беспорядочную груду папок и каталожных ящиков на нем, затем открыл проигрыватель и достал из него диск, осторожно поворачивая его в руках.
Керанс начал:
— Должен извиниться за свой промах. Не следовало говорить об отъезде через три дня. Я не понял, что вы это держите в тайне от Хардмана.
Бодкин пожал плечами, считая, видимо, это происшествие не заслуживающим внимания.
— Положение сложное, Роберт. Сделав несколько шагов к разгадке, я не хотел никаких помех.
— Но почему бы и не сказать ему? — настаивал Керанс, косвенно надеясь освободиться от чувства вины. — Возможно, перспектива близкого отъезда как раз и выведет его из летаргии.
Бодкин опустил очки на самый кончик носа и насмешливо поглядел на Керанса.
— Кажется, для вас эта новость не имела такого эффекта, Роберт. Если я не ошибаюсь, вы выглядите далеко не радостным. Почему же реакция Хардмана должна быть другой?
Керанс улыбнулся.
— Тише, Алан. Я не хочу вмешиваться, полностью предоставив Хардмана вам, но что это вы задумали, для чего этот электрический камин и будильники?
Бодкин поставил пластинку на небольшой стеллаж за собой, где находилось еще множество таких же дисков. Он повернулся к Керансу и некоторое время глядел на него своим кротким, но проницательным взглядом, как ранее смотрел на Хардмана, и Керанс понял, что их отношения теперь не просто взаимоотношения коллег, но и отношения наблюдателя и объекта наблюдений. После паузы Бодкин отвернулся к таблицам, и Керанс невольно улыбнулся. Он сказал себе: “Проклятый старик, теперь он занес меня в свои схемы наряду с морскими водорослями и моллюсками, в следующий раз он испытает свой проигрыватель на мне”.
Бодкин встал и указал на три ряда лабораторных столов, уставленных банками с образцами; к крышке каждой банки был прикреплен ярлык.
— Скажите мне, Роберт, если бы вам предложили суммировать результаты ваших наблюдений за последние три года, как бы вы это сделали?
Некоторое время Керанс колебался, затем небрежно взмахнул рукой.
— Это не слишком трудно. — Он видел, что Бодкин ожидает серьезного ответа, и собрался с мыслями. — Что ж, можно коротко сказать, что под влиянием повышения температуры, влажности и уровня радиации флора и фауна планеты начали возвращаться к тем формам, которые были распространены на Земле при таких же условиях, иначе говоря — в триасовую эру.
— Верно. — Бодкин начал прохаживаться между скамей. — На протяжении последних трех лет мы с вами, Роберт, осмотрели не менее пяти тысяч образцов животных и буквально десятки тысяч новых разновидностей растений. Везде мы наблюдали одно и тоже: бесчисленные мутации направлены на то, чтобы организмы выжили в изменившихся условиях. Повсюду мы наблюдали лавинообразное возвращение в прошлое — настолько массовое, что немногие сложные организмы, сохранившиеся на прежнем уровне развития, выглядят странным отклонением от нормы: это немногие земноводные, птицы и — человек. Любопытно, что подробно каталогизируя возвращение в прошлое у многочисленных растений и животных, мы игнорировали наиболее важный организм планеты.
Керанс засмеялся.
— Преклоняюсь перед вами. Алан. Но что ж, вы предполагаете, что Хардман превращается в кроманьонца, яванского человека или даже синантропа? Вряд ли, конечно. Не будет ли это простой противоположностью ламаркизма?
— Согласен. Этого я не предполагаю. — Бодкин наклонился над одним из столов, набрал полную горсть арахиса и бросил маленькой обезьянке, сидевшей в клетке неподалеку. — Хотя очевидно, через две или три сотни миллионов лет homo sapiens вымрет и наша маленькая кузина останется высшей формой жизни на планете. Однако биологический процесс развивается не прямо. — Он извлек из кармана носовой платок и протянул его обезьянке, которая вздрогнула и отскочила. — Если мы вернемся в джунгли, мы превратимся в обед для кого-нибудь.
Он подошел к окну и выглянул сквозь густую проволочную сеть, которая пропускала лишь узкий луч яркого солнечного света. Погруженная в жару, лагуна была неподвижной, завесы пара вздымались над водой, как гигантские привидения.
— В действительности я думаю совсем о другом. Разве меняется только внешность? Как часто многим из нас казалось, что все это мы уже видели когда-то, что мы каким-то образом помним эти болота и лагуны? Однако наше сознание и подсознание хранят эти воспоминания избирательно, большинство из них — это воспоминания об опасности и ужасе. Ничто не сохраняется так долго, как страх. Где-то в глубинах организма имеются древние, миллионолетнего возраста механизмы, которые спали на протяжении тысяч поколений, но сохранили свои возможности нетронутыми. Классический пример такого механизма — отношение полевой мыши к силуэту ястреба. Даже вырезанный из бумаги силуэт ястреба, поднесенный к клетке, заставляет мышь в панике искать спасения. А как иначе можно объяснить всеобщее, но совершенно беспричинное отвращение к паукам, лишь один, сравнительно редкий вид которых теперь опасен для человека? Или не менее удивительную из-за их сравнительной редкости — ненависть к змеям и ящерицам? Просто все мы в глубине носим память о тех временах, когда огромные пауки были смертельно опасны, когда ящеры были господствующей формой жизни на планете.
Ощущая тяжесть медного компаса в кармане, Керанс сказал:
— Значит, вы опасаетесь, что увеличение температуры и радиации разбудит эти механизмы в нашем сознании?
— Не в сознании, Роберт. Существуют старейшие воспоминания на Земле, закрепленные в каждой хромосоме и в каждом гене. Каждый шаг, сделанный нами по пути эволюции, — веха, закрепленная в органической памяти — от энзимов, контролирующих углеродно-кислородный цикл, до сплетения нервов спинного мозга и миллиардов клеток головного мозга — везде записаны тысячи решений, принятых в периоды внезапных физико-химических кризисов. Как психоанализ врачует психические травмы, перенесенные человеком в детстве, так и мы теперь заглядываем в археопсихическое прошлое, открывая древнейшие табу, спавшие целые эпохи. Краткий период индивидуальной жизни не может ввести нас в заблуждение. Каждый из нас так же стар, как весь животный мир, а наши кровеносные сосуды — притоки огромного моря всеобщей памяти. Одиссея зародыша в утробе матери воспроизводит всеобщее эволюционное прошлое, а его центральная нервная система — это заполненная временная шкала, где каждый позвонок представляет собой символическую остановку. Чем ниже по уровням центральной нервной системы будем мы спускаться — от головного мозга через спинной к костному, — тем дальше будем отступать в прошлое. Например, узел между грудной клеткой и поясничным позвонком — между Т-12 и Л-1 — есть великая переходная зона между рыбами, дышащими жабрами, и земноводными, дышащими легкими, по времени примерно соответствующая тому, что мы наблюдаем теперь на берегах лагуны — между палеозойской и триасовой эрой.
Бодкин вернулся к своему столу и провел рукой по ряду записей. Слушая спокойный неторопливый голос Бодкина, Керанс подумал, что ряд черных дисков напоминает модель спинного мозга. Он вспомнил слабый звук барабана, воспроизведенный проигрывателем в каюте Хардмана, и странные ощущения, которые вызывал этот звук.
Бодкин продолжал:
— Если хотите, можете назвать это психологией всеобщего эквивалента, а для краткости — невроникой, или отбросить как метабиологическую фантазию. Однако я убежден, что по мере того, как мы возвращаемся в геофизическое прошлое Земли, мы возвращаемся назад и в подсознании, переходя от одной геологической эпохи к другой, с ее особой флорой и фауной, как путешественник на машине времени Уэллса. Но это не внешнее изменение, а всеобщая переориентация личности. Если мы позволим этим признакам подсознания овладеть нами, они безжалостно потопят нас, как грузила. — Он выбрал один из дисков, затем с неуверенностью отложил его в сторону. — Сегодня в эксперименте с Хардманом я пошел на риск, используя камин для того, чтобы поднять температуру до ста двадцати градусов, но опыт не удался. В течение трех недель он как будто сопротивлялся своим кошмарам, но в последние несколько дней смирился с ними и позволил им увлекать себя в прошлое без всякого контроля со стороны сознания. Для его собственной пользы я хотел бы, чтоб он больше бодрствовал, — для этого и нужны будильники.
— Если он позаботится завести их, — спокойно заметил Керанс.
Снаружи, в лагуне, послышались звуки катера Риггса. Подойдя к окну, Керанс увидел, как катер по уменьшающейся дуге приближается к базе. Когда катер причалил, Риггс некоторое время о чем-то совещался с Макреди. Несколько раз он указывал своей дубинкой на испытательную станцию, и Керанс был уверен, что они готовятся к буксировке станции. Однако он оставался неподвижным. Рассуждения Бодкина и его новая психология — невроника — дали очень ясное объяснение переменам, происходившим в его сознании. Молчаливое признание директоратом Объединенных Наций того факта, что в пределах нового периметра, описанного Арктическим и Антарктическим кругами, жизнь будет продолжаться, как раньше, с прежними социальными и семейными отношениями, было явно ошибочным, и эта ошибочность становилась все яснее по мере того, как повышение уровня воды и температуры заставляло сдаваться один за другим полярные редуты. Чем картографировать новые заливы и лагуны, следовало выполнять более важную задачу — исследовать новую психологию человечества.
— Алан, — бросил он через плечо, все еще глядя на жестикулирующего на пристани Риггса, — почему вы не шлете доклад в Берд, я думаю, их следует поставить в известность? Всегда существует шанс, что…
Но Бодкин уже вышел. Керанс слышал, как его шаги слабо отдавались на лестнице и прекратились в каюте, усталые шаги человека слишком старого и слишком опытного, чтобы заботиться о чем-нибудь, что прямо его не касается.
Керанс подошел к своему столу и сел. Он извлек из кармана компас и положил его перед собой. Вокруг слышались приглушенные звуки лабораторной жизни — бормотание обезьянок, шелест шагов.
Керанс неторопливо осматривал компас, слегка поворачивая шкалу, затем выровнял стрелку. Он пытался понять, зачем взял компас из арсенала. Обычно компас был укреплен на одной из моторных лодок, и его отсутствие скоро будет обнаружено, а затем Керансу придется испытать унижение, признаваясь в краже прибора.
Продолжая задумчиво разглядывать компас, он увидел, что колеблющаяся стрелка неизменно останавливается на точке “Юг”, и эта надпись действовала на Керанса с волшебной силой, как опьяняющие пары из какой-то чудесной чаши.

4. Солнечные мостовые

На следующий день по причинам, которые Керанс полностью осознал много позже, исчез лейтенант Хардман.
После глубокого ночного сна Керанс встал рано и позавтракал около семи утра. Затем он провел около часа, откинувшись на балконе в удобном пляжном кресле и подставив свое стройное бронзовое тело лучам утреннего солнца, заливающего темную поверхность воды. Небо над головой было ярким и крапчатым, черная чаша лагуны по контрасту казалась необычно глубокой и неподвижной, как огромный колодец, полный янтаря. Поросшие растениями здания, возвышавшиеся по краям лагуны, казались необыкновенно древними, вырвавшимися из темных глубин благодаря какой-то страшной природной катастрофе, забальзамированными на огромные промежутки времени, пролетевшие с момента их появления.
Перестав поворачивать в пальцах медный компас, сверкавший в полутьме комнаты, Керанс прошел в спальню и надел тренировочный костюм цвета хаки, сделав тем самым некоторую уступку приготовлениям Риггса к отъезду. Он только вызвал бы подозрения Риггса, если бы стал прогуливаться в пляжном ансамбле, украшенном эмблемой отеля “Риц”.
Хотя он и соглашался с возможностью остаться здесь после ухода отряда, Керанс чувствовал себя неспособным к каким-либо систематическим предосторожностям. Кроме запасов горючего и пищи, которые за последние шесть месяцев полностью зависели от щедрости полковника Риггса, он нуждался в бесчисленном количестве различных вещей и деталей оборудования, начиная от умывальника и кончая проводкой для электроосвещения в комнатах. Как только база с ее складами исчезнет, он вскоре будет окружен нарастающим количеством мелких неприятностей, и поблизости не будет техников, готовых устранить их.
Для удобства работников склада и для того, чтобы избавить себя от необходимых путешествий на базу и обратно, Керанс держал месячный запас консервированных продуктов у себя в отеле. Они в основном представляли собой сгущенное молоко и сушеное мясо, фактически несъедобное без добавки деликатесов, хранившихся в глубоком холоде у Беатрис. У нее был вместительный ящик с паштетом, филе миньон и другими деликатесами, но и их хватило бы только на три месяца. После этого им придется ограничить свое меню супом из водорослей и мясом.
Топливо составило более серьезную проблему. Резервуары “Рица” содержали немного более 500 галлонов, этого было достаточно для работы кондиционеров в течение нескольких месяцев. Отказавшись от нескольких комнат, перестав использовать моторную лодку и подняв среднюю температуру в помещениях до 90 градусов, он мог вдвое увеличить этот срок, но когда запасы горючего окончательно иссякнут, шансы восстановить их будут ничтожными. Все резервуары и тайники в заброшенных зданиях вокруг лагун были давно уже опустошены волной беженцев, в течение тридцати лет перебиравшихся к северу на моторных лодках и кораблях. На катамаране находился резервуар с тремя галлонами, этого было достаточно для тридцатимильного путешествия или для того, чтобы ежедневно ездить к Беатрис в течение месяца.
Однако, по каким-то причинам, эта робинзонада наоборот — добровольное пребывание в необитаемом районе без помощи корабля, полного запасов и инструментов и потерпевшего крушение на рифах, — мало беспокоила Керанса. Покидая отель, он как обычно, оставил термостат на уровне восьмидесяти градусов, хотя и сознавал, что топливо будет тратиться впустую; он не хотел даже минимально принимать во внимание опасности, которые будут подстерегать после ухода Риггса. Вначале он решил, что это означает уверенность в том, что здравый смысл все равно победит, однако позже, гребя по спокойной маслянистой поверхности к выходу в следующую лагуну, он сообразил, что это его равнодушие также является следствием решения остаться. Используя символический язык схемы Бодкина, можно было сказать, что он отказывается от тех необходимых условий жизни, которые выработало время цивилизации, погружаясь в прошлое, в необозримые дали времен, где каждый временной промежуток означает целую геологическую эпоху. Здесь минимальным промежутком времени становится миллион лет, и пробелы пищи и одежды столь же неуместны, как для буддиста, погрузившегося в созерцание лотоса перед чашкой риса под покровом миллионоглавой кобры вечности.
Войдя в третью лагуну и отводя веслом десятифутовые стреловидные листья хвощей, преграждавшие ему путь, Керанс без особого волнения заметил, что отряд под руководством сержанта Макреди поднял якорь испытательной станции и медленно буксирует ее к базе. Промежуток между корпусами сокращался, как занавес, задергивающийся после окончания представления, а Керанс спокойно смотрел на это, стоя на корме своего катамарана, — наблюдатель из-за кулис, чья роль в этом представлении, сама по себе незначительная, теперь совершенно окончилась.
Чтобы не привлечь внимания звуками мотора, он укрылся под навесом гигантских листьев папоротника и медленно греб вдоль периметра лагуны к отелю Беатрис. Внезапно взревел мотор вертолета, будто натолкнувшись на препятствие, волны, поднятые корпусом станции, достигли катамарана и принялись шлепать в его правый борт. Крейсер Беатрис жалобно заскрипел на своих швартовых. Его штурманская рубка была наполовину затоплена, а корма под тяжестью двух больших дизелей “Крайслера” опустилась до уровня воды. Раньше или позже один из тепловых порывов сорвет крейсер с якоря и отправит его на глубину в пятьдесят футов, на одну из затопленных улиц.
Когда он вышел из лифта, дворик вокруг бассейна был пуст, пустые стаканы, оставшиеся от предыдущего вечера, стояли на подносе между опрокинутых кресел. Солнце начало освещать помещение, стали видны желтые морские коньки и голубые трезубцы, выложенные на полу. Несколько летучих мышей висели в тени водосточного желоба над окном спальни Беатрис, но когда Керанс подошел, они улетели, как вампиры, улетающие при свете дня.
Через стекло Керанс уловил движение Беатрис, через пять минут она вышла во дворик, закутавшись в большое черное полотенце. Частично ее скрывала тень в дальнем конце дворика, она казалась усталой и удрученной. Беатрис приветствовала Керанса взмахом руки. Опираясь локтями о бар, она приготовила себе напиток, посмотрела слепо на одну из картин Дельво и вернулась в спальню.
Поскольку она не торопилась выйти вновь, Керанс отправился на поиски. Толкнув стеклянную дверь, он почувствовал, как ему в лицо ударила волна горячего воздуха. Очевидно, как это уже случалось несколько раз за последние месяцы, испортился термостат, температура немедленно начала повышаться, чем частично объяснялась летаргия и апатия Беатрис.
Когда Керанс вошел, она сидела на кровати, держа бокал с виски на коленях. Жаркий воздух комнаты напомнил Керансу каюту Хардмана во время эксперимента, проводившегося Бодкиным над пилотом. Керанс подошел к термостату и передвинул стрелку с семидесяти до шестидесяти градусов.
— Он вновь вышел из строя, — равнодушно сказала Беатрис. — Генератор не работает.
Керанс попытался отобрать у нее стакан с виски, но она отвела его руку.
— Оставьте меня, Роберт, — сказала она усталым голосом. — Да, я неряшливая пьяная женщина, но последнюю ночь я провела в марсианских джунглях, и у меня нет сил выслушивать лекцию.
Керанс внимательно посмотрел на нее, улыбнувшись болезненной и отчаянной улыбкой:
— Посмотрю, нельзя ли починить мотор. Спальня пахнет так, будто вы ночевали с целым батальоном солдат. Примите душ, Беа, и постарайтесь взять себя в руки. Риггс уходит завтра, и мы должны кое о чем позаботиться. Что за кошмары вас преследуют?
Беатрис пожала плечами:
— Джунгли, Роберт, — неопределенно бормотала она. — Вновь изучаю азбуку. Этой ночью я была в джунглях на берегу реки. — Она слабо улыбнулась ему, затем добавила с оттенком зловещего юмора. — Не глядите так строго, скоро и у вас будут такие же сны.
— Надеюсь, нет. — Керанс с неприязнью смотрел, как она подносит стакан к губам. — Уберите питье. Может, виски на завтрак и древний шотландский обычай, но это самоубийство.
Беатрис отмахнулась:
— Знаю. Алкоголь убивает медленно, но и я ведь не тороплюсь. Идите, Роберт.
Керанс встал и отправился по лестнице в кухню этажом ниже, там он отыскал факел и ящик с инструментами и начал ремонтировать генератор.
Полчаса спустя, когда он вернулся во дворик, Беатрис уже наполовину очнулась от апатии и тщательно красила ногти синим лаком.
— Привет, Роберт, у вас теперь настроение лучше?
Керанс уселся на кафельный пол, стирая последние остатки смазки с рук. Он шутливо стукнул Беатрис по ноге и проворно увернулся от ее пятки.
— Я исправил генератор, к счастью, поломка была незначительной, и теперь у вас не будет беспокойств.
Он хотел еще что-то сказать, но тут со стороны лагуны послышался громогласный оклик. Со стороны базы доносились звуки внезапного чрезвычайного оживления: скрежетали запускаемые моторы, визжали шлюпбалки под тяжестью двух запасных моторных лодок, опускаемых в воду, слышались многочисленные возгласы и топот ног.
Керанс встал и подошел к перилам на краю бассейна:
— Неужели они решили уйти сегодня? Может, Риггс решил застать нас врасплох?
Стоя рядом с Беатрис, по-прежнему кутавшейся в полотенце, он смотрел на базу. Казалось, были мобилизованы по тревоге все члены отряда, катер и две моторные лодки готовились к отплытию у причала. Медленно вращались лопасти винта вертолета, в который садились Риггс и Макреди. Остальные выстроились на причале, ожидая своей очереди садиться в корабли. Даже Бодкина вытащили из его каюты, он, с голой грудью, стоял у борта испытательной станции и что-то кричал Риггсу.
Вдруг Макреди заметил Керанса у балконных перил. Он сказал что-то Риггсу, тот схватил электрический мегафон и подошел к краю крыши.
— КЕ-РАНС! ДОК-ТОР КЕ-РАНС!!!
Обрывки громогласных фраз катились по крышам, отдаваясь эхом в разбитых окнах. Керанс приставил руки к ушам, стараясь понять, что кричит Риггс, но все поглотил рев мотора вертолета. Риггс и Макрели забрались в кабину, и пилот начал передавать Керансу сигналы через ветровое стекло кабины.
Керанс прочел сообщение, переданное азбукой Морзе, отошел от перил и быстро направился к своей лодке.
— Они подберут меня здесь, — сказал он Беатрис. А вертолет в это время взлетел и по диагонали начал пересекать лагуну. — Лучше оденьтесь. Ветер от винта сорвет с вас это полотенце, как папиросную бумагу. Риггс будет очень торопиться.
Беатрис помогла ему свернуть навес над двориком и ушла в комнаты, когда мелькающие тени от винта вертолета заполнили дворик. Уходя, она бросила через плечо:
— Но что случилось, Роберт? Почему Риггс так возбужден?
Керанс, прикрывая уши от рева и всматриваясь в зеленую лагуну, почувствовал, как внезапный спазм беспокойства искривил углы его рта.
— Он не возбужден, он просто встревожен. Вокруг него все начинает рушиться. Исчез лейтенант Хардман.
Джунгли, как огромная разлагающаяся язва, простирались за открытым люком вертолета. Гигантские рощи водорослей поднимались с крыш затонувших зданий, густо покрывая белые прямоугольники. Тут и там из болота выступали остатки старых крепостных стен, воздвигавшихся, чтобы остановить напор воды; временные причалы все еще плавали у полуразрушенных зданий контор и учреждений, покрытые акациями и цветущими тамарисками. Узкие проливы, которые перебросившаяся с одного берега на другой растительность превратила в тоннели, шириной шесть сотен ярдов каждый, вели из больших центральных лагун. Эти каналы обозначали прежние границы пригородов. Везде были потоки ила, накапливавшегося у железнодорожных насыпей или у полукругов официальных зданий и просачивавшегося сквозь затонувшие арки, как из гигантской клоаки. Большинство маленьких озер уже заполнилось илом, желтые диски плесени и грибов покрывали поверхность тины, а поверх плесени вздымалась изобильная поросль конкурирующих растений — обнесенный стеной сад безумного рая.
…Крепко привязанный к стене вертолета нейлоновым шнуром, охватывавшим его талию и плечи, Керанс смотрел вниз на развертывающийся ландшафт, следуя по водным путям, шедшим из центральной лагуны. Пятью сотнями футов ниже тень вертолета скользила по пестрой зеленой поверхности воды, и он сосредоточил внимание на местности рядом с тенью. Потрясающее изобилие животной жизни заполняло протоки и каналы: водяные змеи скользили среди погруженных в воду бамбуковых стволов, колонии летучих мышей вылетали из зеленых тоннелей, как переносимые ветром облака сажи, в темных углах неподвижно, как каменные сфинксы, сидели игуаны. Часто, как бы потревоженная шумом вертолета, виднелась человеческая фигура среди полузатопленных окон, но затем оказывалось, что это крокодил, поджидающий добычу, или один конец затонувшего ствола, высовывающийся из рощи папоротников.
На расстоянии двадцати миль горизонт все еще был закрыт утренним туманом, огромные завесы золотого пара свешивались с неба, как полупрозрачное покрывало, но воздух над городом был чистым и ясным, выхлопные газы вертолета на расстоянии превращались в странную волнистую подпись. По мере того как они удалялись от центральной лагуны по спирали, Керанс перестал смотреть вниз и загляделся на эту загадочную надпись, оставленную вертолетом.
Шансы обнаружить Хардмана с воздуха были ничтожно малы. Если только он не спрятался в одном из зданий рядом с базой, он мог избрать любой из водных путей, а там имелся максимум возможностей спрятаться от наблюдений с воздуха под огромным папоротником.
В кормовом люке продолжали свою вахту Риггс и Макреди, направляя туда и сюда пару биноклей. Без своей фуражки, с тонкими песчаного цвета волосами, развивающимися вокруг лица, Риггс выглядел, как взъерошенный рассерженный воробей, раскрытым ртом он ловил набегающий воздух.
Он заметил, что Керанс смотрит в небо, и крикнул:
— Ищите его, доктор! Не теряйте зря времени, секрет успешных поисков в концентрации внимания.
Получив замечание, Керанс вновь принялся вглядываться в наклонный диск джунглей внизу, высокие башни центральной лагуны вращались вокруг люка. Исчезновение Хардмана было обнаружено служителем лазарета в восемь часов утра, но постель его была холодна и покинута, несомненно, вечером, вероятно, вскоре после вечернего осмотра в девять тридцать. Ни одна из маленьких лодок, причаленных у базы, не исчезла, но Хардман легко мог связать вместе несколько пустых бочек от горючего, нагроможденных кучей на палубе С, и тихо спустить их в воду. Такой плот, хотя и грубый, легко плавал и мог до рассвета унести его за десять миль, таким образом район поисков составлял около 75 квадратных миль, каждый акр которых был покрыт полузатонувшими зданиями.
Так как он не смог поговорить с Бодкиным перед тем, как его приняли на борт самолета, Керанс мог лишь догадываться о причинах, заставивших Хардмана оставить базу. Он не знал, была ли это часть ранее готовившегося плана или поступок Хардмана был ответом на внезапное сообщение о том, что отряд через два дня уходит. Первоначальное возбуждение Керанса исчезло, он испытывал странное чувство облегчения, как будто одна из цепей, связывавших его, порвалась с исчезновением Хардмана. Однако теперь оставаться после ухода отряда будет еще труднее.
Освободившись от привязи, Риггс встал с жестом раздражения и протянул бинокль одному из солдат, скорчившихся на полу в тылу кабины.
— Открытый поиск на территории такого типа — напрасная трата времени, — крикнул он Керансу. — Мы приземлимся где-нибудь и внимательно изучим карту, а вы поможете нам своим знанием психологии Хардмана.
Они были в десяти милях к северо-западу от центральной лагуны, башни которой по-прежнему возвышались сквозь туман на горизонте. В пяти милях от них, непосредственно между ними и базой, находилась одна из моторных лодок, курсировавшая по открытому каналу, за ней вился белый след, рассекавший поверхность воды. В эту область проникло сравнительно мало ила, так как путь ему преграждали многочисленные здания юга города, растительность тут была реже и среди зданий виднелось много участков открытой воды. Тем не менее зона под ними была пустой и ненаселенной, и Керанс почувствовал, хотя никаких реальных доказательств у него не было, что Хардмана в этом северо-западном секторе они не найдут.
Риггс взобрался в кабину летчика, и через мгновение скорость и направление полета изменились. Они начали пологий спуск, пока не оказались в ста футах от воды и понеслись над нею в поисках подходящей для посадки крыши. В конце концов они обнаружили полузатонувшее здание кинотеатра и медленно опустились на квадратную крышу над неоассирийским портиком.
Несколько минут они разминали ноги, вглядываясь в поверхность сине-зеленой воды. Ближайшим строением от них было изолированное правительственное здание в двухстах ярдах, и открытая перспектива напоминала Керансу Геродотово описание Египта во время наводнения, с его окруженными валами городами, подобными островам Эгейского моря.
Риггс развернул свою карту и расстелил ее на полу у входа в кабину. Локтем упираясь в край люка, он указал пальцем их теперешнюю позицию.
— Что ж, сержант, — сказал он Дейли, — мы, кажется, на полпути к Берд. Но ничего не достигли, только порядком перенапрягли двигатель.
Дейли кивнул, его небольшое серьезное лицо под фиберглассовым щитом шлема оставалось спокойным:
— Сэр, я думаю, единственный шанс для нас — тщательно осмотреть несколько избранных направлений. Тогда есть надежда, что мы что-то обнаружим — плот или масляное пятно.
— Согласен. Но проблема заключается в том, — Риггс стукнул по карте своей дубинкой, — где искать. Хардман, вероятно, не более чем в двух-трех милях от базы. Как вы считаете, доктор?
Керанс пожал плечами.
— Я не знаю, что двигало Хардманом, полковник. Он полностью находился на попечении Бодкина. Возможно…
Он замолчал, и Дейли прервал его другим предположением, привлекшим внимание Риггса. Следующие пять минут полковник, Дейли и Макреди оживленно обсуждали возможное направление, избранное Хардманом, принимая во внимание только широкие открытые водные пути, как будто Хардман плыл на небольшом военном корабле. Керанс смотрел на воду, кружившуюся в водовороте вокруг кинотеатра. Несколько ветвей и клубков водорослей проплыли, подгоняемые течением с севера, яркое солнце освещало расплавленную поверхность воды. Волны били в портик под его ногами, медленно бились в его мозгу, постепенно погружая его в равнодушное созерцание. Он следил, как небольшие волны безуспешно пытаются взобраться на крышу, и хотел расстаться с полковником и направиться прямо вниз, под воду, раствориться в своих бредовых видениях, которые сопровождают его, подобно птицам, погрузиться в светящуюся, темно-зеленую, извивающуюся воду моря.
Внезапно без тени сомнения он понял, где следует искать Хардмана.
Он подождал, пока Дейли кончит:
— …я знаю лейтенанта Хардмана, сэр, пролетал с ним около пяти тысяч часов, у него случались припадки душевного смятения. Он хотел вернуться в Берд и не смог ждать даже двух дней. Он направился на север и сейчас отдыхает где-нибудь в открытом канале недалеко от города.
Риггс с сомнением кивнул, не убежденный, но готовый принять совет сержанта, за неимением другого.
— Может, вы и правы. Можно попытаться. А как вы считаете, Керанс?
Керанс покачал головой.
— Полковник, искать к северу от города — напрасная трата времени. Хардмана тут нет, здесь слишком открытое и изолированное место. Я не знаю, пошел ли он пешком или поплыл на плоту, но он определенно направился не на север: Берд — последнее место на Земле, где бы он хотел оказаться. Есть лишь одно направление, в котором следует искать Хардмана, — юг. — Керанс указал на соединение нескольких каналов, ведших из центральной лагуны. Там, в трех милях к югу, начинался за грудами ила большой водный поток. — Хардман где-то там. Вероятно, поиски главного канала заняли у него всю ночь, и я уверен, что сейчас он отдыхает в одном из небольших заливов, прежде чем двинуться дальше ночью.
Он замолчал, и Риггс уставился на карту, с сосредоточенным видом надвинув на глаза свою фуражку.
— Но почему юг? — протестовал Дейли. — Ведь за этим каналом нет ничего, кроме сплошных джунглей и открытого моря. Температура все время повышается — он просто поджарится.
Риггс посмотрел на Керанса:
— Сержант Дейли прав, доктор. Зачем Хардману направляться на юг?
Вновь глядя на воду, Керанс ровным голосом ответил:
— Полковник, любое другое направление исключено.
Полковник задумался, затем взглянул на Макреди, подошедшего к Керансу; высокая сутулая фигура сержанта, подобно, ворону, возвышалась над водой. Он незаметно кивнул Риггсу, отвечая на невысказанный вопрос. Даже Дейли сделал шаг к кабине вертолета, как бы признавая правоту Керанса, считая, что только Керанс может понять причины поступков Хардмана.
Через три минуты вертолет на полной скорости летел к южным лагунам.
Как и предсказал Керанс, они нашли Хардмана среди илистых отмелей на юге.
Опустившись до трехсот футов над водой, они принялись тщательно осматривать участок большого канала в пять миль длиной. Огромные груды ила поднимались над поверхностью, как спины гигантских кашалотов. Там, где гидродинамические очертания канала придавали илистым берегам устойчивость, джунгли спрыгивали с крыш и укоренялись в грязи, превращая подвижный ил в неподвижную почву. Из люка Керанс осматривал узкие берега под покровом папоротников, отыскивая признаки замаскированного плота или самодельной хижины.
Через двадцать минут, однако, Риггс с унылым видом отвернулся от люка.
— Возможно, вы правы, Роберт, но это безнадежное занятие. Хардман не дурак, если он захочет спрятаться, мы никогда не найдем его. Даже если он высунется из окна и станет махать нам, десять к одному, что мы его не заметим.
Керанс что-то пробормотал в ответ, глядя на поверхность внизу. Он смотрел на полукруглое здание, стоявшее на углу главного канала и небольшого протока, скрывавшегося в джунглях. Верхние восемь или девять этажей этого здания возвышались над водой, окруженные низкой насыпью грязно-коричневого ила. Поверхность ила покрывала множество мелких луж. Два часа назад отмель представляла собой широкую полосу влажной грязи, но в десять часов, когда над ней пролетел вертолет, грязь начала высыхать и затвердевать. Керансу, прикрывавшему глаза от яркого света, показалось, что на поверхности отмели тянутся на расстоянии в шесть футов друг от друга две полосы, направляясь к балкону полукруглого здания. Когда они подлетели ближе, он постарался заглянуть под бетонную плиту балкона, но она была закрыта мусором и гниющими стволами растений.
Он притронулся к руке Риггса и указал ему на полосы, так занятый их созерцанием, что не заметил между ними отчетливые следы, несомненно принадлежащие высокому сильному человеку, который тянул за собой тяжелый груз.
Когда гул вертолета замер на крыше над ними, Риггс и Макреди наклонились и начали осматривать грубый катамаран, спрятанный среди мусора под балконом. Он был изготовлен из двух пустых бочек, привязанных к углам рамы от кровати. Двойной корпус катамарана был покрыт влажным илом. Следы ног Хардмана вели от катамарана к балкону и скрывались в коридоре.
— Это, несомненно, он. Согласны, сержант? — сказал Риггс, выступая вперед, на солнечный свет, и рассматривая полукруглое здание. На самом деле это был целый комплекс зданий, связанных между собой переходами и лестницами. Большинство окон было разбито, облицовка от кафельных плит кремового цвета покрыта плесенью, и весь комплекс выглядел как кусок перезрелого камамбера.
Макреди наклонился над одной из бочек, расчистил от грязи и прочел кодовое обозначение:
— 22-Н-549 — это наш номер, сэр. Бочки опустошены вчера, мы нагромоздили их на палубе С. А раму он прихватил в лазарете после вечернего осмотра.
— Отлично. — Потирая руки с видом удовлетворения, Риггс подошел к Керансу, самодовольно улыбнулся. Его самоуверенность и хорошее настроение полностью восстановились. — Отлично, Роберт. Верх диагностического мастерства, вы, конечно, были совершенно правы. — Он проницательно взглянул на Керанса, как бы размышляя над источниками осведомленности доктора. — Не унывайте, Хардман поблагодарит вас, когда мы отыщем его.
Керанс стоял на краю балкона, под ним находился склон высыхающего ила. Он смотрел на молчащую дугу окон, размышляя, в какой из тысяч комнат нашел себе убежище Хардман.
— Надеюсь, вы правы. Но надо еще отыскать его.
— Не волнуйтесь, отыщем. — Риггс начал кричать двум солдатам, помогавшим Дейли привязывать на крыше вертолет: Уилсон, займитесь поисками в юго-западном углу; Колдуэлл, вы направитесь на север. Будьте внимательны, он может попробовать улизнуть.
Двое отсалютовали и двинулись, держа наготове карабины. Макреди взял в руки ружье Томпсона, а Риггс расстегнул кобуру своего пистолета. Керанс спокойно сказал:
— Полковник, мы ведь выслеживаем не дикую собаку.
Риггс отмахнулся.
— Спокойно, Роберт, просто я не хочу, чтобы мне откусил ногу крокодил. К тому же, если хотите знать, — тут он послал Керансу ослепительную улыбку, — Хардман прихватил с собой кольт-45.
Оставив Керанса переваривать это сообщение, он поднес к губам электрический мегафон.
— ХАРДМАН!! ЗДЕСЬ ПОЛКОВНИК РИГГС!! — он бросил имя Хардмана в молчащий зной и, взглянув на Керанса, добавил: — ДОКТОР КЕРАНС ХОЧЕТ ПОГОВОРИТЬ С ВАМИ, ЛЕЙТЕНАНТ!!
Сфокусированные полукругом зданий, его слова эхом полетели над болотами и протоками, отдаваясь вдали. Вокруг них все сверкало в невыносимом зное, и люди на крыше мучились под своими форменными фуражками. Тяжелое зловоние поднималось от полей ила, корона из миллионов насекомых пульсировала и голодно жужжала над ними, внезапный позыв тошноты ударил Керанса в пищевод, на мгновение вызвав у него головокружение. Сжав голову, он прислонился к столбу, слушая, как вокруг откликается эхо. В четырехстах ярдах из растительности выступали две башни с белыми циферблатами часов, и звуки его имени — Керанс… Керанс… Керанс… отразившиеся от башен, казались Керансу криками ужаса и отчаяния, бессмысленное расположение часовых стрелок заинтересовало его больше, чем все окружающее.
Его имя еще слабо отдавалось эхом в ушах Керанса, когда они начали осмотр здания. Он занял свою позицию в центре каждого коридора и лестницы, в то время как Риггс и Макреди осматривали прилегающие помещения; сохраняя бдительность и настороженность, по мере того как они двигались среди разбитых кафельных инкрустаций, осторожно перебираясь от одной анкерной балки к другой. Большая часть штукатурки отстала от стен и лежала серыми кучами вдоль плинтусов. Там, где проникало солнце, стенная дранка была покрыта вьющимися растениями или мхом, и истинная структура здания, казалось, поддерживалась изобилием растительности, рвущейся через каждый коридор и каждую комнату.
Через щели пола поднимался запах грязной воды, проникавшей через разбитые нижние окна. Потревоженные впервые за много лет, летучие мыши срывались с наклонившихся перил и в панике летели к окнам, с криками испуга и боли исчезая в бриллиантовом сиянии солнца. Ящерицы скользили сквозь щели в полу и ползали по сухим бассейнам и ваннам.
Обостренное жарой, нетерпение Риггса все возрастало по мере того, как они взбирались выше и ничего не обнаруживали. И вот они уже под крышей.
— Ну, где же он? — Риггс, прислонившись к перилам, жестом разрешил всем отдохнуть и вслушался в молчание здания, тяжело дыша сквозь зубы. — Отдых в течение пяти минут, сержант. Будьте внимательны. Он где-то поблизости.
Макреди повесил ружье Томпсона через плечо и взобрался на следующую лестничную площадку, где был слабый ветерок. Керанс прислонился к стене, пот стекал у него по спине и по шее, в висках глухо стучало от напряжения. Было одиннадцать тридцать, температура снаружи достигала 120 градусов. Керанс смотрел на сверкающее розовое лицо Риггса, восхищаясь самообладанием и выдержкой полковника.
— Не смотрите так снисходительно, Роберт. Я знаю, что потею как свинья, но я гораздо меньше вас отдыхал сегодня.
Они с вызовом глядели друг на друга, каждый опасаясь конфликта, и Керанс, стараясь смягчить напряженность, спокойно сказал:
— Теперь мы его обязательно найдем, полковник.
В поисках сидения он немного спустился по коридору и открыл первую попавшуюся дверь.
От его толчка дверь рухнула, превратившись в груду мусора и источенных червями бревен; перешагнув через эту груду, Керанс подошел к широкому французскому окну, выходившему на балкон. Из окна доносилось легкое дуновение, Керанс предоставил ветерку обдувать его лицо и грудь, пристально рассматривая в это время джунгли внизу. Мыс, на котором находился полукруг зданий, был невысоким холмом, и некоторое количество зданий, расположенных по ту сторону отмели ила, были совсем не затоплены водой. Керанс смотрел на две часовые башни, возвышавшиеся, как обелиски, над зарослями папоротника. Желтый воздух полудня, казалось, давил все, как полупрозрачное одеяло, растительность была неподвижна. Лишь изредка слегка поворачивался какой-нибудь сук, и тут же вспыхивали миллионы пятен света. Классический портик и фасад с колоннадой, различимые под часовыми башнями, свидетельствовали о том, что ранее тут находился муниципальный центр. На одном из циферблатов не было стрелок; другой, волею случая, показывал точное время — одиннадцать тридцать пять. Керанс призадумался, были ли эти часы на самом деле исправны; может, их обслуживал какой-то безумный отшельник, цеплявшийся за последние остатки здравого смысла; впрочем, если механизм действительно исправен, в роли этого отшельника вполне может выступить Риггс. Несколько раз, когда они покидали затонувшие города, он заводил заржавевший двухтонный механизм башенных часов, и они отплывали под звуки последнего перезвона колоколов. В следующие ночи во сне Керанс обычно видел Риггса, одетого в костюм Вильгельма Телля. Полковник шагал по местности, напоминающей картины Дали, и сажал в расплавленный песок растекающиеся, гнущиеся солнечные часы.
Керанс перегнулся через окно, глядя на часы и ожидая, когда сдвинется минутная стрелка. А может, стрелки были неподвижны (ведь и остановившиеся часы дважды в сутки показывают правильное время).
Размышления Керанса приняли другое направление, когда он заметил за грудой развалин небольшое кладбище; верхушки надгробий торчали из воды, как группа купальщиков. Он вспомнил страшное кладбище, над которым они однажды проплывали. Богато украшенные надгробия треснули и раскололись; трупы в своих распустившихся саванах плавали, как зловещая репетиция судного дня.
Отведя глаза, он отвернулся от окна и внезапно заметил, что в противоположной двери неподвижно стоит высокий чернобородый человек.
Керанс неуверенно глядел на этого человека, так внезапно прервавшего его размышления. Тот стоял, сутулясь, его тяжелые руки свободно свисали по сторонам. Кора засохшей грязи покрывала его грудь и лоб, башмаки и брюки тоже были в грязи; на мгновение Керанс вновь вспомнил воскресшие трупы. Заросший бородой подбородок мужчины свисал между широких плеч. Впечатление скованности и усталости усиливалось тем, что на нем была форменная голубая куртка медицинского служителя, сделанная из грубой бумажной ткани, на несколько номеров меньше, чем нужно; капральские нашивки на куртке морщились от движений дельтовидной мышцы мужчины. Он глядел на Керанса с угрюмой отчужденностью, глаза его сверкали.
Керанс подождал, пока глаза его свыкнуться с полутьмой комнаты, непроизвольно глядя на вход, через который бородатый человек проник в помещение. Он протянул к нему руку, опасаясь разрушить чары, державшие его в неподвижности, предупреждая того, чтобы он не двигался; своему лицу он постарался придать выражение понимающего сочувствия.
— Хардман! — прошептал Керанс.
Как от электрического удара, Хардман внезапно прыгнул к Керансу; огромным прыжком он преодолел половину разделявшего их расстояния, затем сделал ложный выпад: прежде чем Керанс вновь обрел равновесие, Хардман мимо него проскочил к окну, перебрался на балкон и перелез через перила.
— Хардман! — Это один из людей на крыше поднял тревогу. Керанс подошел к окну. Хардман, как акробат, спускался по водосточной трубе на нижний балкон. Риггс и Макреди вбежали в комнату. Придерживая фуражку, Риггс перегнулся через балкон, глядя как Хардман исчезает в помещениях нижнего этажа.
— Хорошо, Керанс, мы почти схватили его! — вдвоем они выбежали в коридор и направились вниз по лестнице, глядя, как четырьмя этажами ниже спускается Хардман, одним прыжком перелетая с одной лестничной площадки на другую.
Когда они достигли нижнего этажа, Хардман опережал их на тридцать секунд; с крыши доносились возбужденные возгласы. Но Риггс неподвижно застыл на балконе нижнего этажа.
— Боже, он пытается перетащить свой плот в воду!
В тридцати ярдах от них Хардман тащил свой катамаран по илистой отмели, перебросив через плечо буксирную веревку, дергая ее с демонической энергией.
Риггс застегнул свою кобуру и печально покачал головой. До воды оставалось около пятидесяти ярдов, когда Хардман упал на колени, погрузившись во влажный ил и забыв о людях, наблюдающих за ним с крыши. Он отбросил буксирную веревку и схватил обеими руками кроватную раму, пытаясь тащить ее дальше. От напряжения голубая куртка лопнула у него на спине.
Риггс жестом приказал Уилсону и Колдуэллу спуститься с крыши.
— Бедняга, он совсем спятил. Доктор, вы ближе всех к нему, попробуйте утихомирить его.
Осторожно они приблизились к Хардману. Пятеро человек — Риггс, Макреди, двое солдат с крыши и Керанс — медленно пробирались по корке ила, защищая глаза от яркого солнечного света. Как раненый бизон, Хардман продолжал бороться в тине в десяти ярдах от них. Керанс жестом приказал остальным остановиться и двинулся вперед вместе с Уилсоном, светловолосым юношей, который был ординарцем Хардмана. Размышляя, с чего бы начать разговор с Хардманом, Керанс откашлялся, прочищая горло.
Внезапно с крыши донесся рев запускаемого двигателя вертолета, нарушивший тишину живой картины. Шедший в нескольких шагах за Уилсоном Керанс остановился, глядя, как Риггс в гневе глядит на вертолет. Решив, что их миссия подходит к концу, Дейли включил мотор, и лопасти винта медленно начали вращаться в воздухе.
Прекратив свои попытки дотащить катамаран до воды, Хардман поднял голову, осмотрел окруживших его людей и припал к земле. Уилсон продолжал осторожно продвигаться вперед, идя по краю илистой отмели, отрезая Хардмана от воды и держа карабин наготове перед собой. Вдруг он провалился по пояс, и прежде чем Керанс смог его поддержать, Хардман выхватил свой кольт-45 и выстрелил. Пламя из ствола вонзилось в раскаленный воздух, с коротким криком Уилсон, упал на свой карабин, затем повернулся, зажав свой окровавленный локоть, его фуражка, подхваченная взрывной волной, слетела с головы и покатилась по илу.
Остальные начали отступать по склону, а Хардман сунул револьвер за пояс, повернулся и побежал по краю отмели к зданиям, возвышавшимся среди джунглей в ста ярдах от них.
Преследуемые усиливающимся ревом вертолета, они последовали за Хардманом, Риггс и Керанс помогли раненому Уилсону и продолжали двигаться, спотыкаясь в рытвинах, оставленных шедшими впереди. На краю илистой отмели начинались джунгли. Как огромный зеленый утес, ярус за ярусом, возвышались папоротники и свитки мха. Без малейшего колебания Хардман нырнул в узкий проход между древними стенами из булыжника и исчез в этом проходе, Макреди и Колдуэлл следовали за ним в двадцати ярдах.
— Держитесь за ним, сержант! — закричал Риггс, когда Макреди заколебался, не решаясь углубляться в проход. — Мы сейчас его схватим, он начал уставать. — Обращаясь к Керансу, он добавил: Боже, что за бойня! — Он беспомощно указал на высокую фигуру Хардмана, с трудом продвигавшуюся вперед среди густой растительности. — Что нам с ним делать? Он совсем ничего не воспринимает.
Уилсон смог идти без посторонней помощи, Керанс оставил его и побежал.
— Все будет в порядке, полковник. Я постараюсь поговорить с Хардманом, может, мне удастся убедить его.
Проход кончился, и они оказались на небольшой площади, где группа уравновешенных муниципальных зданий XIX века смотрела на богато украшенный фонтан. Дикие орхидеи и магнолии обвивали серые ионические колонны старого здания суда, миниатюрного лже-Парфенона с тяжелым скульптурным портиком; хотя над площадью прошло много десятилетий, ее мостовая была почти не тронута. Рядом со зданием суда с фасадом, обращенным к часовым башням, находилось другое сооружение с колоннадой, библиотека или музей. Его белые колонны сверкали на солнце, как ряд побелевших костей.
Наступил полдень, солнце залило площадь резким горящим светом. Хардман остановился, и неопределенно посмотрел на следовавших за ним людей, затем по лестнице поднялся в здание суда. Сигнализируя Керансу и Колдуэллу, Макреди попятился среди статуй площади и занял позицию у фонтана.
— Доктор идти туда слишком опасно! Он может не узнать вас. Подождем, пока усилившаяся жара не лишит его возможности двигаться. Доктор…
Керанс не обратил внимания на его слова. Он медленно продвигался вперед по треснувшим плитам, ладонями прикрывая глаза, и неуверенно поставил ногу на первую ступень лестницы, ведущей в суд. Он слышал, как где-то впереди, в тени, хрипло дышит Хардман, проталкивая горячий воздух себе в легкие.
Наполнив площадь своим ревом, над ними медленно пролетел вертолет, и Риггс с Уилсоном торопливо ушли с центра площади, следя, как машина развернулась и начала спускаться по сужающейся спирали. Шум и жара вместе били Керанса по голове: впечатление было такое, будто его ударили сразу тысяча дубинок, облака пыли поднялись вокруг. Вертолет начал резко спускаться, машина взревела и повернулась. Увернувшись, Керанс укрылся вместе с Макреди у фонтана, а вертолет скользнул над их головами. Поворачиваясь, он задел хвостовым винтом портик здания суда, в тучах мраморные осколков и пыли он тяжело опустился на булыжники площади, поломанный хвостовой винт медленно вращался. Дейли наклонился над контрольным щитом, полуоглушенный ударом о землю. Он безуспешно пытался привести в порядок свой мундир.
Вторая попытка поймать Хардмана оказалась сорванной. Они собрались в тени у портика музея, ожидая, пока спадет жара. Освещенные ярким светом, здания напомнили Керансу меловые колоннады египетских некрополей. По мере того, как солнце поднималось в зенит, камни мостовой начали сверкать отраженным светом. Время от времени поднимаясь, чтобы дать Уилсону несколько гран морфия, Керанс видел остальных, лежавших в ожидании Хардмана и медленно обмахивавшихся своими фуражками.
Через десять минут, вскоре после полудня, он взглянул на площадь. Здания на противоположной стороне площади, за фонтаном, колебались в нагретом воздухе, временами совсем пропадая из виду. В центре площади на краю фонтана, стояла высокая фигура человека, потоки горячего воздуха искажали ее размеры, превращая в великана. Обожженное солнцем лицо и черная борода Хардмана казались белыми, обрывки его одежды сверкали на солнце, как куски золота.
Керанс привстал, ожидая, что Макреди последует за ним, но сержант, а рядом с ним и Риггс беспорядочной кучей съежились у портика, глаза их неподвижно были устремлены вниз, казалось, они ослепли или находились в трансе.
Отойдя от фонтана, Хардман медленно двинулся через площадь, временами исчезая в потоках света. Он прошел в двадцати футах от Керанса, который стоял на коленях за колонной, одной рукой придерживая за плечи Уилсона и успокаивая его стоны. Обойдя вертолет, Хардман дошел до конца здания суда и покинул площадь, направляясь к илистой отмели, находящейся в ста ярдах.
Вслед за его исчезновением резко уменьшилась яркость солнечного света.
— Полковник Риггс!
Макреди спускался по ступеням, прикрывая глаза рукой и указывая томпсоновским ружьем на отмель. Риггс, без шапки, с опущенными плечами, усталый и раздраженный, следовал за ним.
Он удерживал Макреди за локоть.
— Пусть идет, сержант. Мы не можем схватить его. В этом нет никакого смысла.
В двухстах ярдах от них, в полной безопасности, Хардман продолжал идти, жара будто не трогала его.
Вот Хардман достиг первого перекрестка, временами исчезая в полосах пара, поднимавшихся от ила, как в густом тумане. Перед ним начинались берега бесконечного внутреннего моря, сливаясь на горизонте с небом, так что Керансу показалось, что Хардман идет по раскаленному пеплу к солнцу.
Следующие два часа он спокойно сидел у музея, ожидая прибытия катера, слушая раздраженное ворчание Риггса и неуверенные оправдания Дейли. Измученный жарой, он пытался уснуть, но неожиданный звук спускаемого курка карабина подействовал на него, как удар сапогом. Привлеченные шумом вертолета, приближались игуаны; теперь они скрывались по углам площади, время от времени лая на людей на ступенях музея. Их резкие голоса наполнили Керанса смутным страхом, который не оставил его даже после прибытия катера и во время их возвращения на базу. Сидя в сравнительной прохладе под широким навесом и следя за убегающими назад зелеными берегами, Керанс все еще слышал их хриплые голоса.
На базе он отвел Уилсона в лазарет, затем отправился к доктору Бодкину и описал ему утренние события, все еще прислушиваясь про себя к голосам игуан. Бодкин, к его удивлению, только кивнул и заметил:
— Будьте осторожны, Роберт, вы их снова услышите.
Он никак не прокомментировал бегство Хардмана.
Катамаран Керанса все еще находился на другом берегу лагуны, поэтому он решил переночевать в своей каюте на испытательной станции. Здесь он спокойно провел остаток дня, пытаясь овладеть своим нервным возбуждением, размышляя о странной южной одиссее Хардмана и об илистых отмелях, сверкающих под полуденным солнцем, как расплавленное золото, одновременно отталкивающих и манящих, как утраченные и недосягаемые берега древнего рая.

5. Спуск в глубины времени

Позже, вечером, когда Керанс лег спать в своей каюте на испытательной станции, темные воды лагуны струились через затонувший город, и к нему впервые пришел сон. Он вышел из каюты и пошел по палубе, глядя на черный сверкающий диск лагуны. Плотные столбы непрозрачного пара стояли над его головой, опускаясь почти до двухсот футов над поверхностью воды. Через них едва просвечивали очертания огромного круга солнца. С глухим отдаленным барабанным гулом оно посылало тусклое сверкание, пульсировавшее по всей лагуне, на мгновения освещая известняковые скалы, которые заняли место белофасадных зданий, кольцом обступавших лагуну.
Отражая этот перемежающийся свет, глубокая чаша воды превращалась в рассеянное сверкающее пятно. Множество микроскопических животных в ее глубине образовывали бесконечную последовательность светящихся ореолов. Среди них в воде извивались тысячи змей и угрей, сплетаясь в фантастические узлы, которые разрывали поверхность лагуны.
Барабанный стук огромного солнца послышался ближе, оно заполнило все небо, густая растительность у известняковых скал внезапно раздвинулась, обнаружив черные и серые головы огромных ящеров триасовой эпохи. Неуклюже переваливаясь на края скал, они все вместе начали реветь на солнце, шум все разрастался, пока не стал не отличим от вулканической силы солнечных вспышек. Ощущая этот гул внутри себя, как собственный пульс, Керанс вместе с тем ощутил и месмерическую притягательную силу ревущих ящеров, которые теперь казались продолжением его собственного организма. Рев разрастался, и Керанс чувствовал как преграды, отделяющие его от клетки окружающего древнего ландшафта, рушатся, и он поплыл вперед, с глухим шумом погрузившись в темную воду…
Он проснулся в душном металлическом ящике своей каюты, голова раскалывалась от боли, он не мог даже открыть глаза. Даже после того, как он сел на кровать, сполоснув теплой водой лицо, он все еще видел огромный пламенеющий диск солнца; все еще слышал биение его собственного сердца. Поразмыслив, он понял, что это было биение его собственного сердца, но каким-то безумным путем звуки его настолько усиливались, что напоминали удары подводных скал о стальные борта подводной лодки.
Эти звуки продолжали преследовать его, когда он открыл дверь каюты и пошел по коридору в камбуз. Было шесть часов утра, испытательная станция была заполнена глухой тишиной, первые отблески рассвета освещали пыльные лабораторные столы и упаковочные корзины, грудой сваленные под веерообразными окнами в коридоре. Несколько раз Керанс останавливался, пытаясь избавиться от эха, звучавшего в его ушах, размышляя про себя, в чем истинная причина этого странного состояния. Его подсознание быстро превращалось в пантеон, тесно заполненный охранительными фобиями и навязчивыми идеями, населявшими его перегруженную психику, как будто он воспринимал их телепатически. Рано или поздно прототипы этих страхов выйдут наружу и начнут бороться друг с другом, зверь против личности, я против них…
Вдруг он припомнил, что Беатрис Дал видела тот же сон, и взял себя в руки. Он вышел на палубу и посмотрел на противоположный берег лагуны, пытаясь решить, стоит ли брать одну из лодок, пришвартованных к базе, и отправиться к Беатрис. Испытав на собственном опыте ночной кошмар, он понял, какую храбрость и самообладание проявила Беатрис, отказываясь от малейшего сочувствия.
Однако Керанс не знал, что по каким-то причинам ему вовсе не хочется сочувствовать Беатрис, и он никогда не будет расспрашивать ее о них и никогда не предложит ей лекарств или успокоительных средств. Не будет он вдумываться в многочисленные замечания Риггса и Бодкина о кошмарах и их опасности. Он как бы заранее знал, что вскоре сам испытает эти сны, и воспримет как неизбежный элемент жизни, как представление о собственной неизбежной смерти, которое каждый человек хранит где-то в глубинах своего сознания.
Бодкин сидел за столом в камбузе; когда Керанс вошел, он безмятежно прихлебывал кофе, сваренный на плите в большой треснувший кастрюле. Он ненавязчиво, но внимательно рассматривал Керанса, пока тот усаживался в кресло, потирая лоб слегка дрожащей рукой.
— Итак, отныне вы принадлежите к тем, кто испытывает эти сны, Роберт. Вы испытали на себе миражи лагуны. У вас усталый вид. Это был глубокий сон?
Керанс коротко рассмеялся.
— Вы хотите испугать меня. Алан? Не могу сказать точно, но кажется, сон был довольно глубокий. Боже, как я хотел бы не проводить эту ночь здесь. В “Рице” у меня не было никаких кошмаров. — Он задумчиво отхлебнул горячий кофе. — Так вот о чем говорил тогда Риггс. Многие из членов отряда видят эти сны?
— Сам Риггс не видит, но больше половины остальных — да. И, конечно, Беатрис Дал. Я вижу их уже почти три месяца. По существу это все один и тот же повторяющийся сон. — Бодкин говорил медленным неторопливым голосом, мягко, в отличие от своей обычной резкой и грубоватой манеры, как если бы Керанс стал членом избранной группы, к которой принадлежал и сам Бодкин. — Вы держались очень долго, Роберт, это свидетельствует о прочности фильтров вашего сознания. Мы все уже удивлялись, когда же и вы начнете. — Он улыбнулся Керансу. — В переносном смысле, конечно. Я никогда не обсуждал эти сны с остальными. Кроме Хардмана, конечно. Бедный парень, сны полностью овладели им. — В раздумье он добавил: — Вы обратили внимание на солнечный пульс? Пластинка на проигрыватели в каюте Хардмана была с записью его собственного пульса. Я надеялся таким образом вызвать кризис. Не думайте, что я добровольно отправил его в эти джунгли.
Керанс кивнул и бросил через окно взгляд на полукруглый корпус базы, слегка покачивавшийся неподалеку. На самой верхней палубе у перил неподвижно стоял Дейли, пилот вертолета, и пристально глядел на прохладную утреннюю воду. Возможно, он тоже только что очнулся от того же коллективного сна, его глаза все еще полны видением оливково-зеленой лагуны, залитой светом огромного триасового солнца. Стоило Керансу перевести взгляд в полутьму каюты, как он вновь увидел ту же картину. В ушах его продолжали отдаваться пульсирующие звуки солнечного барабана над водой. Но теперь, пережив первый страх, он уже находил в этих звуках что-то успокаивающее, что-то ободряющее, как собственное сердцебиение. Но огромные ящеры были все же ужасны.
Он вспомнил игуан, лающих и лениво ползающих по ступеням музея. Различие между скрытым и явным содержанием сна переставало иметь значение, так же как и разница между действительностью во сне и наяву. Фантомы из сна незаметно перешли в реальность, воображаемый и истинный ландшафты теперь были неразличимы, как если бы это были Хиросима и Аушвиц, Голгофа и Гоморра.
Скептически подумав о лекарствах, он сказал Бодкину:
— Лучше дайте мне будильник Хардмана, Алан. Или напомните, чтобы я принял на ночь фенобарбитон.
— Не нужно, — коротко ответил Бодкин. — Если только не хотите, чтобы сила впечатления удвоилась. Единственное средство, которое может поставить преграду на пути видений, это остатки вашего сознательного контроля. — Он застегнул на голой, без рубашки, груди свою шерстяную куртку. — Это не был настоящий сон, Роберт, это древняя органическая память, возраст ее — миллионы лет.
Он указал на полукруг солнца, поднимающийся над зарослями хвощей и папоротников.
— Врожденный механизм, проспавший в вашей цитоплазме много миллионов лет, проснулся. Повышение уровня радиации солнца и температуры влекут нас назад, к спинному мозгу, к поясничному нерву, в древние моря, в область психологии — невроники. Это всеобщий биофизический возраст. Мы на самом деле помним эти древние болота и лагуны. После нескольких ночей эти сны не будут пугать вас, ужас от них поверхностен. Именно поэтому Риггс и получил приказ вернуться.
— Пеликозавр?.. — спросил Керанс.
Бодкин кивнул.
— Они не восприняли мой доклад серьезно, так как это было не первое сообщение.
На лестнице, ведущей к камбузу, послышались шаги. Дверь энергично распахнул полковник Риггс, гладко выбритый и позавтракавший.
Он дружелюбно махнул им дубинкой, рассматривая груду немытой посуды и двоих своих подчиненных, раскинувшихся в кресле.
— Боже, что за свинарник! Доброе утро. Нам предстоит занятный день, поэтому давайте посидим, облокотившись на стол. Я назначил отъезд на двенадцать часов завтра, поэтому к десяти утра все должно быть погружено на борт. Я не собираюсь тратить ни капли лишнего горючего, поэтому будьте аккуратны. Как вы, Роберт?
— Превосходно, — коротко, не вставая, ответил Керанс.
— Рад слышать. Выглядите вы несколько вяловато. Хорошо. Если вы хотите взять катер, чтобы привезти свои вещи из “Рица”…
Керанс слушал его автоматически, глядя на величественно поднимающееся солнце. Их теперь разделял тот бесспорный факт, что Риггс не видел сны, не ощущал их притягательную силу. Он все еще подчинялся причинности и логике, все еще жил в прежнем, потерявшем всякое значение мире, вооруженный пачкой никому не нужных инструкций, как рабочая пчела перед возвращением в улей. Через несколько минут Керанс уже совершенно игнорировал слова полковника, прислушиваясь только к непрерывному барабанному бою в ушах, полуприкрыв глаза, так чтобы можно было видеть сверкающую пятнистую поверхность лагуны.
Против него Бодкин, казалось, делал то же самое, скрестив руки на пупе. Сколько раз во время их прежних бесед он в действительности был в миллионах миль отсюда?
Когда полковник направился к выходу, Керанс последовал за ним.
— Конечно, полковник, все будет готово вовремя. Спасибо за напоминание.
Катер с полковником двинулся к лагуне, а Керанс вернулся в свое кресло. В течение нескольких минут двое мужчин смотрели друг на друга через стол; по мере того как поднималось солнце, все больше насекомых начинало жужжать по ту сторону проволочной сетки. Наконец, Керанс заговорил:
— Алан, я не уверен, что захочу уйти вместе со всеми.
Не отвечая, Бодкин извлек сигарету. Он зажег ее и принялся спокойно курить, откинувшись в кресле.
— Знаете ли вы, где мы находимся? — спросил он после паузы. — Название города?
Когда Керанс отрицательно покачал головой, Бодкин сказал:
— Это Лондон. Любопытно, что я здесь родился. Вчера я поплыл к старому зданию университета и нашел лабораторию, в которой работал мой отец. Мне было шесть лет, когда мы уехали отсюда, но я очень хорошо все помню. В нескольких сотнях ярдов отсюда был планетарий, я был в нем на одном сеансе, еще до того, как вышел из строя проектор. Большой купол планетария до сих пор заметен, он в двадцати футах под водой. Похож на огромную раковину. Интересно: когда я смотрю на купол сквозь толщу воды, мое детство мне кажется совсем близким. По правде говоря, я почти совсем забыл его — в моем возрасте и у вас будет множество других воспоминаний. Когда мы уйдем отсюда, наша жизнь станет совсем кочевой, а ведь тут единственный дом, который я когда-либо знал… — он внезапно замолчал и выглядел бесконечно уставшим.
— Продолжайте, — ровно сказал Керанс.

6. Затопленное судно

Два человека быстро двигались по палубе, беззвучно ступая мягкими подошвами по стальным плитам. Белое полуночное небо нависло над темной поверхностью лагуны, в нем, как спящие галеоны, неподвижно стояли группы кучевых облаков. Низкие звуки ночных джунглей стлались над водой; изредка бормотала обезьяна или игуаны вскрикивали в своих гнездах в полузатонувших зданиях. Мириады насекомых роились над водой, моментально исчезая, когда волны бились о скошенные борта понтона, на котором была смонтирована испытательная станция.
Один за другим Керанс освобождал швартовые, пользуясь тем, что качка время от времени ослабляла натянутые тросы. Когда станция начала медленно отодвигаться, он с беспокойством посмотрел на темный корпус базы. Постепенно стали видны лопасти большого винта вертолета, привязанного на верхней палубе базы, затем меньший хвостовой винт. Керанс выжидал, прежде чем сбросить последний трос с ржавой причальной тумбы: он дождался сигнала Бодкина с верхней палубы станции.
Натяжение троса усилилось, и Керансу потребовалось несколько минут, чтобы сбросить последнюю петлю с выступа причальной тумбы; к счастью, волна, поднявшая станцию, дала ему несколько дюймов слабины троса. Над собой он слышал нетерпеливый шепот Бодкина; они медленно направлялись в сторону лагуны, в которой был виден единственный огонек — это светилось окно Беатрис. Наконец Керансу удалось сбросить последний конец — он снял его с тумбы и опустил в темную воду в трех футах под собой. Некоторое время он следил, как трос, разрезая воду, уходит к базе.
Освободившись от дополнительной тяжести — к тому же вертолет, укрепленный не на середине палубы, отягощал один из концов базы — огромный корпус отклонился от вертикали почти на пять градусов, затем постепенно вновь обрел равновесие. В одной из кают загорелся свет, но через несколько мгновений погас. Керанс схватил багор, лежавший рядом с ним на палубе, и принялся осторожно отталкиваться. Интервал между базой и станцией постепенно увеличивался, вначале он составлял двадцать ярдов, потом пятьдесят. Низкая завеса тумана стояла над лагуной, вскоре они уже с трудом различали место своей прежней стоянки.
Удерживая станцию в стороне от стоявших на берегу зданий, они вскоре покрыли двести ярдов. Станция раздвигала своим корпусом растительность, ветви папоротников прорывались в окна. Вскоре они остановились в небольшом заливе площадью около ста квадратных футов.
Керанс перегнулся через перила, гладя сквозь темную воду на маленький кинотеатр в двадцати футах под поверхностью воды, на плоской крыше кинотеатра не было ни выходов лифта, ни пожарных кранов. Помахав Бодкину, по-прежнему стоявшему на верхней палубе, Керанс пошел в лабораторию, мимо сосудов с образцами и раковин для воды он спустился вниз, к понтону.
В основании понтона был лишь один запорный кран, и когда Керанс с трудом отвернул его, мощная струя холодной пенящейся воды хлынула к его ногам. К тому времени, когда он поднялся в лабораторию, чтобы в последний раз осмотреть ее, вода уже достигла уровня лодыжек Керанса и разливалась среди лабораторных столов и раковин. Керанс открыл клетку и выпустил в окно обезьянку с хвостом, поросшим густой шерстью. Станция, как лифт, медленно опускалась. Керанс, погружаясь в воду по пояс, добрался до сходного трапа и поднялся на верхнюю палубу, где Бодкин возбужденно смотрел на окна ближайшего здания, медленно вырисовывавшегося в тумане.
Спуск прекратился, когда верхняя палубы станции находилась в трех футах над водой, ее плоское дно легло на крышу кинотеатра, с борта было удобно перебираться в здание. Слышно было, как внизу, под водой, булькает воздух, вырываясь из реторт и других сосудов, пенная струя поднималась из затонувшего окна лаборатории, там стоял стол с какими-то реактивами.
Керанс следил, как пятна цвета индиго рассеиваются в воде, и думал о большом полукруге таблиц и схем, скрывшихся под водой в лаборатории. В них были записаны результаты многолетних наблюдений за изменениями животного и растительного мира; уничтожение этих записей символизировало ту неопределенность, в которую они погружались с Бодкиным. Они вступали в новую фазу существования, и для руководства у них было только несколько кустарным образом выработанных правил.
Керанс достал из пишущей машинки в своей каюте лист бумаги и крепко приколол к двери камбуза. Бодкин добавил к этому посланию свою подпись, затем они вдвоем вновь вышли на палубу и спустили на воду катамаран Керанса.
Медленно гребя, они обогнули корпус станции, скользя по темной воде, вскоре исчезли в черных тенях, скрывавших берега лагуны.
Порывы ветра от винта морщили воду в плавательном бассейне, чуть не срывали навес, вертолет нырял и поднимался, как бы отыскивая место для посадки. Керанс с улыбкой следил за ним сквозь пластмассовые стекла гостиной, убежденный, что груда пустых бочек от горючего, нагроможденная им и Бодкиным на крыше, убедит пилота не приземляться. Одна или две бочки скатились с крыши во дворик и с плеском упали в воду, вертолет отлетел и приблизился вновь более осторожно.
Пилот, сержант Дейли, развернул фюзеляж таким образом, что люк вертолета оказался против окна гостиной, в люке показалась фигура Риггса, он был без фуражки, двое солдат удерживали его за руки, не давая вывалиться. Риггс что-то кричал в электрический мегафон.
Беатрис Дал подбежала к Керансу со своего наблюдательного пункта в дальнем конце гостиной, прикрывая уши от рева вертолета.
— Роберт, он старается что-то сказать нам.
Керанс кивнул, но голос полковника совершенно заглушался шумом вертолета. Риггс кончил, вертолет поднялся и полетел над лагуной, унеся с собой шум и вибрацию.
Керанс обнял Беатрис за плечи, ощутив под пальцами ее гладкую кожу.
— Что ж, я догадываюсь, что он хотел нам сказать.
Они вышли во дворик и помахали Бодкину, который вышел из лифта и принялся укреплять груду бочек. Под ними, на противоположном краю лагуны, из воды выступала верхняя палуба затопленной испытательной станции, вокруг которой кружились в водовороте сотни блокнотных листов. Стоя у перил, Керанс указал на желтый корпус базы, пришвартованный к отелю “Риц” в дальнем углу третьей лагуны.
После напрасной попытки поднять затонувшую станцию, Риггс, как и планировалось, отплыл в двенадцать, послав катер к дому Беатрис, где, по его предположению, находились оба биолога. Обнаружив, что лифт не действует, его люди не смогли поднять на двадцать этажей, где на каждой лестничной площадке было множество гнезд игуан. Тогда Риггс попытался добраться до них на вертолете.
— Слава богу, он уходит, — сказала Беатрис. — Почему-то он всегда раздражал меня.
— Вы показывали это очень явно. Удивляюсь, как он вообще не приказал стрелять.
— Но, дорогой мой, он на самом деле несносен. Этот всегда гладко выбритый подбородок, это ежедневное переодевание к ужину — абсолютная неспособность приспосабливаться к обстановке.
— Риггс вполне нормален, — спокойно ответил Керанс. — Он жил так, как привык. — Теперь, когда Риггс уходил, Керанс понял, как много держалось на жизнерадостности и выдержке полковника. Без него моральное состояние отряда быстро упало бы. Это напомнило Керансу, что теперь ему самому придется заботиться о расположении духа своего маленького трио. Очевидно, лидером придется быть ему: Бодкин слишком стар, Беатрис занята собой.
Керанс взглянул на часы с термометром, прикрепленные к запястью. Уже три тридцать, но температура все еще около ста десяти градусов, солнце, как кулак, бьет по коже. Они присоединились к Бодкину и вместе с ним пошли в гостиную.
Резюмируя итоги совещания, прерванного прилетом вертолета, Керанс сказал:
— В резервуаре на крыше у вас около тысячи галлонов, Беа, этого достаточно на три месяца, или, скажем, на два, так как мы ожидаем, что температура повысится, и я рекомендую вам закрыть остальные комнаты и жить здесь. Она находится с северной стороны дворика, а надстройка на крыше защитит вас от ливней, которые начнутся вскоре. Десять к одному, что они сломают ставни и воздушные завесы в спальне. Как насчет еды, Алан? Насколько хватит запасов в холодильнике?
Бодкин повернул лицо к нему с видом отвращения.
— Если не считать деликатесов, типа змеиных языков, там находится главным образом первоклассное пиво. Если вы действительно захотите напиться этими запасами, их хватит на шесть месяцев. Но я предпочитаю игуан.
— Несомненно, игуаны предпочтут вас. Ну что ж, дела не так плохи. Алан сможет жить на станции, пока уровень воды не поднимется, я по-прежнему буду в отеле “Риц”. Что еще?
Беатрис встала и направилась к бару.
— Да, дорогой. Кончайте. Вы начали говорить, как Риггс. Военные манеры вам не идут.
Керанс шутливо отдал ей честь и отправился в противоположный конец комнаты, к пейзажу Эрнста, а Бодкин в это время глядел через окно на джунгли. Все более и более эти два пейзажа становились неотличимы друг от друга, а в мозгу у каждого был и третий — из ночного кошмара. Они никогда не обсуждали свои сны — этот призрачный общий мир, в котором они двигались, как приведения с картин Дельво.
Беатрис уселась на диван спиной к нему, и Керанс вдруг отчетливо осознал, что нынешнее единство их маленькой группы продержится недолго. Беатрис была права: военные манеры ему не шли, он был слишком пассивной и погруженной в себя личностью. Более важно, однако, что они вступали в новую жизнь, где прежние привязанности и обязательства не имели никакого смысла. Узы между ними будут слабеть, и первое свидетельство этого — решение жить порознь. Хотя Керанс нуждался в Беатрис, тем не менее ее личность мешала ему ощущать свою полную свободу. Каждый из них пойдет отныне по джунглям времени своим путем. Хотя они и будут видеться время от времени в лагунах или на испытательной станции, подлинные встречи возможны теперь лишь во сне.

7. Карнавал аллигаторов

Разорванная страшным шумом, разлетелась тишина раннего утра, и тяжелый рев послышался за окнами отеля. С усилием Керанс извлек свое вялое тело из постели, спотыкаясь о груду книг, разбросанных по полу. Он успел отбросить проволочную дверь балкона, чтобы увидеть большой белый гидроплан, с большой скоростью скользивший посередине лагуны. Две его плоскости, рассекая воду, оставляли длинные полосы пены. Когда тяжелая волна ударила в стену отеля, сбрасывая колонии водяных пауков и обеспокоив летучих мышей, гнездящихся в гниющих обломках, Керанс успел заметить в кабине гидроплана высокого широкоплечего человека, одетого в белый шлем и короткую куртку. Человек наклонился над приборным щитом.
Он вел гидроплан с небрежным щегольством, включив две мощные турбины в тот момент, когда самолет, казалось, ударит в берег. Самолет отвернул в брызгах, пене и радуге. Человек продолжал вести его с небрежным видом, ноги его были гибкими и расслабленными, он напоминал возницу, управляющего движением горячей тройки.
Прячась за зарослями тростника, которые покрывали весь балкон — многочисленные попытки уничтожить эти заросли ни к чему не привели, — Керанс, незамеченный, наблюдал за пришельцем. Когда самолет делал очередной поворот, Керанс заметил щегольской профиль, яркие глаза и зубы этого человека и выражение веселого победителя на его лице.
Серебряные круги патронташа блестели на его поясе, и когда он достиг дальнего конца лагуны, послышалась серия взрывов. Сигнальные ракеты, как маленькие парашюты, выстроились в ряд в воздухе.
Взревев турбинами, гидроплан вновь свернул и скрылся в проходе, ведущем в следующую лагуну, срезая по пути зеленую листву. Керанс ухватился за балконные перила и смотрел, как постепенно успокаивается взволнованная вода. Деревья на берегу все еще продолжали гнуться и трепетать под ударами воздушной струи. Тонкая полоса красной дымки тянулась на север, постепенно исчезая по мере того, как затихал шум моторов гидроплана. Внезапное вторжение шума и движения, появление незнакомца в белом костюме привели Керанса в замешательство, грубо выведя его из обычного состояния усталости и апатии.
В течение шести недель, что прошли после ухода Риггса, он жил один в своих комнатах под крышей отеля, все более и более погружаясь в безмолвную жизнь джунглей. Продолжающееся повышение температуры — термометр на балконе в полдень показывал сто тридцать градусов — и уменьшение влажности делали невозможным покинуть отель после десяти утра: лагуны и джунгли были полны огня до четырех часов вечера, а к этому времени он обычно так уставал, что с трудом добирался до постели.
Весь день он сидел за закрытыми окнами отеля, слушая из своей полутьмы, как потрескивает расширяющаяся от жары проволочная сетка. Большинство окружающих зданий лагуны уже исчезли за разрастающейся растительностью; огромные клубки мха, заросли тростника закрыли белые прямоугольники фасадов, затенив гнезда игуан в окнах.
За лагунами бесконечные груды ила начали превращаться в огромную сверкающую отмель, тут и там возвышающуюся над береговой линией, как огромная груда породы у заброшенной шахты. Свет бил по мозгу Керанса, увлекая его в глубины подсознания, где реальность времени и пространства переставала существовать. Руководимый своими снами, он спускался в глубины прошлого; каждый раз лагуна представала во сне в ином обрамлении, и каждый ландшафт, как говорил доктор Бодкин, представлял другую геологическую эпоху. Иногда круг воды был ярким и дрожащим, иногда стоячим и темным, берег иногда становился глинистым и блестел, как спина гигантского ящера. Но потом мягкие берега вновь начинали маняще блестеть, небо становилось мягким и прозрачным, пустота длинных песчаных мелей абсолютной и полной, наполняя его утонченной и мягкой болью.
Он стремился к этим спускам в безбрежное прошлое, так как мир вокруг него все более становился чуждым и невыносимым.
Иногда он делал небрежные записи в своем ботаническом дневнике о новых растительных формах; на протяжении первых недель несколько раз навещал доктора Бодкина и Беатрис Дал. Но оба они были совершенно поглощены собственными погружениями в прошлое. Бодкин был погружен в постоянную мечтательность и задумчивость, блуждая без цели по узким протокам в поисках мира своего детства, Керанс видел, как он сидит на корме своей лодки и рассеянно смотрит на окружающие здания. Он смотрел сквозь Керанса и никак не откликался на его зов.
Что же касается Беатрис, то, несмотря на внешнюю отчужденность, между ними оставался не выраженный словами, подразумеваемый союз, основанный на предчувствиях об уготованной им символической роли в будущем.
Множество сигнальных разрывов появилось над лагуной, где находилась испытательная станция и дом Беатрис, и Керанс прикрыл глаза, защищаясь от яркого света усеявшего небо световых пятен. Через несколько секунд за илистыми отмелями к югу показались ответные сигнальные разрывы, и послышались глухие раскаты, вскоре смолкнувшие.
Итак, незнакомец, прилетевший на гидроплане, был не один. При мысли о неизбежном вторжении Керанс взял себя в руки. Расстояние между сериями ответных разрывов было слишком велико и свидетельствовало о наличии нескольких групп, а также о том, что гидроплан был всего лишь разведчиком.
Плотно прикрыв за собой проволочную дверь, Керанс прошел в комнату, сняв со спинки стула куртку. Вопреки своим привычкам, он прошел в ванную и остановился перед зеркалом, критически осматривая недельную щетину. Волосы его были белыми и отливали перламутром, и это вместе с бронзовым загаром и погруженными в себя глазами придавало ему внешность бродяги, живущего на тихоокеанских островах ловлей жемчуга и случайным заработком. Из разбитого дистиллятора, установленного на крыше, натекло полное ведро мутной воды, он зачерпнул немного этой воды и сполоснул лицо, что также нарушало его установившиеся привычки.
При помощи багра разогнав несколько игуан, устроившихся на причале, он спустил в воду катамаран и медленно поплыл. Под катамараном проплывали груды зарослей, по поверхности воды скользили жуки и водяные пауки. Было несколько минут восьмого, температура около восьмидесяти градусов, сравнительно прохладно и приятно, воздух чист от облаков москитов, которых позже выгонит из гнезд жара.
Когда он плыл по протоку длиной в сто ярдов, ведущему в южную лагуну, над его головой возникло еще множество сигнальных разрывов: слышалось гудение гидроплана, носившегося туда и сюда по лагунам, иногда на мгновение мелькала фигура человека в белом, склонившегося над контрольной доской. Керанс ввел катамаран в лагуну и поплыл спокойно среди свисающих листьев папоротника, следя за водяными змеями, сброшенными со своих мест набегающей волной.
В двадцати пяти ярдах от берега он поставил катамаран на якорь среди свешивавшихся с крыши полузатонувшего здания хвощей, взобрался по бетонному склону к пожарной лестнице и по ней поднялся на плоскую крышу, возвышавшуюся над волной на пять этажей. Там он лег за низким фронтоном и посмотрел в сторону стоявшего недалеко дома Беатрис.
Гидроплан шумно кружил у маленького залива на противоположной стороне лагуны, летчик направлял его туда и сюда, как всадник горячую лошадь. Взлетело еще несколько сигнальных ракет, некоторые — в четверти мили от Керанса. Следя за самолетом, Керанс услышал низкий, но мощный рев — крик животного, но не игуаны Рев приближался, смешиваясь с шумом моторов, сопровождаемый треском ломаемых растений. Вдоль всего пути самолета в воду падали папоротники и хвощи, их ветви свешивались вниз, как спущенные знамена. Казалось, все джунгли разрываются надвое. Полчища летучих мышей взмывали в воздух и в панике носились над лагуной. Их зловещие крики заглушались ревущими турбинами гидроплана и разрывами сигнальных ракет.
Внезапно вода в горле узкого залива поднялась на несколько футов в воздух; казалось, что-то прорвало затор из бревен и, разрывая береговую растительность, хлынуло в лагуну. Из залива рванулась миниатюрная Ниагара пенящейся воды, на гребне ее появилось несколько моторных лодок, подобных катеру Риггса. На их черных корпусах были нарисованы огромные глаза и зубы дракона. На каждой лодке находилось с дюжину смуглых людей в белых шортах и фуфайках. Лодки понеслись к центру лагуны, с их палубы в общей сумятице поднимались к небу последние сигнальные ракеты.
Полуоглушенный шумом, Керанс смотрел вниз на множество длинных коричневых тел, плывущих в кипящей воде. Массивные хвосты животных взбивали пену. Таких огромных аллигаторов он никогда не видел, некоторые из них достигали двадцати пяти футов в длину. Прокладывая себе путь в чистую воду, они яростно теснили друг друга, собираясь полчищами вокруг теперь неподвижного гидроплана. Человек в белом костюме стоял у открытого люка, сложив руки на поясе и возбужденно глядя на стаю рептилий. Он лениво махнул экипажам трех катеров, затем жестом указал на лагуну, как бы приказывая встать тут на якорь.
Когда по приказу лейтенанта-негра моторы катеров вновь были выключены, и катера поплыли к берегу, человек в самолете осмотрел критическим взглядом окружающие здания, на его строгом лице появилась самодовольная улыбка. Аллигаторы, как стая собак, собрались вокруг своего хозяина, в воздухе с криками реяла стая птиц — ржанок и кроншнепов, — сопровождающих крокодилов. Все больше и больше аллигаторов присоединялось к стае, плывя плечо к плечу в белой пенистой спирали, пока их не собралось не менее двух тысяч — огромная стая, настоящее воплощенное зло.
С криком, от которого из воды высунулось две тысячи крокодильих морд, пилот вновь склонился к приборам. Пропеллеры ожили и подняли гидроплан над водой. Рассекая огромными плоскостями оказавшихся на пути крокодилов, самолет направился в соседнюю лагуну, огромная масса аллигаторов вздымалась ему вслед. Несколько крокодилов отделились от стаи и парами плавали вдоль берегов, шаря в окнах затопленных зданий и прогоняя занявших свои посты игуан. Другие крокодилы вкарабкивались на едва выступающие из воды крыши. В центре лагуны вода продолжала кипеть, изредка там мелькало белое брюхо крокодила, убитого гидропланом.
Когда армада рептилий углубилась в узкий пролив, Керанс спустился по пожарной лестнице и направился по бетонному пандусу к своему катамарану. Прежде чем он достиг его, тяжелая волна, поднятая гидропланом, подхватила катамаран, сорвала его с якоря и бросила вперед, в массу теснящихся аллигаторов. Через несколько секунд он был сжат боками аллигаторов, старающихся пробраться в узкий залив, и разорван на куски их мощными челюстями.
Огромный кайман, прятавшийся в зарослях хвощей, заметил погруженного по пояс в воду Керанса, и не спуская с него немигающих глаз, направился к нему. Его чешуйчатая спина и гребень на хвосте извивались в воде. Керанс быстро отступил по пандусу, окунаясь по плечи, достиг пожарной лестницы прежде чем кайман достиг мелкого места и побежал на своих коротких лапах.
Отдуваясь, Керанс облокотился на перила, глядя вниз в холодные глаза, которые бесстрастно смотрели на него.
— Ты хорошая сторожевая собака, — сказал он, вытащил шатающийся кирпич и обеими руками швырнул его в морду крокодила. Он улыбнулся, когда крокодил взвыл и отступил, раздраженно кусая хвощи и обломки катамарана.
Через полчаса, выиграв несколько дуэлей с отступавшими игуанами, Керанс преодолел двести ярдов по берегу и достиг дома Беатрис. Когда он вышел из лифта, Беатрис встретила его в широко раскрытыми в тревоге глазами.
— Роберт, что случилось? — она положила руки ему на плечи и прижалась головой к его влажной куртке. — Вы видели аллигаторов? Их здесь тысячи!
— Видел их? Меня чуть не съел один у ваших дверей. — Керанс высвободился и торопливо подошел к окну. Гидроплан теперь вошел в центральную лагуну и на большой скорости кружил в ее центре, в его кильватере следовала стая аллигаторов. Множество их собралось вокруг испытательной станции, взбивая своими хвостами пену. Тридцать или сорок крокодилов остались в нижней лагуне и небольшими патрулями плавали по ней, огрызаясь на игуан.
— Эти чертовы звери, должно быть, их охрана, — решил Керанс. — Как стая сторожевых тарантулов. Ничего не может быть лучше.
Беатрис стояла рядом с ним, нервно трогая пальцами высокий воротник желто-зеленой шелковой блузки, которую она надела поверх черного купальника. Хотя помещение постепенно приобретало заброшенный и ветхий вид, Беатрис продолжала заботиться о своей внешности. Несколько раз Керанс заставал ее сидящей перед зеркалом во дворике или в спальне на кровати: она автоматически разглаживала мелкие морщины на лице, как слепой художник ощупывает свою картину, опасаясь, что он может забыть, что нарисовано на ней. Волосы Беатрис всегда были безукоризненно причесаны, краска на веках и губах постоянно возобновлялась, но отвлеченный, погруженный в себя взгляд делал ее похожей на прекрасный восковой манекен. Наконец, однако, она почувствовала возбуждение.
— Но кто они, Роберт? Этот человек в самолете пугает меня. Я хотела бы, чтобы полковник Риггс был здесь.
— Теперь он в тысячах миль отсюда, если вообще не в Берд. Не волнуйтесь, Беа. Они выглядят как пираты, но у нас тут нечем поживиться.
Большой трехпалубный колесный пароход входил в лагуну и медленно приближался к трем катерам, причаленным в нескольких стах ярдах от того места, где была стоянка базы Риггса. Он был набит грузом, палубы покрывали горы укутанных в парусину механизмов, так что на борту с трудом можно было найти свободное место.
Керанс решил, что это корабль-склад и что на нем сосредоточена добыча группы. Подобно большинству других пиратских групп, эта, должно быть, тоже охотилась главным образом за механизмами, типа электрических генераторов, оставленных правительственными отрядами. Номинально за такое похищение полагалось суровое наказание, но фактически власти были слишком слабы, чтобы пытаться навести порядок в оставленных поддерживающими отрядами местах.
— Смотрите!
Беатрис схватила Керанса за локоть. Она указывала вниз, на испытательную станцию, на крыше которой стоял беспорядочно одетый, заросший многодневной щетиной доктор Бодкин и махал руками, привлекая внимание людей на корабле. Один из них, негр с голой грудью, в белых брюках и белой форменной фуражке, что-то крикнул в ответ.
Керанс пожал плечами.
— Алан поступает правильно. Прячась, мы ничего не выиграем. Наоборот, если мы им поможем, они скорее оставят нас одних.
Беатрис колебалась, но Керанс взял ее за руку. Гидроплан, теперь освободившийся от свиты, возвращался в облаке пены.
— Идем, если мы успеем спуститься к причалу, он захватит нас на борт.

8. Человек с невинной улыбкой

Красивое мрачное лицо Стренгмена было окрашено смесью подозрительности и презрения. Он сидел откинувшись под навесом на палубе парохода. Теперь он был одет в жесткий белый костюм, гладкая шелковая поверхность которого отражала позолоту кресла с высокой спинкой эпохи Возрождения, заимствованного из какой-нибудь венецианской или флорентийской лагуны. Кресло подчеркивало магический ореол своего хозяина.
— Ваши мотивы кажутся мне слишком сложными, доктор, — заметил он, обращаясь к Керансу. — Впрочем, возможно, и вы сами не отдаете себе отчет в истинных мотивах. Назовем это тотальным синдромом безделья и покончим на этом.
Он щелкнул пальцами. Подошел стюард, стоявший невдалеке; Стренгмен выбрал с подноса маслину.
Беатрис, Керанс и Бодкин сидели полукругом в маленьких креслах, попеременно впадая то в жар, то в холод, так как портативный кондиционер все время менял радиус своего действия. Было уже полпервого. Лагуна за бортом превратилась в сплошной костер, яркий свет скрыл все здания, возвышавшиеся на ближайшем берегу. Джунгли неподвижно застыли в невыносимой жаре, аллигаторы попрятались в клочки тени, которые они сумели отыскать.
Несмотря на жару, несколько людей Стренгмена на борту одного из катеров работали с ленцой, разгружая какой-то тяжелый груз под руководством огромного горбатого негра в зеленых шерстяных шортах. Огромная гротескная пародия на человека, этот негр время от времени поправлял повязку на глазу и непрерывно выкрикивал команды, смешивая слова благодарности и проклятий, летевшие над горячим воздухом.
— Скажите, доктор, — продолжал настаивать Стренгмен, очевидно, неудовлетворенный ответом Керанса, — когда вы все же предполагаете покинуть лагуну?
Керанс колебался, не решаясь назвать определенную дату. После того, как они целый час прождали, пока Стренгмен переоденется, им разрешили поздороваться с ним и объяснить, почему они остались в лагуне после ухода поддерживающего отряда. Однако Стренгмен, по-видимому, не принял их объяснение всерьез, перейдя от удивления их наивностью к подозрительности.
Керанс внимательно следил за ним, не желая пропустить даже малейшей фальшивой ноты. Кем бы он ни был на самом деле, Стренгмен не был заурядным грабителем. Странное угрожающее впечатление производил этот корабль, его экипаж и его хозяин. Стренгмен с его белым улыбающимся лицом, черты которого становились еще более резкими и зловещими, когда он улыбался, казался Керансу особенно опасным.
— Мы в сущности и не обсуждали эту возможность, — сказал Керанс. — Я думаю, мы все надеялись остаться здесь неопределенно долго. Правда, у нас не очень велики запасы продовольствия и горючего.
— Но, мой дорогой, — возразил Стренгмен, — температура скоро достигнет двухсот градусов. Вся планета скоро вернется в мезозойской период.
— Совершенно верно, — прервал его доктор Бодкин, внезапно очнувшись от погруженности в свой внутренний мир. И поскольку мы часть планеты, мы тоже возвращаемся в прошлое. Здесь наша зона перехода, тут мы вновь осваиваем свое биологическое прошлое. Поэтому мы и решили остаться здесь. Никаких тайных причин этого поступка нет, Стренгмен.
— Конечно, нет, доктор, я вполне доверяю вашей искренности. — Выражение лица Стренгмена непрерывно менялось, он становился то раздраженным, то дружелюбным, то скучающим, то погруженным в себя. Он прислушался к шипению воздушного насоса на палубе, — потом спросил:
— Доктор Бодкин, ребенком вы жили в Лондоне? У вас должно быть много сентиментальных воспоминаний о дворцах и музеях. Или вас интересуют лишь воспоминания доутробного периода?
Керанс взглянул на него, пораженной легкостью, с которой Стренгмен перенял жаргон Бодкина. Он заметил, что Стренгмен не только ждет ответа Бодкина, но одновременно следит за Беатрис и ним самим.
Но Бодкин сделал неопределенный жест:
— Нет, боюсь, что я ничего не помню. Ближайшее прошлое не интересует меня.
— Жаль, — лукаво ответил Стренгмен. — Вся ваша беда, значит, заключается в том, что вы живете где-то за тридцать миллионов лет отсюда. Вы утратили всякий интерес к жизни Я же очарован недавним прошлым. Сокровища триасовой эры для меня ничто по сравнению с драгоценностями, оставленными вторым тысячелетием нашей эры.
Он оперся на локоть и улыбнулся Беатрис, сидевшей со сложенными на обнаженных коленях руками с выражением мыши, следящей за сытым котом.
— А как насчет вас, мисс Дал? Вы выглядите несколько меланхолично. Может быть, легковременное недомогание? Или и вас тревожат изгибы хроноклазма? — он хихикнул, радуясь своему замечанию, а Беатрис спокойно ответила:
— Мы обычно очень устаем здесь, мистер Стренгмен. К тому же мне не понравились ваши аллигаторы.
— Они вас не тронут. — Стренгмен склонился вперед и осмотрел все трио. — Все это очень странно. — Через плечо он бросил короткую команду стюарду, затем вновь нахмурился. Керанс вдруг понял, что кожа на его лице и руках была ненормально бела, она была совершенно лишена пигментации. Густой загар Керанса, так же как у Беатрис и Бодкина, делал их почти неотличимыми от негритянского экипажа, вообще под жарким солнцем исчезало всякое различие между мулатами и квартеронами. Стренгмен один сохранял поразительную бледность, и этот эффект еще усиливался его белым костюмом.
Появился гологрудый негр в форменной фуражке. По его мощным мускулам струйкой стекал пот. Он был выше шести футов ростом, но необъятная ширина плеч делала его приземистым и коренастым. Обращение его с Стренгменом было почтительным, и Керанс удивился, каким образом удается поддерживать Стренгмену дисциплину экипажа, тем более, что он говорил со своими людьми резким и черствым тоном.
Стренгмен кратко представил негра.
— Это Адмирал, мой помощник. Если я понадоблюсь вам, и меня в это время не будет, обращайтесь к нему. — Он встал и спустился с помоста на котором стояло его кресло. — Прежде чем вы уйдете, позвольте показать вам мой корабль сокровищ. — Он галантно протянул руку Беатрис, та робко приняла ее, глаза Стренгмена жадно сверкнули.
Когда-то, как решил Керанс, этот пароход использовался как игорный притон, пришвартованный где-нибудь вблизи Мессины, или Бейрута, или в устье какой-нибудь тропической реки, под более мягкими и терпимыми небесами. Когда они покидали палубу, взвод людей Стренгмена укреплял старинную разукрашенную лестницу, ее перила были покрыты шелушащейся позолотой, а над ступеньками был установлен навес из белых досок, украшенный кистями и драпри, скрипевший на своих блоках, как древний фуникулер. Внутренние помещения корабля были убраны в той же стилизованной манере барокко. Бар, теперь темный и закрытый, расположенный в дальнем конце палубы, напоминал деревянные замки, которые устанавливались на корме галеонов, обнаженные позолоченные кариатиды поддерживали его портик. Колонны и арки из фальшивого мрамора вели вверх, к частным номерам и обеденным залам, а центр широкого зала напоминал пародию на Версаль — множество пыльных купидонов и канделябров, грязная медь была покрыта плесенью и ярью.
Однако колеса рулетки и столики для шмен-де-фер были убраны, а выщербленный паркет пола уставлен множеством ящиков и больших упаковочных корзин, нагроможденных почти до потолка, так что лишь узкая полоска света проникала через верхнюю часть затянутых проволокой окон. Все было хорошо упаковано и увязано, но на одном столике красного дерева, стоявшем в углу, Керанс заметил коллекцию бронзовых и мраморных фигур и торсов, фрагментов статуй, ждавших упаковки.
На нижней ступеньке лестницы Стренгмен задержался, стирая подтек темперы с фрески.
— К сожалению, все здесь постепенно разрушается. У вас в “Рице” много лучше, доктор. Я одобряю ваш вкус.
Керанс пожал плечами.
— Сейчас все разрушается.
Он подождал, пока Стренгмен откроет дверь, и они вошли в помещение главного склада, большую душную комнату, уставленную деревянными ящиками. Пол этой комнаты был усыпан опилками. Здесь кондиционер не работал, но сопровождавшие их Адмирал и другие матросы попеременно направляли на них струю ледяного воздуха из шланга, подключенного к вентилям в стене. Стренгмен щелкнул пальцами, и Адмирал быстро убрал покрывало в части груза.
В тусклом свете Керанс с трудом разглядел очертания большого богато украшенного церковного образа в дальнем конце комнаты, снабженного искусно сделанным орнаментом из завитков и покрытого неоклассическим просцениумом с канделябрами в виде дельфинов. По своим размерам просцениум вполне мог покрывать небольшой дом. Рядом с ним стоял с десяток статуй, большей частью эпохи Возрождения, покрытых обрывками толстой позолоты. За ними виднелось несколько меньших икон и триптихов, целая кафедра проповедника, выложенная золотом, три большие конные статуи (в гриве коней все еще были видны запутавшиеся водоросли), несколько больших соборных дверей, отделанных золотом и серебром, и большой расположенный ярусами фонтан. Металлические полки по стенам комнаты были уставлены многочисленными меньшими по размеру предметами и безделушками: урнами для голосования, кубками, щитами, подносами, письменными приборами и прочим хламом.
Все еще держа Беатрис за руку, Стренгмен жестикулировал, говоря ей что-то. Керанс слышал “Сикстинская капелла” и “гробница Медичи”, но Бодкин пробормотал:
— С эстетической точки зрения, все это хлам, а держит его из-за золота. Но и золота здесь не так уж много. К чему ему все это?
Керанс кивнул, следя за Стренгменом и Беатрис. Внезапно он вспомнил картину Дельво, с одетыми в смокинги скелетами. Мелово-белое лицо Стренгмена напоминало череп, а в его самодовольстве было что-то от скелета. Без особой внешней причины Керанс почувствовал отвращение к Стренгмену.
— Что вы думаете об этом, Керанс? — Стренгмен дошел до конца комнаты и сделал знак Адмиралу вновь накрыть выставку покрывалом. — Впечатляет, доктор?
Керанс взглянул на его жадно горящие при виде добычи глаза.
— Они похожи на кости, — спокойно сказал он.
Возмущенный, Стренгмен покачал головой.
— Кости? О чем это вы говорите? Керанс, вы сошли с ума! Кости!
Но тут Адмирал подхватил последнее слово, вначале повторив его про себя, как бы пробуя на вкус, потом снова и снова все громче и быстрее, как бы в нервном припадке, его широкое лицо исказилось от хохота. Остальные моряки присоединились к нему и начали повторять, извиваясь от хохота, как в конвульсиях:
— Кости! Да, черт возьми, кости, черт возьми, кости, черт возьми кости, черт…
Стренгмен с гневом смотрел на них, мышцы у него на лице дергались. Испытывая отвращение к этому проявлению грубости и дурного характера, Керанс повернулся и направился к выходу. Раздраженный Стренгмен последовал за ним. Прижав ладонь к спине Керанса, он сильно толкнул его вперед.
Через пять минут, когда они отплыли на одном из катеров, Адмирал и с полдюжины остальных членов экипажа повисли на перилах, все еще извиваясь от смеха. Стренгмен взял себя в руки; в своем белом костюме он стоял в стороне, иронически посмеиваясь.

9. Бассейн смерти

В течение двух недель южная часть горизонта все более затенялась дождевыми тучами. Керанс часто виделся с Стренгменом, Тот обычно на большой скорости носился на своем гидроплане по лагунам, одетый в белый костюм, комбинезон и шлем, и следил за работой своих отрядов. В каждой из трех лагун действовал отряд из шести человек, водолазы методично обследовали затонувшие здания.
Временами привычные звуки насосов прерывались ружейными выстрелами: это стреляли в крокодилов, слишком близко подбиравшихся к водолазам.
Отсиживаясь в полутьме своих комнат в отеле, Керанс был далеко от лагун, предоставляя Стренгмену искать свою добычу, сколько тому вздумается. Все чаще и чаще сны вторгались в его жизнь, его бодрствующий мозг все более высыхал и уменьшался. Реальное время, в котором существовал Стренгмен и его люди, казалось прозрачным по сравнению с миром снов. Вновь и вновь, когда к нему обращался Стренгмен, он вынужден был обращать внимание на этот незначительный реальный мир, но его мозг продолжал блуждать далеко.
Любопытно, что после начальных приступов раздражения Стренгмен начал проявлять необъяснимую благожелательность к Керансу. Спокойный нестандартный ум биолога представлял отличную цель для юмора Стренгмена. Иногда он передразнивал Керанса, серьезно беря его за руку во время одной из бесед и говоря благочестивым тоном: “Знаете, Керанс, покинув море два миллиона лет назад, вы можете при переходе получить серьезную травму, скрытую от всех…”
В другой раз он послал двух своих людей на лодке через лагуну; на самом высоком здании на противоположной стороне лагуны буквами размером в тридцать футов они написали: “ЗОНА ПЕРЕХОДА ВО ВРЕМЕНИ”.
Керанс добродушно переносил это подшучивание, а когда из-за отсутствия успеха в действиях ныряльщиков оно становилось злым, попросту игнорировал его. Погружаясь в прошлое, он терпеливо ждал прихода дождей.
Несколько дней спустя Керанс впервые осознал истинную причину своей боязни Стренгмена. Произошло это на организованном Стренгменом приеме.
Внешне, как объявил об этом Стренгмен, прием был организован для того, чтобы собрать вместе троих отшельников. В своей бесцеремонной манере Стренгмен начал осаждать Беатрис, умышленно используя Керанса как средство, с помощью которого легче проникать в ее помещение. Когда он обнаружил, что члены трио редко видятся друг с другом, он избрал другой подход, решив подкупить Керанса и Бодкина своей обильной кухней и винным погребом. Беатрис, однако, постоянно отвергала эти приглашения на ленчи и полуночные завтраки — Стренгмен и его свита из аллигаторов и одноглазых мулатов по-прежнему пугали ее, и приемы, как правило, откладывались.
Однако истинная причина организуемого празднества была более практичной. Несколько раз Стренгмен замечал, как Бодкин медленно гребет по протокам в районе бывшего университета. Вскоре за стариком начал тайком следовать один из катеров, возглавляемый Адмиралом или другим помощником Стренгмена — Великим Цезарем, разрисованный драконьими глазами и замаскированный листьями папоротника, как карнавальная лодка. Стренгмен считал, что Бодкин разыскивает спрятанные когда-то сокровища. Главные его подозрения сосредоточились в конце концов на затонувшем здании планетария, доступ к которому был сравнительно легким. Стренгмен поставил постоянную охрану в этом небольшом озере, в двухстах ярдах к югу от центральной лагуны, но когда однажды Бодкин появился ночью в ластах и акваланге, Стренгмен потерял терпение и решил опередить его.
— Мы захватим вас завтра в семь утра, — сказал он Керансу. — Шампанское и холодные закуски. Мы определенно найдем завтра то, что запрятал Бодкин.
— Могу сказать вам, Стренгмен, что он запрятал. Только свои воспоминания. Для него они дороже всех сокровищ на земле.
Но Стренгмен скептически рассмеялся и унесся с ревом на свое гидроплане, оставив Керанса беспомощно висеть на бетонном причале отеля, похожем на американские горы.
Точно в семь на следующее утро за ним прибыл Адмирал. Они захватили Беатрис и доктора Бодкина и вернулись на пароход, где Стренгмен завершал приготовления для погружения в воду. Второй катер был полон водолазного оборудования: акваланги, водолазные костюмы, насосы, телефон. С его шлюпбалки свисала клетка для водолазов, но Стренгмен уверял их, что озеро очищено от игуан и аллигаторов и клетка под водой будет не нужна.
Керанс скептически отнесся к его словам, но на этот раз Стренгмен оказался прав. Озеро было полностью очищено. Тяжелые стальные решетки закрывали подводные проходы, а сверху на плавучих бонах сидели вооруженные охранники с гарпунами и ружьями. Когда катер вошел в озеро и пришвартовался к балкону одного из зданий, последняя серия гранат была брошена в воду, и взрывная волна выбросила наружу множество оглушенных угрей, креветок и других морских животных. Их быстро сгребли в противоположную сторону.
Котлообразное углубление, заполненное пеной и илом, постепенно прояснилось, и со своих сидений у перил они увидели под водой куполообразную крышу планетария, всю заросшую водорослями и похожую, как сказал Бодкин, на покинутый дворец из детских волшебных сказок. Круглое вентиляционное окно на вершине купола было закрыто металлическим щитом. Была предпринята попытка разобрать одну из секций щита, но, к сожалению Стренгмена, они все проржавели и слились в один сплошной кусок. Главный вход в купол находился на уровне прежней улицы, слишком глубоко, чтобы сверху можно было что-то различать, но предварительная разведка показала, что войти можно будет без особых трудностей.
Когда солнечные лучи коснулись воды, Керанс, глядя в зеленую непрозрачную глубину, вспомнил теплый доисторический студень, в котором он плавал в своих снах. Он вспомнил также, что несмотря на сверхобилие воды вокруг, он в реальной действительности не погружался в море уже около десяти лет, и в уме начал повторять движения медленного брасса, который нес его во сне.
В трех футах под поверхностью воды проплыл маленький питон-альбинос в поисках выхода. Глядя, как он стремительно увертывался от ударов гарпунов, Керанс почувствовал внезапное нежелание погружаться в воду. На противоположной стороне озера, у стальных решеток, огромный крокодил боролся с группой моряков, пытающихся отогнать его. Великий Цезарь, упираясь огромными ступнями в нижний брус плавучего заграждения, с силой бил крокодила, а тот огрызался, пытаясь ухватить багор. Крокодилу было не меньше девяноста лет, в длину он достигал тридцати футов, а объем его груди был не менее шести или семи футов. Его снежно-белый живот напомнил Керансу, что после прихода Стренгмена, как бы привлеченные его появлением, из джунглей выходило много животных-альбиносов: змей и ящериц. Встретилось даже несколько игуан-альбиносов, одна из таких игуан сидела предыдущим утром на причале отеля, глядя на Керанса, как альбатросовая ящерица, и он подсознательно решил, что это вестник Стренгмена.
Керанс взглянул вверх на Стренгмена, который стоял на носу своего самолета и с нетерпением глядел, как крокодил своими мощными ударами чуть не сбросил огромного негра в воду. Симпатии Стренгмена были полностью на стороне крокодила, но не просто из спортивного интереса, но также из садистского желания увидеть одного из своих помощников разорванным на части и убитым.
В конце концов среди грома ругани и проклятий Великому Цезарю протянули ружье, тот выпрямился и разрядил оба ствола в беспомощного крокодила у своих ног. С криком боли тот отплыл в сторону, взбивая хвостом воду.
Керанс и Беатрис глядели в сторону, ожидая, пока закончится схватка, а Стренгмен выбирал более удобное место для наблюдения.
— Когда они попадают в ловушку или погибают, они бьют воду хвостом, давая тревожный сигнал остальным. — Он протянул указательный палец к Беатрис, как бы призывая ее посмотреть спектакль. — Не смотрите так разочарованно. Керанс! Проявите побольше симпатии к бедному зверю. Они существовали уже много миллионов лет назад, это старейшие обитатели нашей планеты.
Когда с животным было покончено, Стренгмен продолжал стоять у перил, балансируя на кончиках пальцев, как бы надеясь, что крокодил оживет и вернется, чтобы продолжить схватку. Лишь когда отрубленная голова аллигатора повисла на багре, он с раздраженным видом вернулся к подготовке погружения.
Под наблюдением Адмирала два члена экипажа произвели разведывательное погружение в аквалангах. Они спустили в воду узкую металлическую лестницу и скользнули вниз, под нависающий купол. Они осмотрели вентиляционное окно, затем испытали прочность полукруглых ребер зданий, пытаясь через щели купола проникнуть вниз. После их возвращения опустился третий моряк, в водолазном костюме и с веревкой. Он медленно опустился на чуть различимую в облаке ила мостовую улицы, свет прожектора, установленного на шлеме, слабо освещал его плечи. Когда в воду опустили большую часть веревки, он приблизился в главному входу и исчез из видимости, связываясь с Адмиралом по телефону. Адмирал вслух повторял для всех его комментарии неожиданно глубоким мелодичным баритоном:
— В кассе… теперь в главном помещении… капитан Стренгмен, Джомо говорит, что это церковь, сидения на месте, но алтаря нет.
Все собрались у перил, с нетерпением ожидая сообщений Джомо, лишь один Стренгмен сидел развались в кресле, положив голову на руку.
— Церковь! — презрительно фыркнул он. — Боже! Пошли кого-нибудь другого вниз. Джомо кровавый дурак!
— Есть, капитан!
Еще несколько водолазов погрузились в воду, и стюард разнес первый бокал шампанского. Собираясь погружаться, Керанс лишь слегка пригубил пенящуюся жидкость.
Беатрис, с обеспокоенным лицом, тронула его за локоть.
— Вы хотите опуститься, Роберт?
Керанс улыбнулся.
— К самому основанию, Беа. Не волнуйтесь, я возьму большой водолазный костюм, это совершенно безопасно.
— Я думала не об этом. — Она посмотрела на эллипс восходящего солнца, уже видный над крышей ближайшего здания. Оливково-зеленый свет, пробивавшийся сквозь листья папоротников, заполнил озеро желтыми болотными испарениями, поднимавшимися с поверхности как пар из цистерн. Совсем недавно вода казалась холодной и манящей, теперь она превратилась в чуждый мир, а поверхность стала пленкой, разделяющей два измерения. Клетку для водолазов опустили в воду, ее красные ребра сверкали и постепенно, по мере погружения, искажались. Даже фигуры людей, плывших по поверхности воды, превратились в сверкающие химеры, похожие на чудовищ доисторического прошлого.
Далеко внизу под ними в желтом свете вздымался огромный купол планетария. Он напомнил Керансу космический корабль, забытый на Земле пришельцами миллионы лет назад и только теперь появившийся из моря. Керанс сказал Бодкину:
— Алан, Стренгмен ищет спрятанные вами сокровища.
Бодкин слегка улыбнулся.
— Надеюсь, он найдет их. Награда подсознательно ждет его, если он сумеет ее взять.
Стренгмен стоял на носу своего самолета и расспрашивал одного из водолазов, которому в это время помогали снять снаряжение. Вода, сбегавшая с медных боков костюма, образовала лужу на палубе. Задавая очередной вопрос, Стренгмен заметил, что Керанс и Бодкин о чем-то шепчутся. Сдвинув брови, он подозрительно посмотрел на них, потом скользнул на палубу с видом охранника, обнаружившего опасный заговор трех пленников.
Приветствуя его поднятым бокалом шампанского, Керанс шутливо сказал:
— Я всего лишь спросил доктора Бодкина, где он спрятал свои сокровища.
Стренгмен помолчал, холодно глядя вначале на него, затем на неуверенно засмеявшуюся Беатрис. Он положил руки на спинку кресла Керанса, лицо его напоминало белый кремень.
— Не беспокойтесь, Керанс, — фыркнул он, — я знаю, где они, и не нуждаюсь в вашей помощи. — Он повернулся к Бодкину: — Не правда ли, доктор?
Прикрывая уши от резкого голоса Стренгмена, Бодкин ответил:
— Вероятно, знаете, Стренгмен. — Он переставил кресло в отодвинувшуюся тень. — Когда начнется прием?
— Прием? — Стренгмен раздраженно оглянулся, очевидно, забыв, что сам же использовал это слово. — Здесь не купальный бассейн, доктор, однако подождите минутку, я не хочу быть невежливым, я не забыл о прекрасной мисс Дал. — Он наклонился над ней с елейной улыбкой. — Идемте, моя дорогая, я сделаю вас королевой моря, со свитой из пятидесяти крокодилов.
Беатрис отвела взгляд:
— Спасибо, не надо, Стренгмен. Море меня пугает.
— Но вы обязаны. Керанс и доктор Бодкин ждут вашего погружения. И я тоже. Вы будете Венерой, спускающейся в море, и станете вдвое прекрасней после возвращения. — Он схватил ее за руку, Беатрис отшатнулась, испытывая отвращение при виде его елейной самодовольной улыбки. Керанс склонился со своего кресла и взял ее за руку.
— Не думаю, чтобы это был день Беатрис, Стренгмен. Мы плаваем только по вечерам, при свете полной луны. Это дело настроения, вы понимаете?
Он улыбнулся Стренгмену, который крепче схватил Беатрис за руку, лицо его напоминало морду рассерженного вампира.
Керанс встал.
— Послушайте, Стренгмен, я займу ее место. Хорошо? Мне хочется спуститься вниз и взглянуть на планетарий. — Он махнул рукой при виде беспокойства Беатрис. — Не волнуйтесь, Стренгмен и адмирал позаботятся обо мне.
— Конечно, Керанс. — Хорошее настроение вернулось к Стренгмену, он буквально излучал благожелательную готовность нравиться, лишь слабый намек в его взгляде свидетельствовал о том, что удовольствие его происходит от мысли, что Керанс окажется в его лапах. — Мы используем большой водолазный костюм, а с нами вы сможете говорить по телефону. Спокойней, мисс Дал, никакой опасности нет. Адмирал! Костюм для доктора Керанса! Быстрее! Быстрее!
Керанс обменялся коротким взглядом с Бодкиным и отвел глаза, так как увидел явное удивление Бодкина от его готовности погрузиться в воду. Керанс испытывал легкомысленное веселье, он вновь отхлебнул из бокала.
— Не оставайтесь внизу слишком долго, Роберт, — сказал ему Бодкин. — Температура воды высокая, не меньше девяноста пяти градусов, она плохо на вас подействует.
Керанс кивнул, затем последовал за Стренгменом на нижнюю палубу. Несколько человек готовили костюм и шлем, а в это время Адмирал, Великий Цезарь и остальные моряки следили за Керансом с уклончивым интересом.
— Проверьте, можно ли войти в главную аудиторию, — сказал ему Стренгмен. — Один из парней, кажется, нашел проход. — Он критическим взглядом осмотрел Керанса, стоявшего в ожидании пока ему наденут шлем. Костюм предназначался для использования на глубине не свыше пяти сажен и давал максимальную возможность осмотреться. — В этом костюме, Керанс, вы похожи на космонавта. — Приступ смеха исказил его лицо. — Но не пытайтесь достичь Подсознательного, Керанс, помните, что ваше снаряжение не позволяет оставаться слишком долго.
Тяжело и медленно подойдя к перилам — матросы в это время тащили за ним веревку и шланг, — Керанс остановился, чтобы неуклюже помахать Беатрис и Бодкину, затем ступил на узкую металлическую лестницу и стал медленно погружаться в вязкую зеленую воду. Было начало девятого, солнце горячими лучами освещало липкую виниловую оболочку, окружавшую его, прилипавшую к груди и ногам, и он с удовольствием глядел вниз, ожидая прикосновения своей горящей кожи к прохладной воде. Поверхность озера теперь была совершенно непрозрачной. Клубок листьев и водорослей плыл неподалеку, волнуемый пузырями воздуха, поднимавшимися из затопленного купола.
Справа от себя он видел Беатрис и Бодкина. Они опирались подбородками на перила и выжидательно смотрели на него. Прямо впереди, на крыше катера, стояла высокая худая фигура Стренгмена, полы его куртки развевались, руки он упер в бока, легкий ветерок ласкал его мелово-белое лицо. Он молча чему-то хмурился, затем, когда Керанс ступил в воду, что-то крикнул, но Керанс не расслышал что именно. Немедленно свист воздуха в вентилях шлема усилился и ожил внутренний микрофон.
Вода была теплее, чем он ожидал. Вместо прохладной освежающей ванны он вступил в цистерну с теплым клейким желе, которое липло к его икрам и бедрам, как зловонные объятия гигантского протозойского чудовища. Он быстро спустился по плечи, затем сошел со ступенек и позволил своему весу медленно утянуть себя в зеленоватую глубину, придерживаясь руками за перила. На глубине в две сажени он остановился.
Здесь вода была прохладней, и он с удовольствием расслабил руки и ноги и дал глазам привыкнуть к бледному свету. Несколько маленьких рыбок промелькнуло мимо, их тела, как серебряные звезды, сверкали на фоне расплывшегося пятна — таким выглядела поверхность с глубины в пять футов. В сорока футах от него вырисовывалась полукруглая громада планетария, она казалась гораздо больше и удивительнее, чем с поверхности, как корма древнего затонувшего лайнера. Полированная алюминиевая крыша стала тусклой, к ее краям прикрепилось множество моллюсков. Ниже, там, где купол опирался на прямоугольную крышу аудитории, медленно колебались в воде гигантские водоросли, некоторые из их листьев достигали десяти футов длины.
В двадцати футах от дна лестница кончилась, но Керанс теперь был в состоянии, равновесия в воде. Он медленно опускался, держась руками за последнюю ступеньку лестницы, затем разжал руки и опустился на дно, увлекая за собой сигнальную веревку и воздушный шланг; они уходили вверх, к серебряному прямоугольному днищу катера.
Он был отрезан водой от шума, поэтому свист нагнетаемого насосом воздуха и звук собственного дыхания громко звучали в его ушах, усиливаясь по мере того, как увеличивалось давление воздуха. Звуки, казалось, барабанили вокруг него в темной оливково-зеленоватой воде, глухо стуча, как приливно-отливный ритм его снов.
Из наушника раздался голос.
— Говорит Стренгмен, Керанс, как вам нравится всеобщая серая масть?
— Чувствую себя как дома. Я уже почти на дне. Водолазная клетка висит у входа в планетарий.
Он опустился на колени на мягкую глину, покрывавшую дно, и обрел равновесие у покрытого моллюсками фонарного столба. Свободной походкой, преодолевая сопротивление воды, он побрел медленно сквозь густую тину, которая поднималась от его башмаков, как облачка газа. Справа от него возвышалась смутная линия фасадов, ограниченная тротуаром, ил мягкими дюнами возвышался около них, доходя до окон первого этажа. В промежутках между зданиями илистые склоны достигали двадцати футов высоты, и ограждающие решетки спускались в них, как опускные решетки древних крепостей. Большинство окон было забито обломками досок и мебели, переплетенными водорослями.
Водолазная клетка медленно раскачивалась на тросе в пяти футах над улицей, набор ножовок и гаечных ключей был прикреплен к ее полу. Керанс приблизился к входу в планетарий, таща за собой веревку и шланг и спотыкаясь, когда они сильно натягивались.
Перед ним, как гигантский подводный замок, возвышалась белая громада планетария, освещенная солнечными лучами, доходившими с поверхности. Стальные перегородки у входа были разобраны предыдущими водолазами, и полукруглая дверь, ведущая в фойе, была открыта. Керанс включил лампу на шлеме и прошел в дверь. Он внимательно осмотрел входное помещение и пошел по лестнице, ведущей на антресоли. Металлические перила и хромированные стенные панели заржавели, но в общем интерьер планетария, защищенный баррикадами от растительной и животной жизни лагуны, выглядел совершенно нетронутым, таким же чистым и непотускневшим, как и в тот день, когда была прорвана последняя плотина.
Пройдя киоск, в котором когда-то продавали билеты, Керанс медленно поднялся на антресоли и остановился у перил, чтобы прочесть надписи на дверях гардеробных комнат, светящиеся буквы надписей отражали свет. Круглый коридор вел вокруг аудитории, лампа посылала бледный конус света вниз, в темную воду. В надежде, что когда-нибудь дамбы будут восстановлены, администрация планетария соорудила второй ряд заграждений вокруг аудитории, снабдив их поперечными распорками, закрытыми на висячие замки, которые теперь совершенно проржавели.
Сверху, на крайней правой плите второй перегородки находилось сделанное ломом смотровое отверстие, которое позволяло заглянуть в аудиторию. Слишком утомленный давлением воды на грудь и живот, Керанс ограничился коротким взглядом внутрь при свете, проникавшем через щели в куполе.
Возвращаясь, чтобы взять в водолазной клетке ножовку, он заметил небольшую боковую лесенку, заканчивавшуюся вверху дверью. Там могла быть либо проекционная, либо кабинет администратора. Ухватившись за перила, он начал медленно подниматься по скользкому покрытию лестницы. Дверь была закрыта, он он нажал плечом, и створки разошлись.
Остановившись, чтобы распутать шланг, Керанс прислушался к шуму в ушах. Ритм заметно изменился: очевидно, новая пара операторов принялась за работу на насосах. Они работали медленно, и давление воздуха уменьшилось. Почему-то Керанс ощутил легкую тревогу. Хотя он чувствовал злобу и недоброжелательность Стренгмена, он почему-то был уверен, что тот не будет пытаться покончить с Керансом таким грубым методом, как прекратить снабжать его воздухом. Рядом находились Беатрис и Бодкин, и хотя Риггс и его люди были в тысяче миль, всегда существовала возможность, что какой-нибудь специальный правительственный отряд вновь посетит лагуну. Если только он не убьет Беатрис с Бодкиным, что казалось невероятным по целому ряду причин (Стренгмен подозревал, что они слишком много знают о городе, который он обшаривал), для Стренгмена смерть Керанса будет означать больше беспокойства, чем выгоды.
Когда воздух вновь успокоительно засвистел в шлеме, Керанс двинулся вперед через пустую комнату. Несколько полок свисало со стены, в углу стоял картотечный шкаф. И вдруг, с испугом, Керанс увидел впереди человека в огромном водолазном костюме, стоявшего лицом к нему в десяти футах. Белые пузыри уходили вверх от его лягушкообразной головы, руки застыли в угрожающей позе, луч света шел от лампы на шлеме.
— Стренгмен! — невольно воскликнул Керанс.
— Керанс! Что случилось? — голос Стренгмена, раздавшийся громче, чем шепот его сознания, пресек панику. — Керанс!
— Прошу прощения, Стренгмен. — Керанс взял себя в руки и медленно двинулся навстречу приближающейся фигуре. — Я увидел себя в зеркале. Я наверху, в административном помещении. Точно не могу сказать. Сюда с антресолей ведет особая лестница. Может быть, тут есть вход в аудиторию.
— Хорошо, посмотрите, может, там есть сейф.
Не обращая на него внимания, Керанс положил руки на гладкую поверхность стекла и поводил шлемом слева направо. Он находился в контрольном помещении, выходящем в аудитории, его отражение возникло на стеклянной звуконепроницаемой панели. Рядом находился письменный стол, перед ним кресло. Утомленный давлением воды, Керанс сел в кресло и через панель посмотрел в аудиторию.
Слабо освещенный маленькой нашлемной лампой, перед ним смутно возвышался темный свод, стены его были покрыты тонким слоем ила. Он напоминал огромное бархатное чрево из какого-нибудь сюрреалистического кошмара. Черная непрозрачная вода висела сплошным вертикальным занавесом, скрывая настил в центре аудитории, как бы пряча какую-то священную тайну. По какой-то причине сходство помещения с огромным чревом увеличивалось, а не уменьшалось круглыми рядами сидений, и Керанс, прислушиваясь к шуму в ушах, был уже не уверен, что не слышит смутный подсознательный реквием из своих снов. Он открыл маленькую дверь, которая вела вниз, в аудиторию, и отключил телефонный кабель, чтобы быть свободным от голоса Стренгмена.
Лампа осветила ил, покрывавший ступени лестницы. В центре купола вода была почти на двадцать градусов теплее, чем в контрольном помещении, из-за каких-то причуд конвекции, и он почувствовал себя как в горячей ванне. Прожектор передвинулся с навеса, но теперь в куполе стали видны трещины; они светились, как очертания далеких галактик. Он смотрел вверх на незнакомые созвездия, как какой-то подводный Кортес, вынырнувший из глубин и впервые взглянувший на безбрежный Тихий океан открытого неба.
Стоя на помосте, он смотрел на слепые ряды сидений, окружавшие его, и размышлял, какой же утробный обряд совершается здесь. Давление воздуха в шлеме резко усилилось, как только люди на палубе утратили с ним телефонную связь. Клапаны по бокам шлема глухо барабанили, серебряные пузыри срывались и улетали прочь, как стремительные привидения.
Постепенно, по мере того, как проходили минуты, наблюдение за этими странными созвездиями, возможно, глядевшими на Землю триасового периода, стало казаться Керансу самым важным делом. Он спустился с навеса и отправился обратно в контрольное помещение, таща за собой воздушный шланг. Дойдя до двери, он взял шланг в руки и с внезапным приступом гнева связал его петлей и закрепил на ручке. Немного подождал, затем сделал вторую петлю, обеспечив себе радиус перемещения в двенадцать футов. Он вновь направился вниз и остановился на полпути к помосту, откинув назад голову и решив прочнее запечатлеть очертания созвездий на своей сетчатке. Теперь эти созвездия казались ему более привычными и знакомыми, чем те, что он видел всегда на небе.
Почувствовав резкую боль в евстахиевой трубе, он вынужден был глотнуть. Внезапно он понял, что внутренний клапан, поставлявший в шлем воздух, не действует. Слабый свист раздавался через каждые десять секунд, но давление стремительно падало. Чувствуя головокружение, он взобрался наверх и попытался отвязать воздушный шланг от ручки двери. Он был уверен теперь, что Стренгмен воспользовался случаем, чтобы организовать несчастный случай. Тяжело дыша, он споткнулся на ступеньке, поднялся и неуклюже упал на сиденье в контрольной комнате.
Его прожектор в последний раз осветил потолок аудитории — этот огромный свод кошмарного чрева. Керанс почувствовал приступ тошноты. Он откинулся навзничь, распластался на ступенях, оцепенело вцепившись в петлю на дверной ручке. Внешнее давление воды смяло его водолазный костюм, казалось, перегородки между его кровеносными сосудами и теплой морской водой больше не существует. Глубокая иловая колыбель мягко приняла его, как огромная плацента, мягче, чем любая самая мягкая постель, какую он когда-либо знал. Сознание угасало. Высоко над собой он видел древние туманности и галактики, светящиеся сквозь тьму утробной ночи, но постепенно даже их свет слабел, и теперь он видел лишь слабый отблеск, доходивший из укромнейших уголков мозга. Он спокойно начал приближаться к этому свету, медленно плывя к центру купала, а этот слабый маяк все отступал и удалялся по мере его приближения. И вот он совсем погас, и Керанс плыл в полной темноте, как слепая рыба в бесконечном забытом море, побуждаемый двигаться вперед, причем он никогда не смог понять истоки пробуждения…
Проходили эпохи. Гигантские волны, необыкновенно медлительные, ударялись о бессолнечные берега моря времени и опадали. Он плыл от одного бассейна в другой, из одного лимба вечности в следующий, тысячи его собственных отражений дергались в зеркале поверхности. В его легких, казалось, вспыхнуло гигантское внутреннее озеро, его грудная клетка взорвалась, как у кита, проглотившего целый океан.
— Керанс…
Он увидел ярко освещенную палубу, бриллиантовые доспехи света сомкнулись над ним, на полном ожидании лице Адмирала, сидевшего перед ним на согнутых ногах и сжимавшего его грудь своими огромными руками.
— Стренгмен, он…
Подавившись водой, Керанс откинулся назад на горячую палубу, солнце жгло его глаза. На него внимательно смотрел круг лиц — Беатрис с глазами, широко раскрытыми в тревоге, серьезно нахмурившийся Бодкин, мешанина коричневых лиц под фуражками цвета хаки. Внезапно впереди них появилось единственное белое лицо.
— Стренгмен, вы…
Хмурое выражение сменилось улыбкой.
— Нет, не я, Керанс. Не вините в этом меня. Доктор Бодкин поручится в этом. — Он помахал пальцем перед Керансом. — Я предупреждал вас не погружаться слишком глубоко.
Адмирал встал, удовлетворенный тем, что Керанс пришел в себя. Палуба, казалось, была сделана из раскаленного железа, и Керанс, опираясь на локоть, сел в луже воды. В нескольких футах от него, как смятый труп, лежал водолазный костюм.
Беатрис прорвалась сквозь кольцо зрителей и присела рядом с ним.
— Роберт, расслабьтесь, не думайте об этом сейчас.
Она обняла его руками за плечи и выжидательно взглянула на Стренгмена. Тот стоял рядом с Керансом, улыбаясь и уперев руки в бока.
— Не стало воздуха… — В голове у Керанса прояснилось, но легкие напоминали два сожженных цветка. Он постарался охладить их, глубоко вдыхая воздух. — Прекратилось накачивание. Разве вы не перестали…
Подошел Бодкин с курткой Керанса и набросил ему на плечи.
— Спокойно, Роберт, теперь это не имеет значения. Я убежден, что вины Стренгмена тут нет. Он разговаривал со мной и Беатрис, когда это произошло. Шланг зацепился за какое-то препятствие, похоже, что это просто несчастный случай.
— Но это не так, доктор, — прервал его Стренгмен. — Не увековечивайте миф, Керанс будет вам больше благодарен за правду. Он сам зацепил этот шланг, совершенно добровольно. Почему? — Тут Стренгмен сделал величественный жест. — Потому, что он хотел стать частью этого затонувшего мира. — И он засмеялся и продолжал весело смеяться, пока Керанс слабо ковылял к креслу. — И потеха заключается в том, что он никогда так и не узнает, правду ли я говорю или нет. Понимаете это, Бодкин? Посмотрите на него, он искренне не уверен ни в чем. Боже, какая насмешка!
— Стренгмен! — сердито выкрикнула Беатрис, победив свой страх. — Прекратите! Это был несчастный случай!
Стренгмен театрально пожал плечами.
— Это был несчастный случай! — повторил он. — Согласимся с этим. Тогда становится еще интереснее, особенно для Керанса. Пытался ли я убить себя? — вот вопрос, гораздо более значительный, чем “быть или не быть?” — он покровительски улыбнулся Керансу, сидевшему в кресле и прихлебывавшему шампанское, которое принесла ему Беатрис. — Керанс, желаю вам решить эту задачу — если только вы сумеете.
Керанс слабо улыбнулся. По скорости, с которой он приходил в себя, он понял, что испытывал последствия утопления. Члены экипажа вернулись в своим обязанностям, больше не интересуясь им.
— Спасибо, Стренгмен. Я дам вам знать, когда получу ответ.
На обратном пути в “Риц” Керанс молчаливо сидел на корме катера, вспоминая огромную, похожую на чрево аудитории планетария, связанные с нею причудливые ассоциации и пытаясь стереть из памяти “Пытался ли я…”, навязанное ему Стренгменом. Действительно ли он сам перекрыл доступ воздуха в шланге или это был несчастный случай? А может, и Стренгмен приложил к этому руку? Он должен найти ответ. К тому же для него не совсем ясным оставалось его стремление произвести погружение. Несомненно, им двигало желание положиться на милосердие Стренгмена, своего предполагаемого убийцы.
На протяжении следующих нескольких дней загадка оставалась неразрешенной. Был ли этот затонувший мир и удивительное бегство на юг Хардмана проявлением бессознательной логики вырождения, возвращения в прошлое? Стараясь разрешить эту загадку, выяснить роль, которую сыграл Стренгмен, Керанс напрягал свою память. А Беатрис и Бодкин отказывались говорить об этом случае, как будто их тоже занимали какие-то многочисленные загадки, решению которых он, Керанс, мешал.

10. Прием с сюрпризом

— Керанс!..
Разбуженный громом приближающегося гидроплана, Керанс испуганно вздрогнул, его голова качнулась из стороны в сторону на изношенной подушке. Он остановил взгляд на ярко-зеленых параллелограммах, покрывавших потолок, — отражениях венецианских стекол — слушая как снаружи усиливается и затихает рев турбин, затем с усилием встал с постели. Было уже семь тридцать, на час позже времени его обычного подъема, и бриллиантовый солнечный свет, отражаясь от поверхности лагуны, уже просунул свои пальцы в затененную комнату, как хищное золотое чудовище.
С внезапным приступом раздражения он заметил, что забыл перед сном выключить стоявший у постели вентилятор. Он теперь засыпал неожиданно в самые неподходящие моменты, например, сидя на кровати и снимая башмаки. Стремясь сэкономить горючее, он отказался от особой спальни и переместил тяжелую кровать в гостиную, но там ему так плохо спалось, что вскоре он вынужден был вернуть кровать обратно.
— Керанс!..
В коридоре раздался голос Стренгмена. Керанс лениво направился в ванную, намереваясь сполоснуть лицо, пока Стренгмен будет подниматься наверх.
Бросив шлем на пол, Стренгмен извлек графин с горячим черным кофе и сушеные орешки, позеленевшие от возраста.
— Подарок для вас. — Он с дружелюбной улыбкой посмотрел в тусклые глаза Керанса. — Как дела в далеком прошлом?
Керанс сел на край постели, ожидая, пока утихнет барабанный бой призрачных джунглей в его мозгу. Остатки снов пронизывали реальность вокруг него.
— Что привело вас сюда? — равнодушно спросил он.
Лицо Стренгмена приобрело выражение глубокой иронии.
— Керанс, вы мне нравитесь. Вы все забыли. — Он снял с кондиционера какую-то книгу, улыбаясь Керансу. — Конечно, у меня есть причины — я хочу пригласить вас поужинать со мой сегодня вечером. Не трясите головой. Я пришел к вам, и вы должны ответить мне на визит. Беатрис и старый Бодкин тоже будут, мы отлично проведем время — фейерверк, угощение и — сюрприз.
— Какой сюрприз?
— Увидите. Нечто действительно захватывающее, поверьте мне, я никогда не делаю ничего наполовину. Если мне понадобится, я заставлю крокодилов танцевать на кончиках своих хвостов. — Он торжественно кивнул. — Керанс, вы выглядите подавленным. Для вас будет полезным отвлечься, это остановит вашу безумную машину времени. — Настроение его изменилось, он стал глубокомысленным и рассеянным. — Я не собираюсь подшучивать над вами, Керанс, я не выдержал бы и десятой доли ответственности, которую вы несете на своих плечах. Взять хотя бы это трагическое одиночество в триасовых болотах. — Он раскрыл книгу — это были стихи Донна — и наугад прочел строку: “Мир в мире, каждый человек — это остров в самом себе, плывущий через моря и архипелаги…”
Наполовину убежденный, что его дурачат, Керанс спросил:
— Как идет погружение?
— Не очень хорошо. Город слишком далеко на севере, чтобы в нем оставили что-нибудь ценное. Но несколько интересных вещей мы обнаружили. Посмотрите вечером.
Керанс колебался, сомневаясь, хватит ли у него энергии для разговора с Беатрис и доктором Бодкиным — он не видел их с момента своего неудачного погружения, хотя знал, что каждый вечер Стренгмен на своем гидроплане направляется к дому Беатрис (какого успеха он добился, Керанс мог лишь гадать, но замечания Стренгмена типа “Женщины похожи на пауков, они поджидают вас и ткут свою паутину” или “Она предпочитает говорить о вас, Роберт” убеждали его, что Стренгмен ничего не достиг).
Однако особое выражение и интонации Стренгмена свидетельствовали о том, что присутствие Керанса было обязательным и что отказаться ему не позволят. Стренгмен следил за ним, ожидая ответа.
— Слишком краткое объяснение, Стренгмен.
— Мне очень жаль, Керанс, но если бы мы знали друг друга лучше, я уверен, вы бы не колебались. А сейчас положитесь на мою маниакально-депрессивную личность. Мне нравятся необычные поступки.
Керанс разыскал две позолоченные фарфоровые кофейные чашки и наполнил их из графина.
— Знали друг друга лучше, — повторил он про себя иронически. — Будь я проклят, если вообще о вас знаю что-нибудь, Стренгмен.
Блуждающий по лагунам, как преступный дух затонувшего города, апофеоз его бессмысленной жестокости и грубости, Стренгмен был полуграбителем, полудьяволом. Однако он играл определенную положительную роль, держа перед Керансом предупреждающее зеркало и сообщая ему, какую жизнь он выбирает. Это и что-то еще привязывало их друг к другу, иначе Керанс давно оставил бы лагуну и отправился куда-нибудь на юг.
— Я думаю, это не прощальный праздник? — спросил он Стренгмена. — Вы не собираетесь покинуть нас?
— Конечно, конечно, нет, — возразил Стренгмен. — Мы еще только прибыли. Ибо, — глубокомысленно добавил он, — куда нам идти? Больше ничего не осталось. Иногда, должен вам признаться, я чувствую себя, как финикийский мореплаватель на краю света. Это ведь настоящая роль, не правда ли?
…подводное течение с шепотом подбирало его кости. Когда он вставал, он забывал свой возраст, вспоминал юность и погружался в водоворот…
Он продолжал надоедать Керансу, пока тот не принял приглашения, затем торжествующе удалился. Керанс прикончил кофе в графине и принялся закрывать венецианские стекла, выходящие на яркое солнце.
Снаружи, в его кресле на веранде, сидел белый ворон и смотрел на него каменными глазами, ожидая, что произойдет.
Плывя по лагуне вечером к пароходу, Керанс размышлял над тем, что за сюрприз приготовил Стренгмен. Он надеялся, что не будет искусно подготовленного розыгрыша. Усилия, которые понадобились для бритья и надевание белого обеденного пиджака, очень утомили его.
По всей лагуне были заметны следы приготовления. Пароход стоял на якоре в пятидесяти ярдах от берега. Он был украшен навесами и цветными лампами, два катера методично прочесывали лагуну, выгоняя из нее аллигаторов.
Керанс указал на большого каймана, боровшегося в окружении множества багров, и спросил Великого Цезаря:
— Что в сегодняшнем меню — жареные аллигаторы?
Гигантский горбатый мулат, стоявший на носу катера, неопределенно пожал плечами.
— Стренгмен дает сегодня вечером большое представление, мистер Керанс, действительно большое. Увидите.
Керанс встал со своего сидения и подошел к борту.
— Великий Цезарь, давно ли вы знаете капитана?
— Очень давно, мистер Керанс. Десять лет, может, двенадцать.
— Он странный человек, — продолжал Керанс. — Его настроение меняется так быстро. Должно быть, вы и сами заметили это. Иногда он пугает меня.
Огромный мулат улыбнулся.
— Вы правы, мистер Керанс, — заметил он с хихиканьем. — Вы совершенно правы.
Но прежде чем Керанс смог задать следующий вопрос, их окликнули в мегафон с борта парохода.
Стренгмен встречал каждого из своих гостей по мере их прибытия на верхних ступеньках трапа. Он был в хорошем настроении и одобрительными восклицаниями встретил появление Беатрис. На ней было длинное парчовое синее бальное платье, лазурная краска вокруг глаз делала ее похожей на необычную райскую птицу. Даже Бодкин сделал уступку, подровнял свою бороду, надев старый полосатый респектабельный жакет и повязав вокруг шеи полоску крепа вместо галстука. Но, как и Керанс, он казался погруженным в себя и участвовал в разговоре за ужином автоматически.
Стренгмен, однако, не заметил этого, или, если и заметил, то никак не отреагировал, ибо был очень занят. Какими бы ни были его мотивы, он пошел на значительные затраты энергии для устройства этого приема. Над палубой был натянут новый белый навес, похожий на парус; он легко поднимался, давая возможность хорошо разглядеть лагуну и берег. Большой круглый обеденный стол стоял у перил, вокруг него разместились низкие диваны в египетском стиле с позолотой и валиками из слоновой кости. Множество непарных, но ярких золотых и серебряных тарелок покрывало стол, среди них были расставлены бокалы из золоченной бронзы.
В припадке расточительности Стренгмен опустошил свой склад — несколько почерневших бронзовых статуй стояли у стола, держа подносы с фруктами и цветами, а к трубе была прислонена огромная картина школы Тинторетто. Называлась картина “Свадьба Эсфирь и короля Ксеркса”, но фон венецианской лагуны и дворцов Гран-Канала вместе с украшениями и костюмами шестнадцатого века делал ее более похожей на “Свадьбу Нептуна и Минервы”, и было ясно, что хотел Стренгмен сказать этой картиной. Король Ксеркс, хитрый пожилой венецианский дож с клювообразным носом, казался полностью прирученным скромной черноволосой Эсфирью, которая имела отдаленное, но несомненное сходство с Беатрис. Рассматривая картину с ее сотнями гостей, приглашенных на свадьбу, Керанс внезапно заметил знакомый профиль — резкое жесткое лицо Стренгмена в наряде члена Совета Десяти, — но когда он подошел ближе, сходство исчезло.
Свадебная церемония проходила на борту галеона, пришвартованного к дворцу дожей, и искусно сделанный такелаж старинного корабля казался продолжением стальных тросов парохода. Кроме сходства обстановки, подчеркнутого двумя лагунами и выступающими из воды зданиями, похожи были и персонажи — команда Стренгмена, казалось, только что спустилась с картины с ее негром-капитаном, украшенными драгоценностями рабами и гондольерами.
Прихлебывая коктейль, Керанс сказал Беатрис:
— Видите себя на картине, Беа? Очевидно, Стренгмен надеется, что вы поступите с ним так же, как Эсфирь с Ксерксом.
— Верно, Керанс! — к ним подошел Стренгмен. — Вы угадали точно. — Он поклонился Беатрис. — Я надеюсь, вы принимаете этот комплимент, дорогая?
— Я польщена, Стренгмен. — Беатрис подошла к картине, затем повернулась в облаке парчи и стала у перил, глядя на воду. — Но я не уверена, что хочу видеть себя в этой роли.
— Но вы будете, мисс Дал, неизбежно. — Стренгмен жестом указал стюарду на Бодкина, сидевшего в задумчивости в углу, потом схватил Керанса за плечо. — Верьте, мне, доктор, скоро вы увидите…
— Хорошо. Но хватит ли мне терпения, Стренгмен?
— Неужели после тридцати миллионов лет ожидания вы не сможете подождать пяти минут? Я скоро верну вас в настоящее.
В течениее ужина Стренгмен наблюдал за последовательностью смены вин, время от времени совещаясь о чем-то с Адмиралом. Когда принесли последнюю порцию бренди, Стренгмен сел за стол и подмигнул Керансу. Два катера в это время отплыли в дальний конец лагуны и там скрылись в узком заливе, а третий занял позицию в центре. С его палубы взлетали огни фейерверка.
Последние солнечные лучи еще лежали на поверхности воды, но их превосходили яркостью огни фейерверка: огненные колеса и ракеты были как бы выгравированы на слегка окрашенном сумеречном небе. Улыбка на лице Стренгмена становилась шире и шире, он откинулся на своем диване и чему-то улыбался. Яркие огни фейерверка подчеркивали его сходство с сатиром.
Керанс наклонился в нему, чтобы узнать, когда материализуется его сюрприз, но Стренгмен предвосхитил его.
— Вы ничего не заметили? — он осмотрел всех за столом. — Беатрис? Доктор Бодкин? Вы трое слишком медлительны. Вынырните из своего глубокого времени хоть на мгновение.
Необычное молчание повисло над кораблем, и Керанс прислонился к перилам, чтобы обезопасить себя на случай какой-нибудь затеи Стренгмена.
Случайно взглянув на нижнюю палубу, он вдруг заметил двадцать или тридцать членов экипажа, неподвижно смотревших на поверхность лагуны. Их эбонитовые лица и белые фуфайки странно мерцали при свете фейерверка, как у команды призрачного корабля.
Удивленный, Керанс осмотрел небо и лагуну. Сумерки наступили скорее, чем он ожидал, стены зданий, окружавших лагуну, исчезли в тени. В то же время небо оставалось ярким, и верхушки растений тоже были ярко освещены.
Низкие звуки послышались откуда-то — это работали насосы. До сих пор их работа заглушалась звуками фейерверка. Вода вокруг парохода стала странно вязкой и неподвижной, низкие волны, которые обычно волновали ее, исчезли. Раздумывая, не решил ли Стренгмен организовать выступление дрессированных крокодилов, Керанс смотрел вниз, на воду.
— Алан! Во имя неба, взгляните! Беатрис, вы видите? — Керанс вскочил со своего кресла и подбежал к перилам, в изумлении указывая на воду. — Уровень понижается!
В темной поверхности воды внизу теперь неясно вырисовывались прямоугольники крыш затонувших зданий, их окна, похожие на глазницы огромного черепа. Они становились все ближе и ближе, возникая из-под воды, как затонувшая Атлантида. Вначале стали видны десять, затем двадцать зданий, их карнизы и пожарные лестницы все яснее вырисовывались сквозь утончавшийся слой прозрачной воды. Большинство из них было всего в пять этажей — часть района небольших магазинов и учреждений, окруженных более высокими зданиями, составлявшими границы лагуны.
В пятидесяти ярдах от них первая крыша прорвала поверхность — притупленный прямоугольник, густо поросший водорослями, в которых билось несколько доведенных до отчаяния рыб. Сразу вслед за этим появилось еще с полдюжины зданий, уже было видно, что они образуют узкую улицу. Из окон потоками лилась вода, водоросли свисали с перепутанных проводов.
Внешность всей лагуны изменилась. Они медленно опускались во что-то похожее на небольшую площадь, а вокруг них из воды выступало все больше крыш с полуразрушенными крышами и шпилями, и ровная поверхность воды превратилась в кубистские джунгли — кубы возникавших из-под воды зданий были густо усажены растительностью. Остатки воды превратились в отдельные каналы, темные и мрачные, в узких улочках.
— Роберт! Прекратите это! Это ужасно! — Керанс почувствовал, как Беатрис схватила его за руку, ее длинные синие ногти впились в него сквозь ткань пиджака. С напряженным лицом она смотрела на возникающий город, резкий острый запах водорослей вызывал ее отвращение. Вуаль пены покрывала перекрестившиеся телеграфные провода и поломанные детали неоновых реклам, тонкий слой тины покрывал фасады зданий, превращая сказочно прекрасный подводный город в высохший и гноящийся канализационный коллектор.
На мгновение Керанс испугался за свой рассудок, не в силах разумно объяснить превращение знакомого и привычного мира. Потом он подумал о внезапном климатическом катаклизме, который привел к быстрому осушению ранее расширяющихся морей и появлению затонувших городов. Если это так, то ему придется приспосабливаться к новой жизни, или он навсегда останется заброшенным в какую-то забытую лагуну триасового периода. Но в глубине его мозга огромное древнее солнце светило с неослабевающей силой, кроме того, он услышал шепот Бодкина:
— Исключительно мощные насосы. Вода убывает на два-три фута в минуту. Мы совсем недалеко от дна. Фантастично!
В темнеющем воздухе прозвучал смех, и Стренгмен весело откинулся на своем диване, вытирая глаза салфеткой. Освободившись от подготовки этого зрелища, он теперь наслаждался видом трех озадаченных лиц над перилами. Над ним на месте рулевого стоял Адмирал и с восторгом смотрел на воду. Его голая грудь сверкала в мерцающем свете, как медный таз. Два или три человека рядом с ним держали причальные концы, ориентируя корабль, чтобы он не задел никаких строений. Два катера, ранее исчезнувшие на краю лагуны, теперь появились вновь; мощные насосы, стоявшие на них, поглощали воду. Вскоре видимость закрыли выступившие из воды здания. Оставалось десять-двенадцать футов воды, а в ста ярдах виднелся на мели третий катер.
Стренгмен овладел собой и подошел к перилам.
— Великолепно, не правда ли, доктор Бодкин? Какая шутка, какой истинно совершенный спектакль! Пойдемте, доктор, не выглядите таким надутым, поблагодарите меня. Организовать это было нелегко.
Бодкин кивнул и все еще с напряженным лицом двинулся вдоль перил. Керанс спросил:
— Но как вы замкнули периметр? Ведь стен у лагуны нет.
— Теперь они есть, доктор. Я думал, вы специалист по морской биологии. Водоросли, растущие в болотной грязи, превратили ее в водонепроницаемую преграду; в последнюю неделю остался лишь один небольшой проход, мы закрыли его за пять минут.
Вокруг них в тусклом свете вырисовывались улицы с проржавевшими корпусами автомобилей и автобусов. Огромные анемоны и морские звезды шевелились в лужах, из окон свешивались водоросли.
Бодкин оцепенело сказал:
— Лейстер-сквер.
С замолкшим смехом Стренгмен повернулся к нему. Его глаза жадно осматривали портики бывших кинозалов и театров.
— Итак, вы знаете, где мы находимся и куда вы хотели попасть, доктор! Жаль, что вы не помогли нам раньше, когда мы только прибыли сюда, — он с проклятием стукнул по перилам и схватил Бодкина за руку. — Клянусь господом, сейчас только у нас пойдут дела! — и с усмешкой он отскочил от них, отодвинув по дороге обеденный стол. Издали послышались его обращенные к Адмиралу слова.
Беатрис, прижав руку к горлу, с тревогой следила, как он исчезает внизу.
— Роберт, он сумасшедший. Что нам делать — он осушит все лагуны.
Керанс кивнул, думая о превращениях Стренгмена, свидетелем которых он был. С появлением затонувших улиц и зданий манеры Стренгмена резко изменились. Все следы вежливой утонченности и лаконичного юмора исчезли, он стал бессердечным и коварным, в него как бы вошел хулиганский дух пригородных улиц.
Было похоже, что вода, затопившая города, анестезировала его истинный характер, придав ему внешний лоск и утонченность.
На палубу упала тень соседнего здания, закрыв часть большой картины темным завесом. Было видно лишь несколько фигур: Эсфирь, негр-гондольер и среди них единственная белая фигура — безбородого члена Совета Десяти. Как и предрекал Стренгмен, Беатрис выполнила свою символическую роль, и Нептун сдался и отступил.
Керанс посмотрел на круглый корпус испытательной станции, лежавшей на крыше кинотеатра, как огромный валун на краю обрыва. Здания, составлявшие периметр лагуны, теперь закрывали полнеба, оставив их на влажном дне каньона.
— Не расстраивайтесь, — сказал Керанс. Он поддержал Беатрис, когда корабль достиг дна и слегка накренился. — Когда они обшарят все магазины и музеи, они уйдут. В любом случае через одну-две недели начнутся дожди.
Беатрис вздрогнула при виде летучих мышей, перелетавших от одного карниза к другому.
— Но все стало так отвратительно. Не могу поверить, что здесь кто-то жил. Похоже на воображаемый город ада. Роберт, мне необходима лагуна.
— Ну что ж, мы можем уйти и двинуться на юг через илистые отмели. Что вы думаете об этом. Алан?
Бодкин медленно покачал головой, все еще слепо глядя на темные здания вокруг площади.
— Вы вдвоем уходите, я должен остаться здесь.
Керанс колебался.
— Алан, — мягко предупредил он, — Стренгмен теперь получит все, в чем нуждается. Мы для него бесполезны. Вскоре мы станем нежеланными гостями.
Но Бодкин не слушал его. Он смотрел вниз, на улицы, вцепившись в перила, как человек за прилавком огромного магазина, торгующий воспоминаниями своего детства.
Вода с улиц исчезла. Ближайший катер застрял на тротуаре. Его экипаж во главе с Великим Цезарем спрыгнул в воду, которая доходила людям до пояса, и побрел к пароходу. Пароход, последний раз качнувшись, прочно осел на дне. Послышались крики Стренгмена и его подчиненных, отталкивавших баграми путаницу телеграфных проводов. В воду спустили маленькую шлюпку, и под торжествующие возгласы и удары о перила Адмирал через мелеющую воду перевез Стренгмена к фонтану в центре площади. Здесь Стренгмен вытащил из кармана пистолет и с криком начал очередь за очередью пускать в темнеющее небо ракеты.

11. Баллада о Мисте Костлявом

Через полчаса Беатрис, Керанс и доктор Бодкин смогли выйти на улицы. Повсюду были еще большие лужи, вода вытекала из окон и дверей зданий, но все они были не глубже двух-трех футов. Видны были сухие полосы тротуара в согни ярдов длиной, а большинство маленьких улиц совершенно просохли. Рыбы и водоросли гибли посреди улиц, на тротуаре и в сточных канавах виднелись горы тины, но, к счастью, убегающая вода проделала в них широкие проходы.
Экипаж во главе со Стренгменом в белом костюме, пускающим разноцветные сигнальные ракеты в полутьму улиц, шел впереди орущей толпы. Некоторые тащили бочонки с ромом, другие размахивали целым ассортиментом бутылок, мачете и гитарами. Несколько насмешливых выкриков “Миста Костлявый” послышалось, когда Керанс помогал Беатрис спускаться с трапа, и вслед за тем трио, отделившись от остальных, углубилось в молчаливые улицы.
Неуверенно взглянув на джунгли, возвышавшиеся со всех сторон, как гигантский конус потухшего вулкана, Керанс направился по тротуару к ближайшему зданию. Они стояли в вестибюле одного из огромных кинотеатров, морские ежи и огурцы вяло ползали по влажному кафельному полу, в помещении кассы валялись долларовые бумажки песчаного цвета.
Беатрис одной рукой подобрала свою длинную юбку, и они медленно двинулись вниз по линии кинотеатров, кафе и дансингов, населенных теперь лишь ракушками и моллюсками. На первом же углу они свернули в сторону от звуков разгула, шедших с противоположной стороны и пошли на запад по влажному каплющему каньону. Над головой у них продолжали взрываться разноцветные сигнальные ракеты, и тонкие стеклообразные губки отражали голубые и розовые вспышки.
— Ковентри стрит, Хаймаркет… — Керанс читал заржавевшие названия улиц. Они быстро свернули в одну из дверей, так как Стренгмен и его банда двинулись обратно через площадь в вспышках света и шуме, мачете срезали проржавевшие витрины магазинов.
— Будем надеяться, что они найдут что-нибудь, что удовлетворит их, — пробормотал Бодкин. Он разглядывал потемневшую линию горизонта, как бы ища ушедшую воду, которая скрывала город.
Несколько часов они, как одинокие привидения, бродили по узким улицам, изредка встречая кого-нибудь из членов загулявшего экипажа, пьяно бредущего с остатками награбленного в одной руке и мачете в другой. На нескольких перекрестках разожгли маленькие костры, группки по два-три человека грелись вокруг горящего гнилого дерева. Избегая их, трио двигалось к южному краю бывшей лагуны, где в темноте возвышался дом Беатрис, его навес виден был на фоне звезд, — сказал Керанс Беатрис. Он указал на влажную гору ила, которая достигала окон пятого этажа и являлась частью огромного вала слежавшейся глины, о котором говорил Стренгмен. Этот вал окружал теперь лагуну, образуя на пути моря водонепроницаемую преграду. Вдали поперек улицы они видели ту же вязкую массу.
Тут и там дамба опиралась на поддержку большого здания — церкви или правительственной постройки, — включив его в свою огромную дугу, шедшую вдоль всей лагуны. Одно из таких зданий оказалось у них на пути, и Керанс ускорил шаги, когда они подходили к планетарию. Он с нетерпением ждал остальных, которые задержались у пустых витрин большого универмага или смотрели на черный поток тины, медленно стекающий по лестнице в медлительный бассейн посреди улицы.
Даже небольшие здания были закрыты, прежде чем их покинули, и поломанные и заржавевшие металлические щиты и решетки скрывали их внутренности. Все покрывал тонкий слой тины, и Керансу показалось, что город воскрес из канализации. Когда придет судный день, подумал он, легионы мертвых вынуждены будут выйти из него в грязных саванах.
— Роберт. — Бодкин взял его за руку, указывая вперед. В пятидесяти ярдах от них стоял угрюмый затененный купол планетария, его металлическое покрытие слабо блестело в случайных вспышках ракет. Керанс осмотрелся, узнавая окружающие здания, тротуар и фонарные столбы, затем неуверенно, но с любопытством пошел вперед, к этому пантеону своих ужасов и загадок.
Губки и бурые водоросли усеивали тротуар, по которому они осторожно приближались к входу, выбирая путь среди груд ила, загромождавших улицу. Стебли водорослей, которыми порос купол, теперь безжизненно свисали с портика, их длинные высохшие листья нависали над входом, как гниющий занавес. Керанс раздвинул листья и осторожно заглянул в темное фойе. Везде лежал толстый слой черной грязи, слегка шевелившийся, так как там погибли населявшие его морские животные, и их плавучие мешки разрывались, выпуская пузыри воздуха. Эта грязь была везде: на билетной кассе, на лестнице, ведущей на антресоли, на стенах и дверных панелях. Не было больше магического чрева, которое он помнил по своему погружению, теперь это была свалка гниющих органических останков. Непрозрачное покрывало таинственно исчезало, его заменил вход в канализацию.
Керанс медленно пошел по фойе, вспоминая магический полумрак аудитории и странные очертания созвездий на куполе. Он почувствовал тяжелый запах, шедший отовсюду.
Он быстро взял Беатрис за руку и пошел к выходу на улицу.
— Боюсь, что вся магия исчезла, — спокойно заметил он. Принужденно засмеялся. — Вероятно, Стренгмен сказал бы, что самоубийце никогда не следует приходить на место своего преступления.
Пытаясь найти кратчайший маршрут, они забрели в тупик и вынуждены были отступить, так как на них из небольшой мелкой лужи прыгнул крокодил. Отступая между заржавевшими корпусами автомобилей, они достигли улицы, преследуемые аллигатором. Он остановился у фонарного столба на краю тротуара, его хвост раскачивался, челюсти сжимались и разжимались. Керанс закрыл собой Беатрис. Они побежали и покрыли уже десять ярдов, когда Бодкин споткнулся и тяжело упал в кучу ила.
— Алан! Быстрее! — Керанс побежал обратно к Бодкину, над которым нависла голова крокодила, который, оставшись в осушенной лагуне, был раздражен, испуган и готов напасть на кого угодно.
Вдруг послышались звуки выстрелов и крики. Из-за угла вышла группа людей. Впереди видна была белолицая фигура Стренгмена, сопровождаемая Адмиралом и Великим Цезарем с винтовками через плечо.
Глаза Стренгмена сверкали во вспышках сигнальных ракет. Он слегка поклонился Беатрис и приветствовал Керанса взмахом руки. Аллигатор, с перерубленной спиной, бессильно забился в сточной канаве, а Великий Цезарь выхватил мачете и принялся отрубать ему голову.
Стренгмен со злобным удовольствием следил за этим.
— Отвратительный зверь, — заметил он, затем вытащил из кармана большое ожерелье из фальшивых бриллиантов, перевитых водорослями, и протянул его Беатрис.
— Для вас, дорогая. — Он ловко застегнул ожерелье у нее на шее и с удовольствием посмотрел на результат. Водоросли среди сверкающих камней на белой груди делали Беатрис похожей на глубоководную наяду. — Как и все остальные жемчуга этого мертвого моря.
Закончив эту цветистую фразу, он отправился дальше, разрывы ракет и крики постепенно исчезали во тьме. Трио осталось в тишине улицы среди белых жемчужин рядом с обезглавленным аллигатором.
На протяжении следующих нескольких дней события продолжали развиваться в возрастающей глупости и бесцельности. Потеряв всякую ориентировку, Керанс ночами один бродил по темным улицам (днем в лабиринте улиц было невыносимо жарко) неспособный отвлечься от воспоминаний о старой лагуне и в то же время крепко привязанный к пустым улицам и полуразрушенным зданиям.
После первого удивления при виде осушенной лагуны он быстро впал в состояние инертности и апатии, из которого беспомощно старался выбраться. Смутно он понимал, что лагуна означала для него комплекс невротических нужд, которые теперь следовало удовлетворить другим способом. Эта тупая летаргия углублялась, и все больше и больше он чувствовал себя человеком, заброшенным во временное море, окруженным массой предметов миллионолетней давности.
Огромное солнце, бившееся в его мозгу, полностью заглушало звуки грабежа и разгула, взрывов и ружейных выстрелов. Как слепой, блуждал он по площадям и улицам, его белый обеденный пиджак загрязнился, изорвался и вызывал насмешки встречных моряков, которые игриво постукивали его по плечам. В полночь он бродил среди пьяных певцов на площади или сидел рядом со Стренгменом среди его пиратов, скрываясь в тени парохода, глядя на танцующих и прислушиваясь к звукам барабанов и гитар, которые заглушало биение огромного черного солнца.
Он оставил всякие попытки вернуться в отель — канал был закрыт двумя насосными катерами, а соседние лагуны кишели аллигаторами — и днем либо спал в доме Беатрис на диване, либо в полудреме сидел на верхней палубе парохода. Большинство членов экипажа спало среди упаковочных корзин или спорило о своей добыче, с нетерпением ожидая сумерек. Они оставляли его в одиночестве. По искаженной логике было безопаснее оставаться рядом со Стренгменом, чем пытаться продолжать свою прежнюю одинокую жизнь. Бодкин пытался сделать это, вернувшись в состояние усиливающегося шока на испытательную станцию — теперь ему приходилось взбираться туда по крутой пожарной лестнице, — но во время одного из своих полуночных путешествий по университетскому кварталу за планетарием он был схвачен и сильно избит группой пьяных моряков. Включившись в свиту Стренгмена, Керанс окончательно признал его абсолютную власть над лагуной.
Однажды он заставил себя навестить Бодкина и нашел его на койке в испытательной станции. Работал самодельный кондиционер. Как и Керанс, Бодкин казался изолированным на маленьком островке в безбрежном море времени.
— Роберт, — пробормотал он своими разбитыми губами, — уходите отсюда. Берите ее, эту девушку… — тут он остановился, вспоминая имя, — …Беатрис, и ищите другую лагуну.
Керанс кивнул, стараясь поместиться в узкий конус прохладного воздуха от кондиционера.
— Я знаю. Алан, Стренгмен безумен и опасен, но по какой-то причине я еще не могу уйти. Не знаю почему, но что-то есть здесь, в этих нагих улицах. — Он помолчал задумчиво. — Что это? Какой-то злой дух владеет моим мозгом, вначале я должен разделаться с ним.
Бодкин пытался сесть.
— Керанс, послушайте. Берите ее и уходите. Сегодня же вечером. Время здесь больше не существует.
В лаборатории внизу бледно-коричневая пена покрывала полукруг таблиц и лабораторные столы. Керанс сделал неуверенную попытку подобрать упавшие на пол таблицы, но потом отказался и провел следующий час, стирая свой обеденный пиджак в луже воды.
Возможно, передразнивая его, несколько членов экипажа нарядились в черные смокинги и повязали галстуки. В одном из складов они обнаружили большой запас вечерних нарядов в водонепроницаемой пленке. Подстрекаемые Стренгменом, с полдюжины моряков нарядились и понеслись по улицам в стремительном веселье. Полы смокингов развивались, они были похожи на участников какого-то шутовского карнавала дервишей.
После начальных попыток грабеж был организован более серьезно. Стренгмен почему-то больше всего интересовался предметами искусства. После тщательной разведки был найден главный городской музей. Но, к разочарованию Стренгмена, здание было пусто, единственной находкой была большая мозаика, которую теперь его люди кусок за куском переносили из зала музея на верхнюю палубу парохода.
Это разочарование побудило Керанса предупредить Бодкина, что Стренгмен может распространить свою досаду на него. Но когда на следующий день в начале вечера Керанс взобрался в испытательную станцию, он обнаружил, что доктор Бодкин исчез. Кондиционер истратил вое горючее, и, прежде чем покинуть станцию, Бодкин открыл окна. Теперь помещение было проникнуто тяжелым запахом.
Любопытно, что исчезновение Бодкина мало обеспокоило Керанса. Погруженный в себя, он решил, что биолог последовал своему собственному совету и двинулся на юг в поисках другой лагуны.
Беатрис, однако, оставалась здесь. Как и Керанс, она была постоянно погружена в мечтательность. Днем Керанс редко видел ее: она обычно оставалась в постели. Но по вечерам, когда становилось прохладнее, она всегда спускалась из-под своего навеса среди звезд и присоединялась к Стренгмену и его пиратам. Она равнодушно сидела рядом с ним в своем синем вечернем платье, волосы ее были украшены тремя или четырьмя, тиарами, которые Стренгмен похитил в одном из ювелирных магазинов, грудь ее скрывалась среди массы сверкающих цепей и полумесяцев, как у безумной королевы в драме ужасов.
Стренгмен обращался с ней со странной почтительностью, не без оттенка враждебной вежливости, как будто она была племенным тотемом, ответственным за удачу и хороший ход дел, власть которого влечет и тяготит. Керанс старался находиться рядом с ней. В тот вечер, когда исчез Бодкин, он наклонился к ней через груду диванных подушек и сказал:
— Алан ушел. Старый Бодкин. Он виделся с вами перед уходом?
Но Беатрис, не глядя на него, смотря на пылавшие на площади костры, ответила:
— Прислушайтесь к барабанному бою, Роберт. Как вы думаете, сколько тут солнц?
Выглядящий более дико, чем когда-либо после пляски среди лагерных костров, Стренгмен растянулся на диване с лицом мелового цвета. Опираясь на локоть, он смотрел на Керанса, сидевшего рядом с ним на диванной подушке.
— Знаете, почему они боятся меня, Керанс? Адмирал. Великий Цезарь и остальные. Я вам раскрою свой секрет. — Потом шепотом: — Они считают меня мертвецом.
В припадке хохота он опрокинулся на диван.
— О боже, Керанс! Что мне делать с вами двумя? Выйдите из своего транса. — Он смотрел на приближающегося Великого Цезаря, который отбросил мертвую голову крокодила, использовавшуюся как капюшон. — Да! Песня для доктора Керанса? Великолепно. Слышали когда-нибудь, доктор? Тогда слушайте, это баллада о Мисте Костлявом.
Прочистив горло, размахивая руками и жестикулируя, огромный негр начал глубоким гортанным голосом:
Миста Костлявый любил сухощавых людей, 
Нашел себе банановую девушку, 
Хитрее трех пророков, она сделала его сумасшедшим, 
Заставила купаться в змеином вине, 
Никогда не слышал столько болотных птиц 
Этот старый хозяин аллигаторов. 
Миста Костлявый отправился рыбачить 
Вниз по заливу Ангела, где бежал сухощавый человек, 
Миста вытащил свой черепаховый камень 
И ждал, пока подплывет лодка. 
Это была отличная шутка, 
Такую не выдумают и три хитрых пророка. 
Миста Костлявый увидел свою девушку 
И променял черепаховый камень на два банана, 
Он получил свою банановую девушку, 
Но пророки сказали ему: 
“Никогда не будут у тебя сухощавые люди”. 
Миста Костлявый танцевал для своей возлюбленной, 
Построил банановый дом для постели своей возлюбленной… 
С внезапным криком Стренгмен вскочил с дивана и побежал мимо Великого Цезаря к центру площади, указывая на вершину стены, составлявшей часть периметра лагуны. На фоне темнеющего неба была видна маленькая квадратная фигура доктора Бодкина, медленно пробирающегося среди нагромождений упавших стволов к устью потока, соединяющего лагуны. Не зная, что его видят снизу, он держал в руках маленький деревянный ящик, привязанный к ящику шнур горел.
В испуге Стренгмен закричал:
— Адмирал, Великий Цезарь, хватайте его, у него бомба!
В панике все, кроме Беатрис и Керанса, бросились бежать к углам площади. Справа и слева загремели выстрелы. Бодкин неуверенно остановился, огонь запального шнура искрился у его ног. Затем он повернулся и пошел по краю загромождения.
Керанс вскочил на ноги и побежал за остальными. Когда он достиг стены периметра, сигнальные разрывы горели в воздухе. Стренгмен и Адмирал взбирались по пожарной лестнице, над их головами гремело ружье Великого Цезаря. Бодкин оставил бомбу в центре дамбы и уходил по крышам.
Ухватившись за последнюю ступеньку, Стренгмен взлетел на дамбу, в несколько прыжков добежал до бомбы и швырнул ее в наружный залив. Когда замер всплеск, снизу раздались крики одобрения. Переведя дыхание, Стренгмен расстегнул куртку и извлек из кобуры короткоствольный пистолет калибра 0,38. Зловещая улыбка застыла на его лице. Подстегиваемый криками своих последователей, он двинулся за Бодкиным, который в этот момент подходил к испытательной станции.
Керанс оцепенело слышал крики. Он вспомнил предупреждение Бодкина и подумал, что Стренгмен может насильно увлечь его за своим отрядом. Он медленно побрел обратно на площадь, где на груде диванных подушек все еще сидела Беатрис, а рядом с нею на земле валялась голова аллигатора. Когда он подошел к ней, то услышал за собой чьи-то угрожающие шаги. Странная тишина охватила банду грабителей.
Он оглянулся и увидел приближающегося Стренгмена. Губы его по-прежнему были искажены зловещей улыбкой. Великий Цезарь и Адмирал шли за ним, уже сменив ружья на мачете. Остальные члены экипажа развертывались веером, захватывая Керанса в полукруг.
— Со стороны Бодкина это было очень глупо, не правда ли, доктор? И слишком опасно. Этот проклятый старик чуть не потопил нас. — Стренгмен остановился в нескольких шагах от Керанса, угрюмо глядя на него. — Вы хорошо знали Бодкина, я удивлен, что вы не предвидели этого. Не знаю, следует ли мне предоставлять шансы сумасшедшим биологам.
Он жестом дал знак Великому Цезарю, но в этот момент Беатрис вскочила на ноги и подбежала к нему.
— Стренгмен! Ради бога, хватит! Остановитесь, мы не повредим вам! Ведь здесь все ваше!
Сильно дернув, она разорвала свои ожерелья, сорвала с волос тиары и бросила их на землю перед Стренгменом. Оскалившись в гневе, Стренгмен швырнул их в канаву, а Великий Цезарь, став за Беатрис, поднял свой мачете.
— Стренгмен! — Беатрис ухватила его за лацканы и чуть не повалила на землю. — Вы белый дьявол, оставьте нас одних!
Стренгмен вырвался, дыхание его со свистом вырывалось сквозь зубы. Он дико смотрел на растрепанную женщину, стоявшую на коленях среди разбросанных жемчужин, и хотел махнуть Великому Цезарю, но внезапная судорога исказила его правую щеку.
Он схватился за щеку рукой, стараясь поймать ее, как муху, затем, неспособный справиться со спазмом, застыл с искаженным лицом. На мгновение лицо его застыло в гротескном зеве, как у человека, страдающего столбняком. Неуверенный в приказании своего хозяина. Великий Цезарь колебался, и Керанс отступил в тень парохода.
— Отлично! Боже, что за… — Стренгмен что-то пробормотал про себя и поправил одежду. Тик прекратился. Он медленно кивнул Беатрис, как бы предупреждая ее, что всякое дальнейшее заступничество невозможно, затем рявкнул что-то Великому Цезарю. Мачете полетели в сторону, но прежде чем Беатрис могла сказать слово, вся банда обрушилась на Керанса с кулаками под крики и вопли.
Керанс старался увернуться, решив, что это грубое развлечение вызвано необходимостью снять напряжение после убийства Бодкина. Он перескочил через диван Стренгмена, когда банда приблизилась к нему, но обнаружил, что путь к отступлению отрезан Адмиралом, который переступал с ноги на ногу в своих белых теннисных брюках, как танцор. Внезапно он прыгнул вперед и сбил Керанса с ног. Керанс тяжело опустился на диван, дюжина коричневых рук схватила его за шею и плечи и опрокинула на покрытую булыжником мостовую. Он безуспешно пытался освободиться, увидев в просвете между телами нападавших Беатрис и Стренгмена. Крепко схватив Беатрис за руку, Стренгмен тащил ее вверх по трапу.
Большая шелковая подушка закрыла лицо Керанса и тяжелые кулаки начали выбивать барабанную дробь на его спине и шее.

12. Праздник черепов

— Праздник черепов!
Подняв кубок в мерцающем свете и пролив его янтарное содержимое на одежду, Стренгмен испустил крик и спрыгнул с фонтана, когда телега свернула в сторону по булыжной площади. Толкаемая шестью потными гологрудыми матросами, впрягшимися в нее между оглоблями, она грохотала и тряслась по горячей золе и угольям костров, дюжина рук помогала ей в пути, наконец с заключительным ускорением она стукнулась о край помоста и вывалила свой груз к ногам Керанса. Немедленно вокруг него образовался поющий круг, руки отбивали возбуждающий ритм, белые зубы сверкали в воздухе, как дьявольские игральные кости, бедра вертелись и пятки отстукивали. Адмирал прыгнул вперед, расчищая путь среди вертящихся торсов, а Великий Цезарь со стальным трезубцем, к которому была привязана груда водорослей, наклонился над помостом и с, торжественным поклоном швырнул эту груду в воздух над троном.
Керанс беспомощно качнулся вперед, когда остро пахнущие водоросли охватили его голову и плечи; огни костров отражались в позолоченных ручках его трона. Гул барабанов вокруг него совпал с внутренним барабанным ритмом древнего солнца, он позволил себе повиснуть всем весом на окровавленных ремнях, связывавших его запястья, равнодушный к боли, так как все время терял сознание. У его ног, у основания трона, сверкала белизной груда костей: тонкие берцовые кости и бедра, лопатки, похожие на мастерки, мешанина ребер и грудных клеток и даже два оскаленных черепа. Свет отражался на их голых макушках и мерцал в пустых глазницах, идя из резервуаров с керосином, которые держали статуи, расставленные на площади вокруг трона. Танцоры образовали длинную волнистую линию, и во главе со Стренгменом начали извиваться вокруг мраморных нимф, а барабанщики наклонялись со своих мест, чтобы следить за их продвижением.
Получив короткую передышку, пока танцоры двигались по площади, Керанс откинулся на обитую бархатом спинку трона, автоматически попытавшись высвободить свои связанные запястья. Водоросли окутывали его шею и плечи, нависали на глаза с оловянной короны, которую Стренгмен натянул ему на брови. Уже высохшие, водоросли издавали тяжелый запах и закрывали его руки, так что видно было только несколько клочков обеденного пиджака. На краю помоста, возле кучи костей и пустых бутылок из-под рома, виднелась груда раковин, разорванных на куски морских звезд и другого мусора, которым его забрасывали до того, как отыскать мавзолей с костями.
В двадцати футах за ним возвышался темный корпус парохода, на его палубах все еще горело несколько огней. Две ночи продолжалась оргия, темп ее все нарастал с каждым часом, очевидно, Стренгмен решил истощить свой экипаж. Керанс пребывал в состоянии беспомощной полубессознательной задумчивости, его боль смягчалась ромом, насильно вливаемым ему в глотку (очевидно, окончательное унижение, которому подвергался Нептун — владыка враждебного и пугающего моря), затуманенное сознание покрывало сцену перед ним мягким покровом кровавого цвета. Смутно он ощущал свои связанные запястья и измученное тело, но сидел терпеливо, исполняя роль Нептуна, на которую был обречен, принимая мусор и оскорбления, громоздившимся перед ним экипажем, выражавшим тем самым свой страх и ненависть к морю. Какими бы ни были причины этого, Стренгмен все еще не хотел убивать его, и экипаж отражал эту нерешительность своего главаря, облекая оскорбления и пытки в форму гротескной и шумно веселой шутки, делая вид, что когда они укутывали его водорослями и забрасывали мусором, они поклонялись идолу.
Цепь танцоров вновь приблизилась и образовала вокруг него поющий круг. Стренгмен держался в центре круга — он, очевидно, не хотел слишком близко подходить к Керансу, боясь, что окровавленные запястья и разбитое лицо заставят его осознать всю жестокость шутки, — вперед вышел Великий Цезарь, его шишковатое лицо напоминало морду гиппопотама. Неуклюже подпрыгивая в ритме барабанного боя, он выбрал череп и бедро из кучи костей у трона, и начал выбивать дробь, используя различную толщину височной и затылочной долей чтобы извлечь грубую черепную октаву. Несколько моряков присоединилось к нему, и под треск берцовых, лучевых и локтевых костей начался безумный танец. Ослабев, еле различая угрюмые искаженные лица, извивавшиеся в футе или двух от него, Керанс ждал, пока танец прекратится, потом откинулся на спину и постарался защитить глаза от разрывов сигнальных ракет, на мгновение озарявших корабль и фасады окружающих зданий. Это означало конец пиршества и начало новой работы. С криком Стренгмен и Адмирал выбежали из танцующей банды. Телегу оттащили, гремя металлическими ободьями ее колес о булыжники, керосиновые светильники погасили. Через минуту площадь стала темной и пустой, несколько костров, шипя, догорали среди диванных подушек и брошенных барабанов, их угасающий блеск время от времени отражался в позолоченных ручках трона и белых костях, окружавших трон.
Всю ночь, с небольшими промежутками, маленькие группы грабителей появлялись на площади, таща добычу: бронзовую статую, часть портика, — погружали ее в корабль и исчезали вновь, не обращая внимания на неподвижную фигуру, скорчившуюся в тени на троне. Почти все время Керанс спал, невзирая на усталость и боль, проснулся он от прохлады за несколько минут до рассвета и позвал Беатрис. Он не видел ее с момента пленения своего после смерти Бодкина и был уверен, что Стренгмен закрыл ее в пароходе.
Наконец, после взрывающейся ночи, с ее барабанным боем, с разрывами сигнальных ракет над затененной площадью поднялся рассвет, а вслед за ним разостлался огромный золотой ковер солнца. Через час площадь и осушенные улицы замерли в молчании, только отдаленный шум кондиционеров на пароходе напоминал Керансу, что он не один. Каким-то чудом он вынес предыдущий день, выжил, сидя на солнцепеке, в невыносимой жаре, защищенный только плащом из водорослей, спадающих с короны. Как выброшенный на берег Нептун, он смотрел из своего водорослевого шатра на ковер бриллиантового света, покрывший кости и гниющие отбросы. Однажды он услышал, что на палубе корабля открыли люк, и почувствовал, что Стренгмен вышел из своей каюты, чтобы осмотреть его, — через несколько минут на него опрокинули ведро ледяной воды. Он лихорадочно хватал холодные капли, падавшие с водорослей в рот, как замерзшие жемчужины. Медленно вслед за этим он впал в глубокое оцепенение, очнувшись только в сумерки, когда начиналось очередное гулянье.
В своем белом отглаженном костюме подошел Стренгмен и критически осмотрел его, со странным выражением жалости пробормотал:
— Керанс, вы еще живы, как это вам удалось?
Это замечание поддерживало его весь следующий день, когда полог полудня лежал на площади полосами нестерпимо яркого света, как пласты параллельных вселенных, кристаллизовавшиеся в едином континууме под действием невыносимой жары. Воздух обжигал его кожу, как огнем. Он равнодушно смотрел на мраморные статуи и думал о Хардмане, двигавшемся сквозь столбы света на своем пути к солнцу и исчезнувшем в люках сверкающего пепла. Та же сила, которая спасла Хардмана, проявляла себя теперь в Керансе, каким-то непостижимым путем преобразовав его метаболизм так, что он мог выдержать эту жару. За ним по-прежнему наблюдали с палубы. Однажды большая, трех футов длины, саламандра выползла из костей перед ним, ее огромные зубы, похожие на кусок обсидиана, щелкнули, когда она почуяла запах Керанса; с палубы прогремел выстрел, и ящерица превратилась в окровавленную массу у его ног.
Как рептилии, неподвижно сидящие в солнечном свете, он терпеливо ждал конца дня.
И вновь Стренгмен, обнаружив его истощенным и оцепенелым, но, несомненно, живым, казался пораженным. Нервная гримаса исказила его рот, он раздраженно взглянул на Великого Цезаря и экипаж, окруживший трон при свете факелов и не менее пораженный, чем он сам.
Когда Стренгмен закричал, приказывая принести барабаны, ответ на этот раз был значительно менее быстрым.
Решив окончательно покончить с влиянием Керанса, Стренгмен приказах доставить с корабля еще две бочки рома. Он хотел усыпить бессознательный страх своих людей перед Керансом и морем, которое он символизировал и которое ему покровительствовало. Вскоре площадь была полна шумными фигурами, они подносили к губам бутылки и фляжки с ромом, неуклюже плясали под звуки барабанов. В сопровождении Адмирала Стренгмен передвигался от одной группы к другой, побуждая их на еще большие беспутства. Великий Цезарь надел голову аллигатора и кружился посреди площади в сопровождении пляшущих моряков.
Керанс устало ждал кульминации. По приказу Стренгмена трон был снят с помоста и установлен на телеге. Керанс, расслабившись, лежал на спинке трона, глядя на темные фасады зданий, пока Великий Цезарь нагромождал у его ног кости и сухие водоросли. Во главе со Стренгменом приблизилась пьяная процессия. Десяток моряков ухватились за телегу и потащили ее вдоль площади, роняя на пути статуи. Сопровождаемые криками и приказами Стренгмена и Адмирала, которые бежали за телегой, безуспешно пытаясь выровнять ее ход, они, все ускоряя свой бег, свернули в улицу, телега накренилась и сбила ржавый фонарный столб. Колотя своими огромными кулаками по головам. Великий Цезарь пробился к оглоблям и замедлил ее бег.
Керанс сидел в качающемся троне высоко над их головами, прохладный воздух медленно оживлял его. Он с бессознательной отчужденностью следил за церемонией под ним, чувствуя, как его везут по осушенным улицам бывшей лагуны, как если бы он действительно был похищенным Нептуном, которого против его воли заставляли освящать эти районы затонувшего города, оторванные у морской стихии Стренгменом.
Постепенно, по мере того как усталость отрезвляла головы и заставляла перейти на шаг, люди между оглоблями начали петь что-то, звучавшее как старый гаитянский религиозный гимн: глубокая напевная мелодия подчеркивала их истинное отношение к Керансу. В попытках добиться своей цели Стренгмен начал кричать что-то и стрелять из пистолета, заставляя все время менять направление; когда они проходили мимо планетария, Великий Цезарь взобрался на телегу, вцепившись в трон, как огромная обезьяна, сорвал с себя голову аллигатора и надвинул ее на Керанса по самые плечи.
Ослепленный и почти задохнувшийся от отвратительного запаха, Керанс беспомощно качался из стороны в сторону на вновь увеличившей скорость телеге. Люди у оглобель, не понимая, куда двигаться, метались из стороны в сторону под крики Стренгмена и Адмирала, а Великий Цезарь подгонял их ударами кулаков. Полностью лишившись управления, телега дергалась и качалась, едва вмещаясь в узкую улицу; затем, выбравшись на более широкую дорогу, вновь увеличила скорость. Когда они огибали угол, Стренгмен крикнул что-то Великому Цезарю, тот всей тяжестью навалился на правый борт, телега наклонилась и бортом задела тротуар. В таком положении она прошла еще с пятьдесят ярдов, сбывая с ног моряков, затем с грохотом столкнулась со стенкой и свалилась.
Вырванный из своих креплений, трон вылетел на середину улицы и упал в низкую тинистую отмель. Керанс лежал лицом вниз, удар о землю был смягчен влажным илом, голова аллигатора свалилась, но он все еще был привязан к сиденью. Два или три моряка распластались рядом с ним, в воздухе медленно вращалось колесо телеги.
Задыхаясь от хохота, Стренгмен бил в спины Адмирала и Великого Цезаря. Вскоре весь экипаж вновь собрался вокруг главаря. Они осмотрели разбитую телегу, потом подошли к опрокинутому трону. Стренгмен величественно поставил на него ногу. Постояв так достаточно долго, чтобы убедить своих последователей в полном бессилии Керанса, он вытащил свой сигнальный пистолет и пошел прочь по улице, увлекая за собой остальных. Банда двинулась с криками и шумом.
Крепко привязанный под перевернутым троном, Керанс испытывая сильную боль, пошевелился. Его голова и правое плечо наполовину были погружены в подсыхающий ил. Он попытался ослабить веревку, связывавшую руки, но она была слишком прочно завязана.
Упираясь плечами, он пытался перевернуть трон и тут заметил, что левая ручка трона выскочила из своего гнезда. Он медленно прижал веревку к острому краю паза и начал волоконце за волоконцем перетирать ее.
Освободив руку, он бессильно опустил ее и подождал, пока восстановится кровообращение, и начал растирать избитые губы и щеки, разминать застывшие мышцы груди и живота. Потом с трудом развязал узел на второй руке, воспользовавшись краткими вспышками сигнальных ракет.
Пять минут он неподвижно лежал под троном, прислушиваясь к отдаленным голосам, удалявшимся в направлении корабля. Постепенно они замолкли, и улица превратилась в молчаливое ущелье, слабо освещенное фосфоресцирующим светом тысяч умиравших микроскопических организмов, которые набросили светящийся покров на здания, превратив улицу в уголок призрачного города.
Выбравшись из-под трона, он уверенно встал на ноги, споткнулся о тротуар и прислонился к стене; в голове у него стучало от напряжения. Он прижался лицом к холодному, все еще влажному камню, глядя вдоль улицы, по которой ушел со своим людьми Стренгмен.
Внезапно, прежде чем его глаза чуть не закрылись от усталости, он увидел две приближающиеся фигуры, одну в знакомом белом костюме, вторую, огромную, горбатую; они приближались к нему.
— Стренгмен… — прошептал Керанс. Он застыл в тени стены. Два человека были еще в ста ярдах от него, но он различал проворную решительную походку Стренгмена. На подходивших упал луч и отразился от предмета, зажатого в руке Великого Цезаря.
В поисках укрытия Керанс двинулся вдоль стены. Через несколько ярдов он обнаружил вход в большую сводчатую галерею, проходившую через здание и выходившую на параллельную улицу в пятидесяти ярдах к западу. Черный ил в фут глубиной покрывал ее пол, и Керанс, согнувшись, продвигался вперед маленькими шагами, потом пробежал по темному туннелю к дальнему концу галереи, а ил заглушал его шаги.
Он ждал у выхода галереи, укрывшись за столбом и следя за Стренгменом и Великим Цезарем, подходившими к трону. Мачете в огромной руке мулата казалось маленьким. Стренгмен предупреждающе поднял руку, когда они достигли трона. Он осторожно осмотрел улицу и окна ближайших зданий, его белое лицо отражало лунный свет. Затем он кивнул Цезарю и толкнул трон ногой.
Когда в воздухе зазвучали их проклятия, Керанс на цыпочках пересек улицу и углубился в лабиринт университетского квартала.
Через полчаса он занял позицию на верхнем этаже пятидесятиэтажного здания, составлявшего часть периметра лагуны. Узкий балкон проходил вдоль всего здания и оканчивался у пожарной лестницы, которая спускалась по ту сторону осушенной лагуны. Последние ступени лестницы были поглощены илом. На пластиковом полу лежали небольшие лужи, конденсировавшиеся из полуденных испарений, и, взобравшись по центральной лестнице, Керанс лег на пол и погрузил лицо и рот в прохладную жидкость, медленно успокаивавшую боль израненных запястий.
Его не искали. Не желая признавать своего поражения — а это единственное истолкование, которое экипаж мог дать исчезновению Керанса, Стренгмен, очевидно, решил принять его исчезновение как совершившийся факт и забыть о нем, будучи уверенным, что Керанс блуждает где-то в южных лагунах. Ночью отряд грабителей продолжал блуждать по улицам, каждый их успех отмечался взрывами ракет.
Керанс отдыхал до рассвета, лежа в луже, позволив воде пропитывать клочья его обеденного пиджака и смывать запах водорослей и ила. За час до рассвета он встал на ноги, сорвал пиджак и шорты и сунул их в трещину стены. Отвинтив от стены стеклянный стакан бра, каким-то чудом сохранившийся нераэбитым, он заботливо собрал в него воду из одной чистой лужи. К восходу солнца он набрал около кварты воды. Спустившись на два этажа, он поймал в ванной маленькую ящерицу и убил ее кирпичом. Воспользовавшись осколками стекла как линзой, он разжег костер из сухого прогнившего дерева и поджарил темное волокнистое мясо, пока оно не стало мягким. Маленькие куски теплого мяса исчезли в его иссохшем рту. Восстановив силы, он вновь взобрался на верхний этаж и ушел в небольшое служебное помещение рядом с лифтом. Заклинив изнутри дверь обломком перил, он сел в углу и принялся ждать вечера.
Косые солнечные лучи падали на воду, когда Керанс на маленьком плоту греб под листьями папоротников, выраставших из глубины; кровавые лучи солнца придавали воде в глубине цвет индиго. Небо над головой превратилось в огромную воронку из сапфира и жемчуга, фантастические завитки коралловых облаков обрамляли солнце. Медленные маслянистые волны искажали поверхность лагуны, вода прикасалась к листьям папоротника, как непрозрачный воск. В ста ярдах она лениво плескалась об остатки разрушенного причала у отеля “Риц”, подбрасывая несколько кусков дерева. Все еще удерживаемые сетью причальных тросов, пятидесятигаллоновые барабаны покачивались рядом на воде, как спины горбатых аллигаторов. К счастью, настоящие аллигаторы, которых Стренгмен разогнал по соседним лагунам, находились в своих гнездах в зданиях или рассеялись в поисках пищи по окружающим заливам, так как игуаны разбежались при их появлении.
Керанс остановился, прежде чем пересечь открытое водное пространство, примыкающее к “Рицу”, внимательно осмотрев береговую линию и ближайшие протоки в поисках часовых Стренгмена. Усилие, необходимое для постройки плота из двух пустых металлических баков для воды, утомило его, и он вынужден был долго отдыхать, прежде чем пуститься в путь. Приблизившись к причалу, он увидел, что причальные тросы перепутаны, а деревянная рама причала разбита каким-то тяжелым судном, скорее всего гидропланом Стренгмена.
Поставив плот между двух барабанов, где его скрывали плавающие обломки, Керанс взобрался на балкон и через окно вошел в отель. Он быстро поднялся по лестнице, следуя по отпечаткам огромных ног, которые видны были на плесени, покрывавшей ковер.
Навес был сорван. Когда он открыл дверь, ведущую в помещения, к его ногам упали остатки рамы воздушного завеса. Кто-то пронесся по комнатам в припадке бешеной ярости, систематически разбивая все, что попадало в поле его зрения. Мебель в стиле Людовика XV была разбита на куски, оторванные ножки и ручки кресел кто-то швырял во внутреннюю стеклянную стену. Ковер, покрывавший пол, разрезан на множество узких полос, перепутанных друг с другом. Письменный стол с отломанными ножками разбит на две части, крокодиловая кожа с его поверхности срезана. Книги разбросаны повсюду, многие из них разорваны на части. Дождь ударов обрушится на камин, какой-то инструмент разрушил его края, на зеркалах следы ударов как замерзшие взрывы.
Ступая по обломкам, Керанс прошел на террасу: проволочная сетка от насекомых разорвана, пляжные кресла, в которых он провел столько времени, разбиты и измочалены.
Как он и ожидал, ложный сейф возле письменного стола был вскрыт, открытая дверца обнажала пустую внутренность. Керанс прошел в спальню; слабая улыбка тронула его губы, когда он понял, что головорезы Стренгмена не нашли настоящий сейф, спрятанный за секретером у кровати: Мятый корпус медного компаса, бесцельно украденный им на базе, лежал на полу у осколков небольшого зеркала. Осколки сложились в узор, напоминавший снежинку. Стрелка компаса по-прежнему неизменно указывала на юг. Керанс осторожно повернул раму рококо, освободил шарнир и повернул его, открыв нетронутый циферблат сейфа.
Потемнело, длинные тени легли на пол, когда Керанс дотронулся до циферблата. Затаив дыхание, он набрал шифр, открыл дверь и быстро извлек тяжелый кольт-45 и коробку патронов. Он сел на поломанную кровать, наполнил патронник и взвесил тяжелое оружие в руке. Опустошив коробку и наполнив карманы патронами, он надел пояс и вошел в гостиную.
Осматривая комнату, он понял, что не испытывает злобы к Стренгмену за эти разрушения. В определенном смысле эти разрушения вместе с осушением лагуны лишь подчеркнули то, что он молчаливо игнорировал последнее время. Но прибытие Стренгмена и все, что за этим последовало, лишь прояснило то, что подсознательно давно понимал Керанс, — необходимость оставить лагуну и двигаться на юг. Его пребывание здесь изжило себя, и оборудованные кондиционерами помещения с постоянной температурой и влажностью, с запасами горючего и продуктов, стали теперь всего лишь закапсулировавшейся формой его прежнего окружения, из которого он выбрался, как выбирается птенец из яйца. Разрушенная скорлупа означала отброшенные сомнения, означала прояснение его подсознательного стремления к действию, к выходу наружу его яркого внутреннего археофизического солнца. Его прошлое, представленное и Риггсом, и этим разорванным навесом, больше не имело никакой ценности. Сомнения и колебания, измучившие его, кончились, его вручение себя будущему было абсолютным.
В темноте гладкий круглый корпус парохода вырастал в воздухе, как бархатный живот выброшенного на берег кита. Керанс припал к земле в тени бортового колеса, его сухощавое бронзовое тело сливалось с фоном. Он прятался в узком промежутке между двумя лопатками колеса, каждая из клепаной стали в пятнадцать футов длины и четыре — ширины. Только что наступила полночь, и последние партии грабителей подходили к трапу. Матросы, держа в одной руке бутылку, в другой — мачете, брели через площадь. Булыжники площади были усеяны разбросанными диванными подушками и барабанами, кости и различные отбросы смешались в одно месиво.
Керанс выждал, пока последняя группа углубится в улицы, затем встал и высвободил кольт, закрепленный на поясе. Далеко на противоположной стороне лагуны возвышался дом Беатрис, его окна были темны. Вначале Керанс собирался взобраться на верхний этаж этого здания, но потом решил, что Беатрис там нет — скорее всего она является подневольным гостем Стренгмена на пароходе.
Вверху у перил появилась какая-то фигура, затем исчезла. Прозвучал в отдалении чей-то голос, другой ответил. Люк камбуза открылся, и оттуда на площадь выплеснулось полное ведро грязных помоев. Под кораблем уже накопилась целая лужа отбросов, вскоре они заполнят лагуну, и корабль поплывет в море собственных испражнений.
Наклонившись под якорной цепью, Керанс начал взбираться вверх по колесу. Оно слегка скрипнуло и повернулось на несколько дюймов под его весом. На вершине колеса он подобрался к стальному колпаку, закрывавшему ось. Придерживаясь за винты, он выпрямился, медленно прополз по колпаку шириной в фут и перебрался на лестничную площадку. Узкая лесенка по диагонали вела на наблюдательный мостик. Керанс беззвучно пошел по ней, замирая, когда лестница оказывалась на уровне двух нижних палуб: он боялся, что какой-нибудь матрос, мучаясь похмельем, выберется на палубу глазеть на луну.
Прячась за выкрашенную белой краской лебедку, установленную на верхней палубе, Керанс двигался вперед, перебегая от одного вентилятора к другому, и наконец достиг еще одной лебедки — ржавой. Она стояла рядом с обеденным столом, за которым Стренгмен принимал их. Стол был очищен от посуды, кресла и диваны поставлены в рад у все еще стоявшей большой картины.
Внизу вновь зазвучали голоса, и трап заскрипел: еще один грабительский отрад выходил на площадь. В отдалении, над крышами, скрываясь, за дымовыми трубами, вспыхнул сигнальный огонь. Когда он погас, Керанс встал и пошел к люку, скрывавшемуся за картиной.
Внезапно он остановился, зажав в руке рукоять кольта. Меньше чем в пятнадцати футах от него в темноте вспыхнул кончик горящей сигары. Балансируя на кончиках пальцев, не в состоянии двинуться ни вперед, ни назад, Керанс всматривался в темноту рядом с огоньком и постепенно разглядел белые поля фуражки Адмирала. Мгновением позже, когда Адмирал с наслаждением затянулся, огонек сигары отразился в его глазах.
Когда отрад внизу покинул площадь, Адмирал повернулся и осмотрел палубу, Керанс слышал, как ударился о перила приклад ружья Адмирала. Адмирал сдвинул сигару в угол рта, белый конус дыма рассеивался в воздухе, как серебряная пыль. Две или три секунды он глядел прямо на Керанса, силуэт которого вырисовывался во тьме на фоне многочисленных персонажей картины, он ничем не проявил беспокойства: очевидно, он принял Керанса за часть живописной композиции. Затем медленно ушел.
Ступая осторожно и бесшумно, Керанс прошел к краю картины и нырнул в тень за нею. Полоса света из люка лежала поперек палубы. Согнувшись, держа кольт наготове, он медленно спустился по ступенькам на вторую палубу, внимательно следя за дверьми. Помещения Стренгмена находились прямо под мостиком, в них вела дверь рядом. Он подождал у двери, пока в камбузе хлопнул поднос, затем осторожно нажал на ручку, снял щеколду и молча ступил в темноту. Несколько секунд он стоял у двери, приучая глаза к слабому свету, который проникал в переднюю из-за вышитого бисером занавеса. Его босые ноги мягко ступали по толстому ковру, он подошел и заглянул за занавес.
Комната прямоугольной формы была гостиной Стренгмена. Она была отделана дубом, кожаные кушетки стояли друг против друга у противоположных стен, под иллюминатором стоял большой старый глобус на бронзовом пьедестале. Три люстры свисали с потолка, но горела только одна. Она висела над византийским креслом с высокой спинкой, инкрустированной цветным стеклом, в дальнем конце комнаты.
Беатрис Дал лежала на кресле, откинувшись на спинку и держа одной рукой тонкую ножку позолоченного бокала, стоявшего на столике красного дерева. Ее синее парчовое платье было расстелено, как хвост павлина, несколько жемчужин и сапфиров, выпавших из ее руки, сверкали в складках платья, как электрические огоньки. Керанс колебался, глядя на дверь в противоположной стене, ведущую в каюту Стренгмена, затем откинул занавес. Бисеринки легко зазвенели.
Беатрис не обратила на это внимание, очевидно, привыкнув к звукам звенящего бисера. В сундучках у ее ног лежала масса ювелирных изделий, ножные браслеты, позолоченные пряжки, тиары и цепи из циркона, ожерелья из фальшивых бриллиантов, кулоны, серьги из искусственного жемчуга. Они переполнили сундучки, перебрасывались с одного на другой, падали на пол.
Керанс подумал вначале, что Беатрис находится под воздействием наркотиков: выражение ее лица было безучастным и бессмысленным, как маска воскового манекена, глаза устремлены куда-то вдаль. Потом рука ее зашевелилась, она поднесла к губам бокал с вином.
— Беатрис!
Вздрогнув, она пролила вино и в удивлении посмотрела на него. Распахнув занавес, Керанс быстро вступил в комнату, схватил ее за локоть, когда она начала вставать с кресла.
— Беатрис, подождите! Не двигайтесь! — Он попробовал открыть дверь за креслом, она не поддавалась. — Стренгмен и его люди грабят город, я думаю, на борту только Адмирал!
Беатрис прижалась лицом к его груди, ее холодные пальцы ощупывали черные кровоподтеки, проступавшие сквозь его темный загар.
— Роберт, будьте осторожны! Что с вами случилось, Стренгмен не разрешал мне смотреть? — Облегчение и радость, которые она испытала при виде Керанса, сменились тревогой. Она беспокойно оглядела комнату. — Дорогой, оставьте меня и уходите. Я думаю, Стренгмен не причинит мне зла.
Керанс отрицательно покачал головой, потом помог ей встать на ноги. Он взглянул на изысканный профиль Беатрис, на ее карминовый лоснящийся рот и лакированные ногти, смущенный тяжелым запахом парфюмерии и шелестом ее парчового платья. После насилия и мерзостей последних дней он чувствовал себя, как археолог, покрытый пылью, наступивший в гробнице Нефертити на изящную маску.
— Стренгмен способен на все, Беатрис. Он безумен, они играли со мной подлую игру и чуть не убили меня.
Беатрис подобрала шлейф платья, отбросив драгоценности, приставшие к ткани. Несмотря на обилие украшений вокруг, на ней не было ни одного камня, ни одной нитки жемчуга.
— Но, Роберт, даже если мы сумеем выйти…
— Тихо! — Керанс остановился в нескольких футах от занавеса. Он следил за вздымающимися и опадающими его прядями, стараясь вспомнить, есть ли в передней открытый вентилятор. — Я достроил маленький плот, он выдержит нас двоих. Позже мы отдохнем и построим лучший.
Он двинулся к занавесу, но в этот момент половинки занавеса частично распахнулись, что-то мелькнуло с змеиной скоростью и сверкающее серебряное лезвие длиной в три фута разрезало воздух, как огромная коса. Сморщившись от боли, Керанс пригнулся: лезвие слегка коснулось его правого плеча, оставив рану длиной в три дюйма, и вонзилось в дубовую обшивку стены. Беатрис, замерев от ужаса, смотрела широко раскрытыми глазами.
Прежде чем Керанс смог пошевелиться, занавес отдернулся, и проем заполнила огромная горбатая фигура, наклонив одноглазую голову, как бык перед препятствием. Пот струился по мускулистой груди негра, пятная его зеленые шорты. В правой руке он держал двенадцатидюймовый нож, готовый ударить им Керанса в живот.
Отступив, Керанс выхватил пистолет. Единственный глаз циклопа-негра следил за ним. Тут Керанс наступил на раскрытую пряжку, лежавшую на полу, и повалился на диван.
Когда он попытался встать. Великий Цезарь прыгнул на него, его нож описал в воздухе дугу, как лопасть пропеллера. Беатрис вскрикнула, но ее голос потонул в громе выстрела. Отброшенный отдачей, Керанс сел на диван, глядя, как негр, согнувшись, с грохотом свалился на пол, нож выпал из его руки. Придушенный пузырящийся звук вырвался из его горла, со страшной силой, в которой выразилась вся его боль и ярость, он сорвал занавес. Мощные мускулы его тела сократились в последний раз. Завернувшись в занавес, он упал вперед на пол, безжизненные конечности в последний раз дернулись, тысячи бисеринок рассыпались вокруг по полу.
— Беатрис, пошли! — Керанс схватил ее за руку и переступил через распростертое тело в переднюю. Они пересекли ее и вышли к пустому бару. Наверху послышался чей-то крик, и чьи-то шаги, приближающиеся к лестнице.
Керанс остановился, поглядел на обширные складки платья Беатрис и отказался от первоначального плана спуститься тем же путем, которым он пришел.
— Мы попытаемся пройти через трап, — он указал на неохраняемый выход с палубы. Манящие купидоны из ночного клуба с флейтами у губ танцевали с каждой стороны выхода. — Это для нас теперь единственная возможность.
На полпути вниз они почувствовали, что трап раскачивается на шлюпбалках, и услышали, что Адмирал кричит им что-то с борта. Грянул выстрел, над их головами прошелестела дробь. Керанс наклонился и, оглянувшись, увидел длинный ствол ружья Адмирала, торчавший над бортом.
Керанс прыгнул вниз на площадь, подхватил Беатрис за талию и помог ей спуститься. Вдвоем они примкнули к земле у корпуса парохода, потом побежали через площадь к ближайшей улице.
На полпути туда Керанс через плечо заметил, что в дальнем конце площади появилась группа людей Стренгмена. Обменявшись криками с Адмиралом, они побежали за Керансом и Беатрис в ста ярдах сзади.
Керанс продолжал бежать, по-прежнему сжимая револьвер, но Беатрис вдруг дернула его за руку.
— Нет, Роберт, смотрите!
Прямо перед ними, перегородив всю улицу, появилась еще одна группа, в центре ее шел человек в белом костюме.
Изменив направление, Керанс потащил Беатрис по диагонали через площадь, но первая группа рассыпалась и отрезала им путь. С палубы взлетел сигнальный огонь и озарил всю площадь розовым светом. Беатрис остановилась, задыхаясь; в руке она держала сломанный каблук своей золотой туфли. Она со страхом смотрела на окружавших их людей.
— Дорогой… Роберт… обратно на корабль! Попытайтесь добраться туда!
Керанс взял ее за руку, они побежали к пароходу и спрятались в тени переднего колеса, скрываясь от выстрелов за его стальными лопастями. Напряжение от карабканья на корабль и последующего бега по площади истощили силы Керанса, его легкие раздувались с болезненными спазмами, он едва удерживал револьвер.
— Керанс… — холодный иронический голос Стренгмена прозвучал над площадью. Он приближался свободной легкой походкой, будучи уже в пределах досягаемости револьверного выстрела, но защищенный своими людьми. Все они держали мачете.
— Конец, Керанс… конец. — Стренгмен остановился в двадцати футах от Керанса, его сардонические губы исказились усмешкой. — Очень жаль, Керанс, но вы оказались слишком надоедливым человеком. Бросьте пистолет, иначе мы убьем и мисс Дал.
Керанс овладел своим голосом.
— Стренгмен…
— Керанс, сейчас не время для метафизических дискуссий. — Нотка раздражения прозвучала в его голосе, как будто он имел дело с капризным ребенком. — Поверьте мне, на просьбы и мольбы нет времени, нет времени вообще ни для чего. Приказываю вам бросить оружие. Затем идите вперед. Мои люди считают, что вы силой заставили мисс Дал идти с собой, они ее не тронут. — Он добавил с угрозой: Идите, Керанс, вы ведь не хотите, чтобы что-нибудь случилось с Беатрис. Подумайте, в какую прекрасную маску мы превратим ее лицо. — Он безумно хихикнул. — Лучше, чем старая голова аллигатора, которую вы носили.
Проглотив комок в горле, Керанс сунул пистолет Беатрис, сжав ее маленькую ладонь вокруг рукоятки. Прежде чем они могли встретиться взглядами, он отвернулся, в последний раз вздохнув мускусный запах ее груди, потом двинулся вперед, как приказал Стренгмен. Последний ждал его с дьявольской усмешкой, потом вдруг побежал навстречу, маня за собой всех остальных.
Увидев перед собой лезвие мачете, пронзающее воздух, Керанс повернулся и побежал вокруг колеса, стараясь добраться до противоположного борта. Но тут ноги его поскользнулись в луже отбросов, и он тяжело упал на землю. Встав на колени, он беспомощно протянул вперед одну руку, пытаясь отвести круг приближавшихся мачете, потом почувствовал, как сзади что-то подхватило его и помогло обрести равновесие.
Встав на скользкие булыжники, он услышал удивленный крик Стренгмена. Группа людей в коричневых мундирах быстро вышла из-за противоположного борта корабля, в тени которого они прятались. Во главе их была аккуратная фигура полковника Риггса. Два солдата несли ручной пулемет, третий — два ящика с патронами. Они быстро установили пулемет на треноге перед Керансом и направили его ствол на смущенную толпу, попятившуюся от них. Остальные солдаты рассыпались широким полукругом, подталкивая людей Стренгмена своими штыками.
Большинство членов экипажа в полном замешательстве отступили к центру площади, но несколько человек с ножами в руках пытаясь прорваться сквозь цепь. Последовала короткая очередь над их головами, они побросали ножи и присоединились к остальным.
— О’кей, Стренгмен, так будет лучше. — Риггс своей дубинкой заставил Адмирала спуститься с палубы.
Приведенный в совершенное замешательство, Стренгмен озадаченно смотрел на толпившихся вокруг него солдат. Он беспомощно смотрел на свой пароход, как бы ожидая, что на палубе появится осадное оружие и изменит положение. Однако, напротив, там появились два одетых в шлемы солдата с переносным прожектором. Его луч они направили на площадь.
Керанс почувствовал, что кто-то взял его за локоть. Он оглянулся и увидел обеспокоенное, с клювообразным носом, лицо сержанта Макреди, державшего в руках автомат. Вначале он не узнал сержанта и лишь с усилием заставил себя припомнить его орлиное лицо.
— Как вы, сэр? — мягко спросил Макреди. — Печально, что вижу вас таким. Вы выглядите так, будто вами играли в мяч.

13. Слишком быстро, слишком поздно

К восьми часам утра Риггс полностью овладел обстановкой и смог поговорить с Керансом неофициально. Его штаб-квартира расположилась в испытательной станции, которая господствовала над прилегающими улицами. Лишенные оружия, Стренгмен и его люди собрались в тени корпуса парохода под присмотром Макреди с ручным пулеметом и двух солдат.
Керанс и Беатрис провели ночь в лазарете на борту патрульного корабля Риггса — хорошо вооруженного тридцатитонного торпедного катера, который теперь был поставлен на якорь рядом с гидропланом в центральной лагуне. Отряд прибыл вскоре после полуночи, и разведывательный патруль достиг испытательной станции на периметре осушенной лагуны в то время, когда Керанс пробрался в помещения Стренгмена на пароходе. Услышав ружейные выстрелы, разведчики немедленно спустились на площадь.
— Я предполагал, что Стренгмен здесь, — объяснил Риггс. — Один из наших воздушных патрулей доложил, что видел его гидроплан примерно месяц назад, и я решил, что у вас будет немало беспокойств, если вы все еще остались здесь. А необходимость попытаться поднять испытательную станцию была лишь предлогом. — Он сел на край стола, следя за кружащим над улицами вертолетом. — Это заставит их сохранить спокойствие.
— Дейли, кажется, наконец-то обрел крылья, — заметил Керанс.
— У него была большая возможность практиковаться, — Риггс посмотрел своими умными глазами на Керанса и осторожно спросил:
— Кстати, Хардман здесь?
— Хардман? — Керанс медленно покачал головой. — Нет, я не видел его с момента его исчезновения. Вероятно, он далеко отсюда, полковник.
— Очевидно, вы правы. Я-то думал, что он может быть где-нибудь поблизости. — Он приветливо улыбнулся Керансу, по-видимому, простив ему затопление испытательной станции или не желая напоминать об этом так быстро после избавления. Он указал на улицы, сверкавшие внизу под лучами солнца; сухой ил на крышах и стенах напоминал высохший навоз.
— Там внизу ужасно. Жаль старика Бодкина. Он должен был уйти с нами на север.
Керанс кивнул, глядя на следы мачете на деревянных перилах станции, — часть повреждений, беспричинно нанесенных станции во время убийства Бодкина. Теперь кают-компания была прибрана, тело Бодкина, лежавшее на окровавленных таблицах в лабораторий внизу, перевезли на патрульный корабль. К своему удивлению, Керанс понял, что почти забыл Бодкина и не испытывал к нему почти никакой жалости. Упоминание Риггса о Хардмане напомнило ему о чем-то гораздо более важном и значительном: огромное солнце по-прежнему магнетически билось в его мозгу, и видение бесконечных песчаных отмелей и кроваво-красных болот юга встало перед его глазами.
Он подошел к окну, снимая по пути щепку с рукава свежего форменного пиджака, и посмотрел на людей, собравшихся у парохода.
Стренгмен и Адмирал подошли к пулемету и что-то говорили Макреди, который спокойно покачал головой в знак отказа.
— Почему вы не арестовали Стренгмена? — спросил Керанс.
Риггс коротко рассмеялся.
— Потому что я не могу предъявить ему никакого обвинения. По закону, и он это отлично знает, он был вправе защищаться и даже убить Бодкина в случае необходимости. — Когда Керанс удивленно оглянулся через плечо, Риггс добавил: — Вы помните Восстановительные земельные акты и Устав поддерживающих сил Дайка? Они все еще действуют. Я знаю грязные дела Стренгмена — с его белой кожей и аллигаторами, — но, строго говоря, он заслуживает медали за осушение этой лагуны. Если он пожалуется, мне придется давать объяснение по поводу этого пулемета внизу. Поверьте мне, Роберт, если бы я прибыл на пять минут позже и нашел вас разрезанным на куски, Стренгмен заявил бы, что вы сообщник Бодкина, и я не смог бы ничего сделать. Он хитрый тип.
Усталый и невыспавшийся после трехчасового сна, Керанс наклонился над окном, болезненно улыбаясь и пытаясь сравнить терпимое отношение Риггса к Стренгмену со своим собственным восприятием этого человека. Он почувствовал, что пропасть, разделяющая их с Риггсом, расширилась и углубилась. Хотя полковник находился всего лишь в нескольких футах от него, подчеркивая свои аргументы размахиванием дубинки, Керанс не мог серьезно воспринимать реальность Риггса, как будто его изображение проецировалось на испытательную станцию через огромную дистанцию времени и пространства. Керанс заметил, что и людей Риггса он воспринимает как не вполне реальных. Многие из прежних членов отряда были заменены, и среди них все, кто видел сны, в том числе Уилсон и Колдуэлл. По этой причине, а также из-за их болезненно-бледных лиц и безжизненных глаз, что составляло резкий контраст с людьми Стренгмена, солдаты отряда казались безжизненными и нереальными, они выполняли свои задания, как разумные андроиды.
— А как насчет грабежа? — спросил он.
Риггс пожал плечами.
— За исключением нескольких мелочей, похищенных в старом Вулворте, он не взял ничего, что можно было бы использовать для обвинения. Что касается этих статуй и тому подобного, то он делает ценную работу, спасая произведения искусства, забытые здесь. Хотя в истинных мотивах его я не уверен. — Он положил руку Керансу на плечо. — Забудьте о Стренгмене, Роберт. Он спокойно сидит здесь лишь потому, что знает, что имеет на это право. Иначе здесь было бы побоище. — Он прервал себя. — Вы плохо выглядите, Роберт. Все еще видите сны?
— Постоянно. — Керанс пожал плечами. — Последние несколько дней были сплошным безумием. Трудно описать, что делал Стренгмен — он похож на белого дьявола из какого-то языческого культа. Я не могу примириться с тем, что он на свободе. Когда вы собираетесь затоплять лагуну?
— Затоплять лагуну? — повторил Риггс, в изумлении качая головой. — Роберт, вы действительно потеряли связь с реальностью. Чем быстрее вы уберетесь отсюда, тем лучше. Я не собираюсь затоплять лагуну. Больше того. Если кто-нибудь попробует сделать это, я лично прострелю ему голову. Осушенная земля, особенно в городах, как здесь, в центре большого города, является ценностью класса А-1. Если Стренгмен на самом деле собирается осушить соседние лагуны, он не только будет с извинениями освобожден, но и может быть назначен генерал-губернатором города. — Он посмотрел через окно на сверкающие в лучах солнца металлические перила пожарной лестницы. — Хотя не знаю, что он на самом деле предпримет.
Керанс подошел к Риггсу, оторвавшись от зрелища бесконечного лабиринта городских крыш.
— Полковник, вы должны затопить ее вновь, законно это или незаконно. Вы были на этих улицах, они грязные и отвратительные. Это мир ночных кошмаров. Он мертв. С ним покончено. Стренгмен оживляет труп! Через два–три дня вы сможете…
Риггс спрыгнул со стола, прервав Керанса. Нотка раздражения прозвучала в его голосе.
— Я не собираюсь оставаться здесь на три дня, — резко сказал он. — Не волнуйтесь, у меня нет одержимости этими лагунами, затопленными или осушенными. Мы все уходим завтра рано утром.
Удивленный, Керанс сказал:
— Но вы не можете уйти, полковник. Стренгмен все еще будет здесь.
— Конечно, будет! Вы думаете у этого парохода есть крылья? У него нет причин уходить, если он считает, что может выдержать жару и надвигающиеся дожди. Если у него есть несколько этих больших новых рефрижераторов, он вполне может остаться. Если ему удастся закрепиться в этом городе, может, будет даже сделана попытка вновь населить его. Во всяком случае, когда мы вернемся в Берд, я представлю соответствующие рекомендации. Меня же здесь ничего не удерживает — сдвинуть станцию сейчас я не могу. В любом случае вы и мисс Дал нуждаетесь в отдыхе. Понимаете ли вы, каким чудом уцелели? Боже! — Он резко кивнул Керансу и встал при стуке в дверь. — Вы должны быть благодарны, что я пришел вовремя.
Керанс пошел к выходу. Он помолчал, потом сказал:
— Не знаю, полковник. Боюсь, что вы пришли слишком поздно.

14. Большой гром

Припав к земле в маленьком здании, два этажа которого выступали над дамбой, Керанс прислушался к музыке, раздававшейся на палубе парохода. Прием Стренгмена шел полным ходом. Подталкиваемые двумя младшими членами экипажа, колеса парохода медленно вращались, их лопасти отражали свет и отбрасывали его в небо. Издалека видны были белые навесы, похожие на ярмарочные шатры, — яркие центры праздничного шума на темной площади.
В качестве уступки Стренгмену Риггс явился на его прощальный прием. Между двумя главарями было заключено соглашение: охрану и пулемет убрали, а Стренгмен согласился не выходить за периметр лагуны, пока отряд Риггса не уйдет. Ежедневно Стренгмен со своей бандой бродил по улицам, и звуки грабежа и стрельбы раздавались тут и там. Даже теперь, когда последние гости: полковник Риггс и Беатрис Дал — покинули прием и по пожарной лестнице взобрались на испытательную станцию, на палубе парохода началась стрельба, и на площадь полетели пустые бутылки.
Керанс вынужден был явиться на прием и держался подальше от Стренгмена, который не делал попыток поговорить с ним. Лишь однажды, проходя мимо Керанса, он взял его за локоть и поднял свой бокал.
— Надеюсь, вы не очень скучаете, доктор. Вы выглядите усталым. — Он улыбнулся Риггсу, который с осторожным выражением лица сидел, выпрямившись на украшенной кистями диванной подушке, как швейцар при дворе паши. — Мы не раз устраивали приемы вместе с доктором, полковник. И они проходили с успехом.
— Я верю, Стренгмен, — ответил Риггс, но Керанс отвернулся, не способный, как и Беатрис, скрыть свое отвращение к Стренгмену. Беатрис в это время смотрела на площадь, скрывая оцепенение и погруженность в себя, которые вновь овладели ею.
Глядя на Стрегмена издали — тот в этот момент аплодировал какому-то очередному танцору, — Керанс думал, что главарь грабителей прошел свой высший миг и теперь начал опускаться. Он выглядел отвратительно, как гниющий вампир, пресыщенный злом и ужасом.
Внешняя привлекательность его исчезла, уступив место хищному оскалу. Как только представился случай, Керанс сослался на приступ малярии и ушел с приема в темноту, забравшись по пожарной лестнице на испытательную станцию.
Теперь, приняв единственное возможное решение, Керанс почувствовал, что мозг его работает четко и координированно. Мысли устремились далеко за пределы лагуны.
В пятидесяти милях к югу дождевые тучи собирались в плотные пласты, стирая с горизонта очертания болот и архипелагов. Затемненное событиями последних недель, гигантское солнце вновь неумолчно билось в сознании Керанса, и его изображение слилось с обликом настоящего солнца, видимым сквозь тучи. Неумолимое и магнетическое, оно звало на юг, к жаре и лагунам экватора.
С помощью Риггса Беатрис взобралась на палубу испытательной станции, которая служила также посадочной площадкой для вертолетов. Когда сержант Дейли включил мотор, и роторы вертолета заревели, Керанс быстро спустился на балкон, проходивший двумя этажами ниже. Отделенный от вертолета сотней ярдов, он находился на уровне дамбы, куда вела небольшая терраса.
За зданием находилась огромная отмель, выступавшая из окружающих болот до перил террасы; на отмели роскошно расплеснулась растительность. Склоняя голову над широкими листьями папоротников, Керанс двинулся по дамбе, придерживаясь промежутка между зданием и соседним строением. Кроме залива на дальней стороне лагуны, где работали насосные катера, это было единственное место в дамбе, где можно было впустить воду в лагуну. Узкий залив в двадцать ярдов ширины и глубины сужался в узкий канал, забитый грязью и водорослями; шестифутовой ширины устье канала было перегорожено валом из тяжелых бревен. Если убрать эту запруду, то вначале проход для воды будет узким, но по мере того как вода будет размывать ил и грязь, приток ее увеличится.
Из маленького углубления в стене, прикрытого каменной плитой, Керанс извлек два квадратных черных ящика, в каждом находилось по шесть прутьев динамита, связанных вместе. Керанс провел время после полудня, обыскивая близлежащие здания: он был уверен, что Бодкин похитил с базы взрывчатку в то самое время, когда он приходил за компасом, и спрятал ее где-то. К тому же в уборной он обнаружил пустой ящик из-под динамита.
Под рев мотора вертолета — его выхлопные газы ярко светились в темноте — он поджег короткий, рассчитанный на тридцать секунд горения, запальный шнур, перепрыгнул через перила и побежал к центру дамбы.
Здесь он наклонился и подвесил ящички к маленькому деревянному колышку, заранее вбитому им между бревнами залива. Динамит повис недоступный постороннему взгляду в двух футах над поверхностью воды.
— Доктор Керанс! Уходите отсюда, сэр!
Керанс взглянул вверх и увидел сержанта Макреди, стоявшего на дальнем конце соседней крыши. Сержант наклонился вперед, разглядел огонь запального шнура и сорвал с плеча ружье Томпсона.
Наклонив голову, Керанс побежал с дамбы и достиг террасы в тот момент, когда Макреди, снова крикнув, выстрелил. Пуля ударила в стену, полетели осколки цемента, и Керанс почувствовал, как один из них впился ему в правую ногу над лодыжкой. Перегнувшись через перила, он увидел, как Макреди, перебросив ружье через плечо, побежал по дамбе.
— Макреди! Назад! — крикнул он сержанту. — Сейчас взорвется!
Голос его тонул в реве вертолета, он беспомощно смотрел, как Макреди достиг центра дамбы и начал спускаться к заряду.
— 28, 29… — продолжал считать автоматически Керанс. Отвернувшись от дамбы, он бросился на пол ничком.
Страшный грохот взрыва взлетел в темное небо, на мгновение осветился огромный фонтан пены и ила. От начального крещендо шум перерос в непрерывный вой, звуковая волна отразилась от окружающих зданий. Комки ила и клочья растений засыпали пол вокруг Керанса, он поднялся и подошел к перилам.
Все более расширяющимся потоком вода рванулась в улицы внизу, неся за собой большие куски слежавшегося ила. Сильный удар обрушился на палубу парохода, дюжина рук указывала на брешь. Вода лилась на площадь, заливала костры и плескалась о борт парохода, все еще раскачивавшегося от взрывного удара.
Вдруг обрушилась нижняя часть дамбы — связка из множества двадцатифутовых бревен. В свою очередь рухнула поддерживавшая ее Y-образная иловая отмель, залив полностью расчистился, и гигантская стена воды высотой в пятьдесят футов нависла над улицами. С глухим рокотом обрушивавшихся зданий море рвалось в лагуну.
— Керанс!
Над его головой просвистела пуля, он обернулся и увидел Риггса, бежавшего к нему с пистолетом в руке от вертолетной стоянки. Моторы вертолета смолкли, сержант Дейли помогал Беатрис выбраться из кабины.
Здание дрожало под напором стремительного потока. Придерживая правую ногу рукой, Керанс захромал под защиту небольшой башни, в которой ранее находился его наблюдательный пункт. Из-за пояса он вытащил кольт и, держа его обеими руками, дважды выстрелил в направлении Риггса. Оба раза он промахнулся, но Риггс остановился и попятился на несколько футов, укрываясь за балюстрадой.
Услышав сзади шаги, Керанс обернулся и увидел Беатрис, бежавшую по террасе. Риггс и Дейли что-то кричали ей, но она подбежала и опустилась рядом с Керансом на колени.
— Роберт, вы должны уйти. Немедленно, прежде чем подойдут остальные люди Риггса. Он хочет убить вас, я знаю.
Керанс кивнул и со стоном попытался встать на ноги.
— Сержант… я не знал, что он патрулирует тут. Скажите Риггсу, что я сожалею… — Он беспомощно махнул рукой и бросил последний взгляд на лагуну.
Черная вода поднималась между зданиями, затопляя их окна. Пароход, разбитый, с оторванными колесами, медленно плыл к дальнему берегу, его корпус выдавался из воды, как живот умирающего кита. Струи пара и пены вырывались из щелей, которые образовались на борту от ударов о подводные карнизы. Керанс следил за ним с выражением спокойного удовлетворения, наслаждаясь резким запахом, который вода принесла с собой в лагуну. Ни Стренгмена, ни членов его экипажа не было видно, несколько обломков борта и пароходной трубы, державшиеся снаружи, исчезли, увлеченные подводным течением.
— Роберт, торопитесь! — Беатрис схватила его за руку, глядя через плечо на темные фигуры Риггса и пилота всего лишь в пятидесяти ярдах. — Дорогой, куда вы пойдете? Мне жаль, но я не могу уйти с вами.
— На юг, — мягко ответил Керанс, слушая рев прибывавшей воды. — К солнцу. Вы будете со мной, Беа.
Он обнял ее, потом вырвался из ее объятий и побежал к тылу террасы, отводя тяжелые листья папоротников. Когда он ступил на отмель, в густую растительность, из-за угла выбежали Риггс и Дейли и принялись стрелять в листву, но Керанс наклонился и побежал дальше, прячась за стволами и погружаясь по колено в мягкий ил.
Край болота все более отступал по мере того, как прибывала вода. Керанс с трудом тащил громоздкий катамаран, изготовленный им из пятидесятигаллоновых бочек, связанных попарно, через месиво ила и водорослей.
Появились Риггс и Дейли, когда он отталкивался от берега.
Керанс лег на дно, над его головой звучали выстрелы Риггса. Промежуток воды медленно расширялся. Вот он достиг ста, потом двухсот ярдов. Катамаран приблизился к первому островку, который вырастал из болота на крыше отдельного изолированного здания. Укрывшись за островком Керанс сел, поставив парус, потом в последний раз оглянулся на периметр лагуны.
Риггса и пилота не было видно, но высоко на крыше он заметил одинокую фигуру Беатрис, которая непрерывно махала в направлении болот, время от времени меняя руку. Хотя различить его среди островов она, конечно, не могла. Справа от нее, возвышаясь над окружающими отмелями, возвышались остальные здания, которые он так хорошо знал. Видна была даже зеленая крыша отеля “Риц”, исчезавшая в дымке. Постепенно все это таяло, и наконец он мог различить только отдельные буквы гигантской надписи, сделанной людьми Стренгмена Теперь она возвышалась над спокойной водой, как заключительная эпитафия: “ЗОНА ПЕРЕХОДА ВО ВРЕМЕНИ”.
Встречное течение воды замедляло его продвижение, через пятьдесят минут, когда над головой прошумел вертолет, он все еще не достиг края болот. Лежа на верхнем этаже одного из зданий, он поглядывал и спокойно ждал, пока вертолет летал взад и вперед, поливая остров пулеметным огнем.
Когда вертолет улетел, Керанс продолжал путь и через час, пройдя зону болот, вступил во внутреннее море, которое должно было привести его на юг. Большие острова, в несколько сот ярдов длиной, покрывали его поверхность, их растительность сползала в воду, их очертания совершенно изменились с тех пор, как он последний раз был тут в поисках Хардмана. Керанс поставил маленький парус и, подгоняемый легким бризом, делал постоянно две–три мили в час.
Нога ниже колена начала неметь; он открыл небольшую медицинскую сумку, промыл рану пенициллиновым раствором и крепко перевязал. Перед рассветом, когда боль стала нестерпимой, он принял таблетку морфия и впал в тяжелый сон, в котором огромное солнце, расширяясь, поглотило всю вселенную, звезды тряслись от каждого удара этого солнца.
Проснувшись на следующее утро в семь часов, он обнаружил, что лежит навзничь под мачтой с раскрытой медицинской сумкой на коленях. Нос катамарана прочно засел в ветвях большого дерева, растущего на краю маленького острова. В миле от него, в пятидесяти футах над водой, летел вертолет, пулемет из кабины расстреливал острова внизу. Керанс спустил мачту и прижался под деревом, выжидая, пока вертолет улетит. Массируя ногу и опасаясь принимать морфий, он съел плитку шоколада — первую из десяти плиток, которые он сумел припрятать. К счастью, младший офицер, ведавший складами на борту торпедного катера Риггса, получил распоряжение беспрепятственно выдавать доктору Керансу любые медицинские принадлежности и лекарства.
Воздушная атака продолжалась с получасовыми интервалами, один раз вертолет пролетел точно над его головой. Из своего укрытия на острове Керанс ясно видел Риггса, выглядывавшего из открытого люка и что-то кричавшего пилоту. Однако пулеметная стрельба становилась все более и более спорадической, и вскоре после полудня полеты прекратились.
Тем не менее к пяти часам Керанс был совершенно истощен. Полуденная температура в сто пятьдесят градусов высосала из него всю жизнь, он лежал, укрывшись смоченным парусом, горячая вода капала ему на грудь и лицо. Он с нетерпением ждал вечерней прохлады. Поверхность воды превратилась в огонь, и катамаран казался погруженным в облако движущегося пламени. Преследуемый странными видениями, Керанс слабо греб одной рукой.

15. Солнечный рай

К счастью, на следующий день дождевые тучи заслонили от него солнце, воздух стал значительно прохладней, температура в полдень упала до девяноста пяти градусов. Массивные горы темных облаков, висевшие всего в четырехстах–пятистах футах, затмили день, как при солнечном затмении. Керанс ожил и сумел довести скорость своего продвижения до десяти миль в час. Огибая остров, он двигался на юг, следуя за солнцем, бившемся в его мозгу. Позже к вечеру, когда начал хлестать дождь, Керанс почувствовал себя настолько хорошо, что встал на одну ногу у мачты, позволил проливному дождю литься по груди и сорвал обрывки своего мундира. Когда первый дождевой пояс прошел и видимость прояснилась, он увидел южный берег моря — линию громадных илистых банок в сотню ярдов высотой. В перемежающемся солнечном свете они сверкали на горизонте, как золотые поля, над ними возвышались пышные джунгли.
В полумиле от берега кончилось горючее. Керанс отвинтил мотор и бросил его в воду, следя, как он исчезает под коричневой поверхностью в облаке пузырей. Он опустил парус и медленно начал грести против ветра. Когда он достиг берега, были сумерки, большие тени протянулись по серым склонам. Пробравшись через полосу мелкой воды, он вытащил на берег катамаран и сел спиной к одной из бочек. Глядя на одинокий мертвый берег, он вскоре впал в лихорадочный сон.
На следующее утро он разобрал катамаран и одну за другой потащил его секции по огромным, покрытым грязью склонам, надеясь, что южнее он продолжит путь по воде. Вокруг него на мили потянулись волнистые банки, дугообразные дюны были усеяны каракатицами и моллюсками. Море больше не было видно, и он был один с этими безжизненными предметами; одна дюна сменялась другой, а он тащил тяжелые 50-галлоновые бочки с одной дюны на другую. Небо над головой было тусклым, безоблачным, больше похожим на потолок какого-то фантасмагорического помещения, чем на звездную сферу, которую он видел в предыдущие дни.
В конце концов он отказался от своего груза и пошел вперед с небольшим узелком припасов, оглядываясь назад, на бочки, пока они не исчезли за горизонтом. Избегая зыбучих песков между дюнами, он двигался к видневшимся на расстоянии джунглям, где верхушки хвощей и папоротников на сотни футов вздымались в воздух.
Он отдохнул под деревом на краю леса, тщательно вычистив свой пистолет. Над головой он слышал крики летучих мышей, нырявших среди темных стволов в этом бесконечном сумеречном мире леса. Кричали игуаны. Лодыжка опухла и болела. Срубив ветку с одного из деревьев, он побрел вперед в тенях леса.
Вечером дождь застучал по огромным зонтикам в ста футах над его головой, темнота разрывалась фосфоресцирующей рекой, лившейся на него с небес. В поисках ночлега он пошел быстрее, отгоняя игуан, заглядывая на массивные стволы. Вскоре он обнаружил пробел в сплошной пелене растительности и увидел небольшое пространство: сквозь листву неясно вырисовывался верхний этаж разрушенного и ушедшего под ил здания. Но призраки построенных людьми сооружений встречались все реже: города юга были полностью поглощены илом и растительностью.
Три дня шел он через лес, питаясь огромными плодами, похожими на гроздья яблок, и используя крепкую ветку как костыль. Периодически слева от себя он видел серебряную поверхность реки, но густые мангры, образовавшие ее берега, не давали возможности приблизиться к ней.
Его углубление в фантасмагорический лес продолжался, дождь безостановочно струился по его лицу и плечам. Иногда дождь внезапно прерывался, и тогда клубы пара заполняли промежутки между деревьями, вися над затопленным лесом, как прозрачные облака. Как только снова начинался дождь, они исчезали.
В один из таких промежутков он взобрался на крутой подъем в центре широкой поляны, надеясь избежать влажного тумана, и оказался в узкой долине между лесистыми склонами. Закрытые растительностью холмы окружали долину, как дюны, которые он недавно преодолел. Случайно, когда туман рассеялся, он увидел среди холмов в полумиле от себя реку. Небо освещалось садящимся солнцем, бледный красноватый туман скрывал отдаленные вершины холмов. Пробираясь по влажной вязкой глине, Керанс наткнулся на развалины, показавшиеся ему остатками церкви. Выложенные кафелем ворота вели к полукруглым ступеням. Там пять полуразрушенных колонн образовывали вход. Крыша обвалилась, и стены возвышались лишь на несколько футов. В глубине нефа разрушенный алтарь смотрел на нетронутую долину, где медленно исчезало солнце, гигантский оранжевый диск которого был задернут вуалью тумана.
Надеясь укрыться на ночь, Керанс прошел в неф и безмолвно остановился; вновь полил дождь. Достигнув алтаря, Керанс оперся руками на мраморный столик, достигавший его груди, и стал смотреть на солнечный диск, который подергивался темным, как расплавленный металл, шлаком.
— Ааа-ах! — Слабый, почти нечеловеческий крик прозвучал во влажном воздухе, похожий на стон раненого животного. Керанс быстро огляделся, думая, что за ним в руины пробралась игуана. Но и джунгли, и долина были молчаливы и неподвижны, сквозь щели в разрушенных стенах струился дождь.
— Ааа-ах! — На этот раз звук донесся спереди, оттуда, где угасало солнце. Как бы в ответ солнечный диск вновь начал пульсировать.
Утирая влагу с лица, Керанс осторожно прошел за алтарь и отступил назад, когда чуть не споткнулся об оборванного человека, сидящего спиной к алтарю и устремившего глаза к солнцу. Голова человека упиралась в камень. Звуки, несомненно, исходили от этой истощенной фигуры, но она была так неподвижна и черна, что Керанс решил, что человек умер.
Длинные ноги человека, как два обугленных бревна, бесполезно лежали перед ним, укутанные в груду тряпок и кусков коры. Руки и впалая грудь были одеты так же и привязаны короткими кусками вьющихся растений. Когда-то пышная, но теперь ставшая тонкой черная борода покрывала большую часть лица, дождь стекал по выдающимся челюстям. Время от времени солнце освещало кожу его лица и рук. Одна рука, похожая на костлявую челюсть, вдруг поднялась, как поднимается рука из могилы, и указала на солнце, потом вновь безжизненно упала на землю. Когда диск солнца начал пульсировать, на лице появилась слабая реакция. Глубокие морщины вокруг рта и носа, щеки, которые впали так глубоко, что, казалось, никакой ротовой полости нет, наполнились на мгновение дыханием жизни, дрожь пробежала по всему телу.
Не способный подойти, Керанс смотрел на страшную истощенную фигуру, лежавшую на земле перед ним. Человек был похож на оживший труп, выползший из могилы в ожидании судного дня.
Вдруг Керанс понял, почему человек не заметил его. Грязная кожа вокруг глубоких глазниц превратилась в черные воронки, в гноящейся глубине которых тускло отражался солнечный свет. Оба глаза почти полностью закрыты роговыми наростами, образовавшимися на месте бесчисленных волдырей, и Керанс подумал, что этот человек вряд ли может видеть что-нибудь, кроме умирающего солнца. Когда диск опустился за джунгли, и на серый дождь, как занавес, опустились сумерки, голова человека приподнялась, как будто он хотел восстановить исчезающее изображение солнца на своей сетчатке, потом вновь упала на каменную подушку. Множество мух загудело над его лицом.
Керанс наклонился, собираясь заговорить. Человек, казалось, уловил его дыхание. Его впавшие глаза искали смутную фигуру рядом.
— Эй, парень. — Его голос напомнил слабое дребезжание. — Ты, здесь, солдат, иди сюда! Откуда ты пришел? — Его левая рука скользнула по влажной глине. Он вновь повернулся к уходящему солнцу, не обращая внимания на мух, облепивших его лицо и бороду. — Оно опять заходит. Аа-аах! Оно уходит от меня! Помоги мне, солдат, мы пойдем за ним. Пойдем сейчас же, пока оно не ушло.
Он протянул руку к Керансу, как умирающий нищий. Затем голова его вновь упала, и дождь заструился по почерневшему черепу.
Керанс нагнулся. Несмотря на влияние солнца и дождя, остатки одежды человека позволяли увидеть, что это был офицер. Его правая рука, до сих пор сжатая в кулак, внезапно разжалась. На ладони лежал маленький цилиндр с круглым циферблатом — карманный компас, входящий в спасательную сумку летчика.
— Эй, солдат! — человек вновь заговорил, его безглазая голова повернулась к Керансу. — Я приказываю тебе: не оставляй меня! Ты можешь пока отдохнуть, я посторожу. Завтра утром мы двинемся.
Керанс сел рядом с ним, развязал свой маленький узелок и начал стирать дождь и мертвых мух с лица человека. Поглаживая его по щекам, как ребенка, он осторожно сказал:
— Хардман, я Керанс, доктор Керанс. Я буду с вами, но сейчас отдыхайте. — Хардман никак не отозвался.
Пока Хардман лежал у алтаря, Керанс начал своим карманным ножом вынимать плиты и строить грубое каменное убежище вокруг лежащей навзничь фигуры, закрывая щели пучками вьющихся растений, сорванных со стен, защищенный от дождя, Хардман забеспокоился в убежище, но вскоре уснул, дыхание его было тяжелым и затрудненным. Керанс отправился в джунгли и набрал охапку съедобных ягод, потом вернулся и сидел рядом с Хардманом, пока вершины окружающих холмов не озарил рассвет.
В течение следующих трех дней он оставался с Хардманом, кормя его ягодами и промывая глаза остатками пенициллина. Он увеличил убежище и соорудил грубый тюфяк из листьев, на котором они спали. После полудня и по вечерам Хардман сидел в открытой двери, глядя сквозь туман на отдаленное солнце. В промежутках между ливнями солнце озаряло кожу странным интенсивным сиянием. Он не узнавал Керанса и называл его по-прежнему “солдат”, иногда пробуждаясь от апатии и разражаясь серией несвязанных приказаний на завтра. Керанс все сильнее чувствовал, что истинная личность Хардмана погребена глубоко в его мозгу, его поведение и реплики являются лишь бледным отражением этой личности. Керанс решил, что он потерял зрение с месяц назад и, инстинктивно взбираясь на возвышенные места, добрел до этих руин. Отсюда он лучше видел солнце — единственное, что воспринимала сетчатка его глаз.
На второй день Хардман начал прожорливо есть, как бы готовясь к длительному путешествию через джунгли, к концу третьего дня он уничтожил несколько огромных гроздьев ягод. Силы, казалось, стремительно возвращались в его огромное угловатое тело, и к концу третьего дня он уже мог встать на ноги. Керанс не был уверен, что Хардман узнал его, но монологи с приказами и инструкциями прекратились.
Керанс не удивился, когда, проснувшись на следующее утро, обнаружил, что Хардман ушел. Он прошел по долине до края леса, где в реку вливался небольшой ручей, рассматривая темные сучья папоротников, свисавших в молчании. Несколько раз он звал Хардмана, слушая, как эхо возвращает его голос. Он принял решение Хардмана уйти без комментариев, думая, что он может встретить его, а может и не встретить в их общей одиссее на юг. Пока глаза его смогут различать сигналы солнца, пока ему удастся избежать нападений игуан, Хардман будет идти на юг, подняв голову к солнцу, пробивающемуся сквозь ветви.
Следующие два дня Керанс провел в убежище на случай, если Хардман решит вернуться, потом выступил сам. Медицинские запасы его истощались, и теперь он нес с собой лишь узелок ягод и кольт, с оставшимися двумя патронами. Часы его все еще шли, и он использовал их как компас, продолжая считать дни и делая каждое утро зарубки на своем поясе.
Пройдя долину, он пересек мелкий ручей, собираясь достичь берегов реки. По-прежнему проливные дожди обрушивались на землю, но теперь они происходили лишь в течение нескольких часов после полудня и вечером.
Когда река сменила направление на западное, он оставил ее и двинулся на юг, уйдя из густых джунглей холмов и углубившись в более редкий лес, который, в свою очередь уступил место большим полосам болот.
Идя по краю болот, он неожиданно оказался на берегах большой лагуны, с милю в диаметре, окруженной песчаными пляжами, сквозь которые проступали верхушки нескольких разрушенных зданий, как береговые шале, видимые на расстоянии. В одном из них он отдыхал день, стараясь подлечить лодыжку, которая почернела и распухла. Глядя в окно на диск воды, он ждал, пока вечерний дождь с яростью набросится на него; когда дождь прекращался, и вода успокаивалась, в ней, казалось, отражалось все, что он видел в своих бесчисленных снах.
Судя по изменению температуры, он прошел уже около ста пятидесяти миль на юг. Вновь все поглотила невыносимая жара, поднявшаяся до ста сорока градусов, и он чувствовал нежелание покидать лагуну с ее пустыми пляжами и спокойным кольцом джунглей. Почему-то он знал, что Хардман скоро умрет и что его собственная жизнь тоже может вскоре оборваться в этих нетронутых джунглях юга.
В полудреме лежал он на спине и думал о событиях последних лет, завершившихся их прибытием в центральную лагуну и отправивших его в эту невротическую одиссею, думал о Стренгмене и его сумасшедших аллигаторах и с глубоким чувством сожаления и печали удерживал в своей памяти лицо и спокойную улыбку Беатрис.
Наконец, он вновь привязал к своей ноге костыль и рукоятью пустого кольта вновь нацарапал на стене под окном надпись, которую, он был уверен в этом, никто не прочтет.
“27-й день. Отдохнул и двинулся на юг. Все в порядке.
Керанс ”.
Он оставил лагуну и вновь двинулся в джунгли. Через несколько дней он растворился в них, следуя на юг среди множества лагун, в усиливающихся дождях и жаре, атакуемый аллигаторами и гигантскими летучими мышами, второй Адам, ищущий забытый рай возрожденного солнца.
1962 
© Перевод Д.Арсеньева, 2002

Альфред Бестер
Не по правилам

Девушка, сидевшая за рулем джипа, была очень красива. Кожа отливала нежным загаром, длинные светлые волосы развевались роскошным хвостом. На ней были легкие парусиновые сандалии, голубые джинсы — и больше ничего.
Она остановила джип у библиотеки на Пятой авеню и собиралась уже войти туда, когда ее внимание привлек магазин на противоположной стороне улицы. Она застыла в раздумье, затем скинула джинсы и швырнула их в воркующих на ступенях голубей. Те в испуге взлетели, а девушка подошла к витрине, где было выставлено шерстяное платье с высокой талией, не сильно еще побитое молью. На ценнике стояло $79,90. Кирпичом девушка разбила стекло, предусмотрительно отойдя в сторону. Порывшись на полках и найдя нужный размер, она раскрыла книгу продажи и аккуратно записала: “$79,90. Линда Нельсен”.
Потом вернулась в библиотеку, поднялась, перебежав изгаженный за пять лет голубями холл, на третий этаж и, как всегда, отметилась в книге выдачи: “Число — 20 июня 1981 г. Имя — Линда Нельсен. Адрес — Центральный парк, Пруд модельных яхт. Профессия — последний человек на Земле”.
Достав несколько бесценных художественных изданий, она бегло просмотрела их и вырвала кое-какие иллюстрации, которые отлично подойдут к ее спальне. Этажом ниже сняла с полки два учебника итальянского языка и словарь и уложила все в джип рядом с большой красивой куклой.
Отъехав от библиотеки, она направилась по Пятой авеню, лавируя между стоявшими машинами и осторожно объезжая разрушенные здания. У развалин собора святого Патрика из ниоткуда вдруг появился мужчина и, не оглядываясь по сторонам, стал переходить улицу прямо перед ней. Она так резко затормозила, что джип вильнул и врезался в останки автобуса. Мужчина вскрикнул, отпрянул назад и замер, глядя на девушку.
— Вы сумасшедший разиня! — закричала она. — Почему не смотрите, куда идете!
Он был крепкого телосложения, с густыми, покрытыми сединой волосами, рыжей бородой и обветренной кожей. Его одежда состояла из туристского костюма и лыжных ботинок. За спиной висели рюкзак и двустволка.
— Боже мой, — прошептал мужчина осипшим голосом. — Наконец. Я всегда знал, что найду кого-нибудь… — Затем, когда он увидел ее изумительные длинные волосы, его лицо поникло. — Но надо же, как не везет, — пробормотал он. — Женщина!..
— Вы что, чокнутый? — холодно спросила Линда.
— Простите, леди. По правде говоря, я не рассчитывал на движение.
— Надо же соображать немного, — выразительно сказала она, отводя джип от автобуса.
— Эй, погодите!
— Ну, чего?
— Вы понимаете что-нибудь в телевизорах? Эта чертова электроника…
— Остроумничаете?
— Нет-нет, серьезно.
Линда что-то невнятно пробормотала и тронулась было с места, но он загородил ей дорогу.
— Пожалуйста! Это очень важно для меня. В самом деле, вы разбираетесь в телевизорах?
— Ни капли.
— Вот черт! Прошу прощения, леди, интересно бы узнать: в городе есть парни?
— Здесь никого нет, кроме меня. Я последний человек на Земле.
— Забавно. Я думал то же самое про себя.
— По крайней мере, последняя женщина.
Он затряс головой.
— Но должны же быть другие люди! Может, на юге? Я сам из Нью-Хейвена и иду на юг, где места потеплее, потому что пытаюсь найти ребят, у которых можно кое-что спросить.
— Что именно?
— А, женщине не понять. Не хочу вас обидеть.
— Ну, если вы идете на юг, то не туда забрели.
— Разве юг не там? — спросил бородач, указывая вниз по Пятой авеню.
— Да, но Манхэттен — остров. Вам надо пройти по мосту Джорджа Вашингтона к Джерси.
— А где это?
— Идите по Пятой авеню до Соборной аллеи, потом поднимитесь по Риверсайд…
Беспомощный взгляд.
— Первый раз в городе?
Он кивнул.
— Ну, ладно, — вздохнула Линда. — Залазьте. Я вас подвезу.
Девушка переложила книги и куклу на заднее сиденье, и он сел рядом с ней.
— Путешествуете?
— Да.
— А почему не взяли машину? Бензина и масла полно.
— Я не умею водить, — уныло ответил бородач.
Он выпустил из груди воздух, и массивный рюкзак дрогнул на широкой спине. Девушка изучала его краем глаза. Мгновенье она раздумывала, затем кивнула каким-то своим мыслям и остановила джип.
— В чем дело? — спросил мужчина. — Поломка?
— Как вас зовут?
— Майо. Джим Майо.
— А я Линда Нельсен.
— Рад познакомиться. Почему мы не едем?
— Джим, у меня к вам предложение.
— Да? — Он с сомнением оглядел ее. — С удовольствием выслушаю, леди, то есть, Линда, но нужно вам сказать, что у меня определенные планы…
— Джим, если вы мне поможете, я тоже вам помогу.
— Например?
— Я так одинока вечерами… Днем слишком много дел, а вечерами просто ужасно.
— Понимаю, — пробормотал он. — Но причем тут я?
— Почему бы вам не остаться на некоторое время в Нью-Йорке? Я научу вас водить, и вам не придется идти на юг пешком.
— Недурная идея. А водить — это трудно?
— Ерунда, научу вас за несколько дней!
— Я не смогу так быстро.
— Ну хорошо, за месяц. Зато сколько времени вы сэкономите потом!
— Да, заманчиво… — Он спохватился. — А что я должен сделать для вас?
Ее лицо мечтательно озарилось.
— Джим, я хочу, чтобы вы помогли мне перевезти пианино.
— Пианино? Какое пианино?
— Розового дерева, “Стейнвей”. Из одной квартиры на Пятьдесят седьмой улице. Я просто умираю, так хочу иметь его у себя!
— Обзаводитесь мебелью?
— Да, но, кроме того, я хочу после обеда поиграть на пианино. Нельзя же вечно слушать пластинки! Я все уже приготовила: самоучитель, пособия по настройке… А вот перевезти не могу.
— Но ведь в городе полно квартир с пианино! Вы можете поселиться в любой.
— Ни за что! Я потратила пять лет на устройство своего гнездышка и люблю его. Кроме того, где взять питьевую воду?
Он кивнул.
— Да, вода… Кстати, как у вас с ней?
— Я живу в Центральном парке, в доме у пруда, где раньше хранили модели яхт. Прелестное место. Вдвоем мы установим пианино, Джим. Это будет нетрудно.
— Просто не знаю, Лина…
— Линда.
— Простите. Я…
— Вы кажетесь очень сильным. Чем вы занимались раньше?
— Я был профессиональным борцом.
— О!..
— Но последнее время держал бар в Нью-Хейвене. Он пользовался популярностью у спортсменов. А чем занимались вы?
— Работала в “ББДО”.
— Что это такое?
— Рекламное агентство, — объяснила она нетерпеливо. — Поговорим об этом позже, если вы останетесь. Я научу вас водить, мы перевезем пианино, и есть еще несколько вещей, которые я… Впрочем, это подождет. А потом уедете на юг.
— Линда, честное слово, не знаю…
Она взяла его за руки.
— Ну, Джим, пожалуйста. Вы можете остановиться у меня. Я хорошо готовлю, и у меня есть прелестная комната для гостей.
— Зачем? Вы ведь думали, что на Земле больше никого не осталось.
— Глупый вопрос. В приличном доме всегда должна быть комната для гостей! В пруду будете купаться, найдем вам шикарный “Ягуар”…
— Я бы предпочел “Кадиллак”…
— Как угодно. Ну, что скажете, Джим? Договорились?
— Хорошо, Линда, — проворчал он неохотно. — Договорились.
Это был действительно прелестный дом. Овальный пруд в мягких лучах июньского солнца отливал голубизной, там и тут крякали утки. Дом выходил окнами на запад, а вокруг него расстилался парк.
Майо завистливо посмотрел на пруд.
— Только яхт недостает… — произнес он.
— Здесь их было полным-полно, когда я въехала, — сказала Линда.
— Я всегда мечтал иметь модель корабля. Однажды, совсем маленьким…
Майо умолк. Откуда-то донеслись звуки тяжелых ударов, будто камнем били о камень. Все прекратилось так же внезапно, как и началось.
— Что это?
Линда пожала плечами.
— Точно не знаю. Думаю, что разрушается город. Вы еще увидите, как иногда разваливаются здания. Привыкаешь со временем… Ну, входите.
Она вся светилась гордостью за свое жилище, хотя у Майо многочисленные украшения вызвали легкое раздражение. Однако викторианская гостиная, спальня-ампир и “деревенская” кухня с настоящей керосиновой плитой произвели на него впечатление. Комната для гостей в колониальном стиле с изящными светильниками, с диваном на изогнутых ножках и ворсистым ковриком его обеспокоила.
— Здесь все такое девичье…
— Естественно. Я ведь девушка.
— Да, конечно. Я имею в виду… — Майо подозрительно огляделся. — Ну, парню подошли бы менее хрупкие вещи.
— Не волнуйтесь. Диван вас выдержит. Теперь запомните, Джим. Ботинки в комнате снимать. С ковриком будьте поаккуратней, на ночь лучше убирайте. Я взяла его в музее и не хочу, чтобы он трепался. У вас смена одежды есть?
— Только то, что на мне.
— Завтра достанем другую. Ваше тряпье даже стирать не стоит.
— Послушайте, — в отчаянии взмолился он. — Обоснуюсь-ка я, пожалуй, прямо в парке.
— Почему?!
— Видите ли, я больше привык к этому, чем к таким домам. Но вы не беспокойтесь, Линда, я где-нибудь поблизости.
— Чепуха, — твердо заявила Линда. — Вы мой гость и будете жить здесь. Теперь мыться — я угощу вас обедом.
Ели они из дорогих китайских тарелок, пользовались шведскими серебряными вилками. Обед был довольно легким, и Майо остался голоден, но сказать об этом не решился. Не желая придумывать повод выйти в город и перехватить что-нибудь посущественней, он просто отправился спать, сняв ботинки, но совершенно забыв про коврик.
Утром его разбудило громкое кряканье. Соскочив с постели и подойдя к окну, он увидел, как с пруда взлетают утки, испуганные каким-то красным пятном. Когда глаза Майо привыкли к яркому свету, он разглядел, что это купальная шапочка. Потягиваясь и зевая, Джим вышел к воду. Линда радостно приветствовала его, подплыла к берегу и вылезла. Кроме красной шапочки на ней ничего не было. Майо отодвинулся, чтобы на него не попали брызги.
— Доброе утро, — сказала Линда. — Хорошо спал?
— Доброе утро, — ответил Майо. — Нормально. Ух, вода, должно быть, холодная-холодная. У тебя гусиная кожа.
— Вода изумительная. — Она стянула шапочку и распустила волосы. — Где полотенце? Ах вот… Давай, Джим, сразу освежишься.
— Кому охота купаться в такую холодину?
— Ну же, не трусь!
Раскат грома расколол тихое утро. Майо пораженно уставился в небо.
— Какого черта!.. Что это? Будто самолет прошел звуковой барьер! — воскликнул он.
— Смотри, — приказала Линда. — Вот! — воскликнула она, указывая на запад. — Видишь?
Один из вестсайдских небоскребов величественно оседал, разваливаясь на глазах. Поднялся столб пыли, почва задрожала, и тут же раздался грохот падения.
— Боже, что за зрелище, — пробормотал ошеломленный Майо.
— Упадок и разрушение… — прокомментировала Линда. — Ну, ныряй, Джим. Я принесу тебе полотенце.
Она вбежала в дом. Майо скинул брюки и снял носки, но все еще стоял на берегу, с несчастным видом трогая воду ногой, когда она вернулась с громадным купальным полотенцем.
— Ужасно холодно, Линда, — пожаловался он.
— Разве тебе не приходилось принимать холодный душ?
— Ни в коем случае! Только горячий.
— Джим, если будешь так стоять, никогда не решишься. Посмотри на себя, ты уже дрожишь. Это у тебя что на груди, татуировка?
— Ага. Пятицветный питон. Восточный. Он обвивается по всему телу. Видишь? — Майо с гордостью повернулся. — Мне его накололи в Сайгоне в шестьдесят четвертом, когда я служил на флоте. Красиво, да?
— А не больно?
— Ерунда! Другие парни выставляют это так, будто они перенесли адские муки, но это просто бахвальство.
— Ты служил на флоте в шестьдесят четвертом?
— Ну.
— Сколько же тебе было лет?
— Двадцать.
— Значит, теперь тебе тридцать семь? И седина у тебя преждевременная?
— Наверно.
Линда посмотрела на него с задумчивым видом.
— Знаешь, что? Если решишься окунуться, не мочи голову.
Она снова вбежала в дом. Майо, застыдившись своих колебаний, заставил себя опустить ногу в пруд. Он стоял по пояс в воде, опасливо брызгая на плечи и грудь, когда вернулась Линда — со стулом, ножницами и расческой.
— Разве не прекрасно?
— Нет.
Она рассмеялась.
— Ну, хорошо, выходи. Я тебя подстригу. И бороду уберем. Посмотрим, на кого ты похож.
Через пятнадцать минут Линда оглядела плоды своего труда и удовлетворенно кивнула.
— Красив, очень красив.
— Ну, ты уж хватила. — Он покраснел.
— На кухне я согрела воду. Иди побрейся. И не вздумай одеваться. После завтрака мы подберем тебе одежду, а потом… Пианино.
— Но я не могу разгуливать по улице голышом! — смущенно возразил Майо.
— Не глупи. Кто тебя увидит? Давай, поторапливайся.
Они доехали до магазина “Аберком и Фитч” на углу Мэдисон и Сорок пятой улицы. Сдернув с Майо полотенце, в которое он стыдливо завернулся, Линда сняла с него мерку и исчезла в глубине магазина. Вернулась она с полными руками.
— Джим, я достала прелестные лосиные мокасины и костюм для сафари, и шерстяные носки, и походные рубашки, и…
— Слушай, — оборвал он. — Ты знаешь, сколько это стоит? Почти полторы тысячи долларов!
— Да? Давай, сперва штаны…
— Ты сошла с ума, Линда. Зачем все это барахло?
— Носки не малы?.. Какое барахло? Эти вещи мне нужны.
— Такие как… — Он начал подписывать ярлыки продажи, — как маска для подводного плавания с плексигласовыми линзами за девять девяносто пять? Для чего?
— Чтобы очистить дно пруда.
— А столовый набор из нержавеющей стали за тридцать девять долларов?
— Это если я заленюсь и не захочу греть воду. Нержавейку можно мыть в холодной воде. — Она с восхищением смотрела на него. — Джим, ты только взгляни на себя в зеркало! Вылитый охотник из рассказа Хэмингуэя!
Он покачал головой.
— Не представляю, как ты расплатишься. Надо быть поэкономней, Линда. Тратить такую уйму денег!.. Может, лучше забудем про пианино?
— Никогда, — возмущенно заявила Линда. — Мне все равно, сколько оно стоит!
После дня напряженной физической и умственной работы пианино было установлено в гостиной. Майо в последний раз убедился, что оно не рухнет, и устало плюхнулся в кресло.
— Боже! — простонал он. — Легче было пешком идти на юг.
— Джим! — Линда подбежала и бросилась ему на грудь. — Джим, ты ангел. Как ты себя чувствуешь?
— В порядке, — проговорил он. — Слезь с меня, Линда, я не могу вздохнуть.
— Как мне тебя отблагодарить? Я сделаю все, что хочешь, только скажи.
— А-а, — отмахнулся он. — Ты меня уже подстригла.
— Я серьезно.
— Ты не собираешься учить меня водить?
— Разумеется. Я теперь вечно у тебя в долгу.
Линда села на стул, не сводя глаз с пианино.
— Не поднимай много шуму по пустякам.
Майо с кряхтеньем поднялся, сел за инструмент, смущенно улыбнулся через плечо и заиграл менуэт. Линда выдохнула и резко выпрямилась.
— Ты играешь… — прошептала она.
— Немного учили в детстве.
— И умеешь читать ноты?
— Вроде бы.
— Научишь меня?
— Попробую, это трудно. О, вот еще что я сыграю.
Он начал калечить “Ликование весны”.
— Прекрасно… Просто прекрасно!
Линда смотрела ему в спину, и выражение решимости крепло на ее лице. Она медленно подошла к Майо и положила руки ему на плечи.
Он поднял голову.
— Мм-м?
— Ничего, — ответила она. — Ты играй, играй, а я приготовлю обед.
Но остаток дня Линда была так занята какими-то мыслями, что Майо стал нервничать и рано отправился спать.
Годный автомобиль нашли только часа в три на следующий день, причем не “Кадиллак”, а “Шевроле”. Они выехали из гаража на Десятой авеню и направились восточнее, где Линда лучше ориентировалась. Она призналась, что границы ее мира простираются от Пятой авеню до Третьей и от Сорок второй улицы до Восемьдесят шестой.
Девушка передала руль Майо и предоставила ему возможность тащиться вниз по Мэдисон, упражняясь в остановках и стартах. Пять раз он терял управление, одиннадцать раз наезжал на машины и даже врезался в витрину — к счастью, без стекла.
— Черт, как трудно, — дрожа от напряжения, выдавил Майо.
— Главное — практика, — успокоила Линда. — Не волнуйся. Обещаю, что через месяц ты будешь классным водителем.
— Целый месяц!
— Ничего не поделаешь, сам говорил, что плохой ученик. Останови здесь.
Машина судорожно дернулась и остановилась. Линда выскочила.
— Подожди меня.
— Что ты хочешь?
— Сюрприз.
Она подбежала к магазину и исчезла. Вернулась она через полчаса в черном платье с жемчужными бусами и в лакированных бальных туфельках на высоком каблуке. Волосы были уложены в пышную прическу.
— Теперь поедем на Пятьдесят вторую улицу.
Майо очнулся от столбняка и тронул машину.
— Ты чего это разоделась?
— Это вечернее платье для коктейлей… Эй, Джим! — Она схватила руль и еле успела отвернуть от стремительно надвигающегося кузова грузовика. — Я веду тебя в знаменитый ресторан.
— Поесть?
— Нет, глупенький. Выпить. Теперь налево. И попробуй плавно затормозить.
Кое-как остановившись, Майо вышел из машины и стал принюхиваться.
— Чувствуешь?
— Что?
— Какой-то сладковатый запах.
— Это моя косметика.
— Нет, что-то в воздухе, сладкое и удушливое. Знакомый запах… Черт, не вспомню.
— Не обращай внимания. Пошли.
Она ввела его в ресторан.
— Тебе надо было надеть галстук, — прошептала Линда. — А, ладно, обойдется.
Сам ресторан не произвел на Майо ни малейшего впечатления, но его зачаровали висевшие в баре портреты знаменитостей. Он едва не обжег пальцы, всматриваясь в пламени спичек в Мэла Аллена, Реда Барбера, Кэсси Штенгеля, Фрэнка Гиффорда и Роки Маркиано. Когда пришла Линда с зажженной свечой, он нетерпеливо повернулся к ней.
— Ты встречалась здесь с кем-нибудь из этих телезвезд?
— Наверное. Выпьем?
— Да-да. Но я хотел бы поговорить о них.
Майо проводил девушку к стойке, сдул пыль с табурета и галантно помог сесть, а сам обошел стойку с другой стороны и профессионально вытер ее платком.
— Моя специальность, — ухмыльнулся он. — Добрый вечер, мадам. Что угодно?
— Боже, как я устала сегодня!.. Мартини со льдом. Сделайте двойной.
— Да, мадам. Оливку?
— Луковичку.
— Значит, двойной “гибсон” со льдом. Сию секунду. — Майо пошарил в баре и извлек виски и несколько бутылок содовой. — Боюсь, мартини не получится, мадам. Нет джина. Что бы вы хотели еще?
— Тогда скотч, пожалуйста.
— Содовая выдохлась, — предупредил он. — И нет льда.
— Ничего.
Майо ополоснул стакан содовой и налил в него виски.
— Благодарю. Составьте мне компанию, бармен. Я угощаю. Как вас зовут?
— Джим, мадам. Нет, спасибо, не пью за стойкой.
— В таком случае выходите из-за стойки и присоединяйтесь ко мне.
— Я не пью, мадам.
— Можете звать меня Линдой.
— Благодарю, мисс Линда.
— Ты серьезно не пьешь, Джим?
— Да.
— Ну, ваше здоровье.
— Пчелы! — неожиданно вскричал Майо.
Линда изумленно раскрыла глаза.
— Ты чего, Джим?
— Я вспомнил этот запах — как в пчелиных ульях.
— Да? Понятия не имею, — безразлично сказала Линда. — Может быть… Еще порцию.
— Сейчас сделаем. Послушай, об этих знаменитостях… Ты действительно их видела? Вот как меня?
— Конечно!
— А кого именно?
Она рассмеялась.
— Ты напоминаешь мне малыша из соседней квартиры. Ему я тоже должна была рассказывать, с кем из телезвезд встречалась. Однажды я сказала ему, что видела здесь Джина Артура, и он спросил: “Со своей лошадью?” Майо не понял, но тем не менее был уязвлен. Линда собиралась развеять обиду, когда здание вдруг затряслось, словно от далекого подземного взрыва. Майо уставился на Линду.
— Боже праведный! А что, если и этот дом развалится?
Она покачала головой.
— Нет, сперва всегда раздается такое “бум”.
— Нужна еще содовая. — Он исчез ненадолго и появился бледный, с бутылками и меню. — Ты полегче, Линда. Знаешь, сколько они дерут за порцию? Почти два доллара. Вот, полюбуйся!
— Плевать! Давай кутить! Сделайте двойной, бармен. Эх, Джим, если бы ты остался в городе, я показала бы тебе, где жили все твои герои. Спасибо. Ваше здоровье. Я могла бы показать и их ленты. Ну? Такие знаменитости, как… как Ред… как его?
— Барбер.
— Ред Барбер и Роки Кэсси, и Роки Летающая Белка…
— Ты обманываешь меня, — надулся Джим, снова обидевшись.
— Я, сэр? Вас обманываю? — с достоинством спросила она. — Просто стараюсь доставить тебе удовольствие. Мама меня учила: “Линда, — говорила она, — запомни одно: носи то, что мужчине хочется, и говори то, что мужчине нравится”. Вот что она мне советовала… Хочешь это платье?
— Мне оно нравится, если я правильно тебя понял.
— Знаешь, сколько я за него заплатила? Девяносто девять пятьдесят.
— Что?! Сотню долларов за никчемный передник?
— Вовсе это и не никчемный передник, а выходное платье! И еще двадцать долларов — жемчуг. Искусственный, — пояснила она. — И шестьдесят за лакированные туфельки. И сорок — косметика. Двести двадцать долларов, чтобы доставить тебе удовольствие. Ну как, доставила?
— Ясное дело.
— Хочешь меня понюхать?
— Я уже.
— Бармен, сделайте еще.
— Вам достаточно, пожалуй.
— Нет, не достаточно! — возмутилась Линда. — Где ваши манеры? — Она схватила бутылку виски. — Давай поговорим о телезвездах. Твое здоровье. Я могу отвести тебя в “ББДО” и показать их фильмы. Ну как?
— Ты уже спрашивала.
— Но ты не ответил. Ты любишь кино? Я его ненавижу, но именно кино спасло мне жизнь, когда наступило Великое Последнее БАЦ!
— То есть как?
— Это секрет, понимаешь? Только между нами. Если пронюхает другое агентство… — Линда огляделась и понизила голос. — “ББДО” нашло хранилище неизвестных немых фильмов, ясно? Решили сделать большой телесериал. И послали меня в заброшенную шахту в Джерси.
— В шахту?
— Ага. Твое здоровье.
— Фильмы были в шахте?
— Старые ленты. Ацетатная основа. Горят. Их нужно хранить, как вино. И я с двумя помощницами провела там внизу несколько дней. Три девушки, с пятницы до понедельника. Таков был план. Твое здоровье. Вот… Где я остановилась? Ах, да. Взяли фонари, одеяла, полно еды и отправились, как на пикник. Точно помню момент, когда все произошло. Мы искали третью катушку старого немецкого фильма. Есть первая, вторая, четвертая, пятая, шестая. Третьей нет. БАЦ!.. Твое здоровье.
— Боже! А что потом?
— Девочки испугались. Не могла удержать их внизу. Больше никогда их не видела. Но я знала. Знала. Растягивала еду. Наконец поднялась, и зачем? Для кого? Для чего? — Она всхлипнула и вцепилась в руку Майо. — Почему бы тебе не остаться?
— Остаться? Где?
— Здесь.
— Я остаюсь.
— Я имею в виду надолго. Ну почему нет? Разве у меня не прелестный дом? В нашем распоряжении весь Нью-Йорк. Тут много продуктов. Можно выращивать цветы и овощи, ловить рыбу, водить машину, ходить в музеи, развлекаться…
— Ты и так развлекаешься. Я тебе не нужен.
— Нужен. Нужен.
— Для чего?
— Для уроков музыки.
После долгого молчания он сказал:
— Ты пьяна.
— Нет, не ранение, сэр. Насмерть. — Она опустила голову на стойку и закрыла глаза.
Майо сжал губы, что-то подсчитал в уме и положил под бутылку пятнадцать долларов. Он тронул Линду за плечо, и она упала ему на руки. Майо задул свечу, отнес девушку в машину и с величайшей сосредоточенностью поехал к пруду.
Он внес Линду в ее спальню, украшенную множеством всевозможных кукол, и усадил на постель. Она немедленно повалилась навзничь, негромко мурлыча. Майо зажег лампу и попытался приподнять девушку. Она снова повалилась, тихо хихикая.
— Линда, тебе надо раздеться.
— Мпф…
— Так спать нельзя. Платье стоит сто долларов.
— Девнсто девть псят.
— Ну, детка.
— Мпф…
Майо в отчаянии закатил глаза, раздел ее, аккуратно повесил вечернее платье и поставил шестидесятидолларовые туфли в угол. Расстегнуть нить жемчуга он не сумел и положил Линду в постель в таком виде. Лежащая обнаженной на бледно-голубых простынях, она казалась нордической одалиской.
— Ты не сбросил моих кукол? — пробормотала она.
— Нет. Они вокруг тебя.
— Хорошо. Никогда не сплю без них… Ваше здоровье.
— Женщина!.. — прорычал Майо, задул лампу и вышел, хлопнув дверью.
На следующее утро его снова разбудило кряканье потревоженных уток. Посреди пруда в ярких лучах июньского солнца сверкала красная шапочка. Майо пожалел, что там не модель яхты, а девушка из тех, что напиваются в барах. Он вошел в воду как можно дальше от Линды и стал осторожно брызгать себе на грудь. Вдруг что-то ударило его по коленке. Он издал вопль и, повернувшись, увидел сияющее лицо Линды, вынырнувшей из воды.
— Доброе утро, — засмеялась она.
— Очень смешно, — буркнул он.
— Сегодня ты такой сердитый.
Майо выразительно хмыкнул.
— Я тебя не виню. Сама виновата — забыла вчера накормить тебя ужином.
— Ужин тут ни при чем, — произнес он с достоинством.
— Да? Чего же ты дуешься?
— Не переношу пьяных женщин.
— Кто это был пьян?!
— Ты.
— Я — нет! — возмутилась Линда.
— Нет? Кого пришлось раздевать и укладывать баиньки, как младенца?
— А кто оказался настолько глуп, что не снял мой жемчуг? — негодующе потребовала она. — Нитка порвалась, и я всю ночь спала, как на гальке. Вся в синяках! Посмотри: здесь, и здесь, и…
— Линда, — сурово произнес он, — я простой парень из Нью-Хейвена. Я не привык общаться с испорченными девушками, которые только тем и занимаются, что выискивают наряд покрасивее да проводят время в модных барах.
— Если тебе не нравится моя компания, чего ты здесь торчишь?
— Я уезжаю, — сказал Майо. Он вылез из воды и стал вытираться. Отправляюсь на юг.
— Счастливо дотопать.
— Я на машине.
— На трехколесном велосипедике?
— На “Шевроле”.
— Джим, ты серьезно? — Линда встревожилась и вышла из пруда. — Ты ведь еще не умеешь водить.
— А кто тебя вчера ночью привез домой мертвецки пьяной?
— Ты попадешь в катастрофу!
— В общем, здесь мне делать нечего. Ты девушка светская и любишь развлечения. А у меня на уме кое-что поважнее: надо найти ребят, понимающих в телевидении.
— Джим, ты ошибаешься. Я не такая. Посмотри, как я обставила свой дом.
— Недурно, — нехотя признал он.
— Пожалуйста, не уезжай сегодня. Ты еще не готов.
— А, ты просто хочешь, чтобы я учил тебя музыке.
— Кто тебе это сказал?
— Ты сама. Вчера вечером.
Линда нахмурилась, сняла шапочку и начала вытираться.
— Джим, я буду с тобой честной, — наконец проговорила она. — Конечно, мне бы хотелось, чтобы ты задержался, не спорю. Но не надолго. В конце концов, что у нас общего?
— Ну да, ты же городская, — горько сказал он.
— Нет, это тут ни при чем. Просто ты парень, а я девушка, и мы ничего не можем предложить друг другу. Мы разные. У нас разные вкусы и интересы. Верно?
— Ну.
— Но ты еще не готов уезжать. Поэтому давай так: утром попрактикуемся в вождении, а потом отдохнем. Чего бы ты хотел? Сходить за покупками? В музей? А может, устроим пикник?
Его лицо просветлело.
— Знаешь, я никогда в жизни не был на пикнике. Однажды я подрабатывал барменом в одной компании, выехавшей за город, но это совсем другое дело.
— Вот и устроим настоящий пикник! — воскликнула Линда.
Так они и отправились к площадке Алисы: она несла свои куклы, Майо корзину с едой. Статуи поразили его, ничего не слышавшего о Льюисе Кэрроле. Когда Линда усадила своих крошек и разобрала корзину, она вкратце рассказала содержание “Алисы в Стране Чудес” и объяснила, что бронзовые головы Алисы, Болванщика и Мартовского Зайца отполированы до блеска карабкавшимися на них детишками, играющими в “Короля горы”.
— Странно, я и не знал об этой истории, — произнес Майо.
— Мне кажется, у тебя было не слишком беззаботное детство, Джим.
— Почему…
Он замолчал и прислушался.
— Что случилось?
— Слышала сейчас сойку?
— Нет.
— Слушай. Она издает странные звуки — словно сталь звякает о сталь.
— Сталь?
— Ага. Как… как мечи на дуэли.
— Но птицы поют, а не шумят.
— Не всегда. Сойка много подражает. Скворцы тоже. И попугаи… Но почему она имитирует дуэль на мечах? Где она могла ее слышать?
— Ты настоящий деревенский парень, Джим. Пчелы, сойки, скворцы…
— Наверно. Я хотел спросить: почему ты решила, что у меня не было детства?
— Ну, ты не читал про Алису, никогда не был на пикнике, мечтаешь иметь модель яхты… — Линда открыла темную бутылку. — Хочешь немного вина?
— Тебе бы лучше не надо, — предупредил он.
— Прекрати, Джим. Я не пьяница.
— Напилась ты вчера или нет?
Она капитулировала.
— Ну ладно, напилась. Но только потому, что несколько лет и капли в рот не брала!
Его подкупило ее признание.
— Конечно. Конечно. Я понимаю.
— Решай, присоединишься ко мне?
— А, черт побери, почему бы и нет? — Он усмехнулся. — Кутить так кутить. Твое здоровье!
Они выпили и продолжали есть в теплом молчании, дружески улыбаясь друг другу. Линда сняла свою мадрасскую шелковую рубашку, чтобы позагорать под слепящим полуденным солнцем, а Майо любезно повесил ее на ветку. Неожиданно Линда спросила:
— Почему у тебя не было детства, Джим?
— Не знаю. — Он задумался. — Наверное, потому, что моя мать умерла, когда я был совсем маленьким. И еще: мне приходилось много работать.
— Зачем?
— Мой отец был школьным учителем. Сама знаешь, сколько они получали.
— А, так вот почему ты антиинтеллектуал.
— Я?
— Конечно. Не обижайся.
— Может быть, — согласился Майо. — Уж для него точно было ударом, что я, вместо того чтобы стать Эйнштейном, играл в футбол.
— А это интересно?
— Футбол — дело серьезное, обычные игры лучше… Эй, помнишь, как мы разбивались на группы? “Иббети, биббети, зиббети, заб!”
— Мы говорили: “Энни, менни, минни, мо!”
— А помнишь: “Апрельский Дурак попал впросак, сказал учителю, что он чудак!”
— “Люблю кофе, люблю чай, люблю мальчишек, а они меня”.
— Спорю, что так и было, — мрачно сказал Майо.
— Не меня.
— Почему?
— Я всегда была слишком крупной.
Майо изумился.
— Но ты вовсе не крупная! Ты как раз нормальной комплекции. Идеальной. И хорошо сложена. Я заметил это, когда мы передвигали пианино. Для девушки у тебя отличные мускулы. Особенно на ногах, именно там, где нужно.
Она покраснела.
— Прекрати, Джим.
— Нет, честно.
— Еще капельку вина?
— Спасибо. И себе наливай.
Раскат грома расколол тишину, за ним последовал грохот падающего здания.
— Одним небоскребом меньше, — произнесла Линда. — О чем мы говорили?
— Об играх, — напомнил Майо. — Извини, что я болтаю с полным ртом.
— Ох, да брось… Джим, ты играл у себя в Нью-Хэйвене в “Урони платок”? — Линда запела: — “Калинка-малинка, желтая корзинка, письмо к тому, кого любила, вчера я обронила”…
— У-у, — протянул он. — Ты здорово поешь.
— Подлиза!
— Нет-нет, у тебя отличный голос, не спорь. Подожди. Я должен подумать.
Некоторое время Майо усердно размышлял, допивая свой стакан и с отсутствующим видом принимая новый. Наконец он изрек решение:
— Тебя нужно учить музыке.
— Джим, я все бы отдала!
— Итак, я остаюсь и учу тебя тому, что сам знаю. Ладно, ладно! поспешно добавил он, видя, как она реагирует. — Только не у тебя дома, я сам найду место.
— Конечно, Джим, как хочешь.
— А потом уеду на юг.
— Я научу тебя водить. Обещаю.
— И меня не держи. Чтоб не просила в последнюю минуту перенести какой-нибудь диван.
Они засмеялись и допили вино. Внезапно Майо вскочил, дернул Линду за волосы и вскарабкался на голову Алисы.
— Я Король горы! — закричал он, обозревая свои владения из-под нахмуренных бровей. — Я Король…
Он вдруг замолчал и уставился вниз.
— Джим, что случилось?
Не говоря ни слова, Майо слез и направился к нагромождению каких-то обломков, полускрытых разросшимися кустами. Он опустился на колени и стал осторожно их разбирать. Подбежала Линда.
— Джим, что…
— Это были модели яхт, — прошептал он.
— Ну да. О боже, только и всего-то? Я уж испугалась…
— Как они попали сюда?
— Я их сама выбросила.
— Ты?
— Да. Я же говорила. Мне надо было очистить от них дом, когда я въезжала.
— Убийца! — прорычал Майо, вскочив на ноги и с ненавистью глядя на нее. — Ты как все женщины — без сердца, без души. Сделать такое!
Он повернулся и зашагал к пруду. Линда последовала за ним в полном замешательстве.
— Джим, ничего не понимаю… Какая муха тебя укусила?
— Стыдись!
— Но не могла же я жить в доме, где негде повернуться из-за всяких яхт!
— Все! Забудь, что я тебе говорил. Я не остался бы с тобой, будь ты последним человеком на Земле!
Линда внезапно рванулась вперед и, когда Майо подошел к своей комнате, уже стояла перед ней с ключом.
— Дверь заперта, — выдохнула она.
— Отдай ключ, Линда.
— Нет.
Майо шагнул вперед, но она смело посмотрела ему в глаза и не сдвинулась с места.
— Давай, — запальчиво выкрикнула Линда, — ударь меня!
Он остановился.
— Я пальцем не трону того, кто меньше меня ростом.
Они продолжали глядеть друг на друга.
— Ну и оставайся, — наконец пробормотал Майо. — Вещи я достану себе в другом месте.
— О, иди укладывайся, — проговорила Линда. Она сунула ему ключ и отошла в сторону. Тут Майо обнаружил, что в двери нет замка. Он открыл дверь, заглянул в комнату, закрыл и посмотрел на Линду. Та с трудом сохраняла серьезный вид. Он улыбнулся, и они оба рассмеялись.
— Ловко ты меня надула, — сказал Майо. — Вот уж не хотел бы играть против тебя в покер.
— Ты сам хороший обманщик, Джим. Я перепугалась до смерти — думала, ты меня прибьешь.
— Могла бы знать, что я никого не ударю.
— Да. Теперь давай сядем и разумно все обсудим.
— А, брось, Линда. Я вроде как потерял голову с этими яхтами…
— Я имею ввиду не яхты; я имею ввиду твою поездку на юг. Всякий раз, стоит тебе разозлиться, как ты собираешься ехать. Зачем?
— Я же говорил — найти парней, кумекающих в телевидении.
— Но зачем?
— Тебе не понять.
— Попробуй, объясни. Вдруг я смогу тебе помочь?
— Ничего ты не сможешь. Ты девушка.
— Это не так уж плохо. По крайней мере выслушаю. Разве мы не друзья? Ну, выкладывай.
— Когда все произошло, я был в Беркшире с Джилом Уаткинсом. Джил — мой приятель, отличный парень и светлая голова. После окончания Массачусетского политехнического он стал главным инженером, или еще кем-то, на телевизионной станции в Нью-Хейвене. У Джила был миллион хобби. В том числе спил… спел… Не помню. В общем, исследование пещер.
Итак, мы зашли в ущелье в Беркшире и на целую неделю зарылись под землю, пытаясь найти исток какой-то реки. У нас были спальники, еда и снаряжение. Потом на двадцать минут ошалел наш компас. Мы могли бы догадаться, но Джил понес всякую чушь о магнитной руде и прочую ахинею. И только когда мы в воскресенье вечером поднялись на поверхность, Джил сразу понял, что произошло.
— Боже мой, Джим, — сказал он. — Все-таки они своего добились. Они взорвали, и облучили, и отравили самих себя, а нам остается только вернуться в пещеру и пережидать там.
Ну, протянули мы сколько могли, а потом снова вышли и поехали в Нью-Хейвен. Город был мертв, как и все остальное. Джил поковырялся в радио, но в эфире стояла тишина. Тогда мы набрали консервов и объехали окрестности: Бриджпорт, Уотербери, Хартфорд, Спрингфилд, Провиденс… Никого. Ничего. Мы вернулись в Нью-Хейвен и обосновались там.
То была неплохая жизнь. Днем мы добывали запасы и возились с домом, а вечерами после ужина Джил пускал станцию. Она работала на аварийных генераторах. Я шел к себе в бар, протирал стойку и включал телевизор — Джил специально установил для него генератор.
Отличные передачи устраивал Джил. Начинал он с новостей и погоды, которую вечно неверно предсказывал. У него и был-то, что какой-то “Альманах фермера” да древний барометр, похожий на часы, висящие у тебя на стене. То ли барометр был испорчен, то ли их там в политехническом плохо учили… Потом Джил передавал вечернюю программу.
В баре на случай налета я держал дробовик. И теперь, когда мне что-нибудь не нравилось, я просто стрелял в экран, выбрасывал телевизор за дверь, а на его место ставил другой. У меня в кладовой их были сотни. Два дня в неделю я только и делал, что пополнял запасы.
В полночь Джил вырубал станцию, я закрывал бар, и мы встречались дома за чашкой кофе. Джил спрашивал, сколько телеков я подстрелил, и смеялся. Я спрашивал его, что будет на следующей неделе, и мы спорили о… э-э… о всяких там запланированных фильмах и спортивных матчах. Я не очень любил вестерны и просто ненавидел разные заумные политические обозрения.
Но все пошло насмарку. Через несколько лет у меня остался единственный телевизор, и так я попал в беду. В ту ночь Джил крутил жуткий рекламный ролик, где какая-то красавица выходила замуж с помощью хозяйственного мыла. Естественно, я потянулся за дробовиком и опомнился только в последнюю минуту. Потом он передавал ужасный фильм о непризнанном композиторе, и повторилось то же самое.
Когда мы встретились дома, я был весь издерган.
— Что стряслось? — спросил Джил.
Я рассказал.
— А мне казалось, тебе нравятся наши передачи, — удивился он.
— Только когда я мог стрелять. Пожалуйста, войди в мое положение, давай что-нибудь поинтереснее.
— Посуди сам, Джим. Программа должна быть разнообразной — кое-что для каждого, на любой вкус. Если тебе эта передача не по душе, переключи на другой канал.
— Ха, ты ведь отлично знаешь, что у нас в Нью-Хейвене всего один канал!
— Тогда выключи его совсем.
— Я не могу выключить телевизор в баре, можно растерять всю клиентуру… Джил, ради бога, неужели обязательно передавать такие отвратительные мюзиклы — с танцами, пением и поцелуями на башнях танков?!
— Женщинам нравятся военные фильмы.
— А реклама: красавицы, заглядывающиеся на колготки и курящие…
— Вот что, — перебил Джил, — напиши на станцию письмо.
Так я и сделал. А через неделю получил ответ: “Уважаемый мистер Майо, мы очень рады, что Вы находитесь в числе наших постоянных зрителей. Надеемся, что Вы и впредь будете с интересом следить за нашими передачами. Искренне Ваш, Гилберт О.Уаткинс, директор”.
Я показал письмо Джилу, и тот пожал плечами.
— Видишь, Джим, — сказал он, — им все равно, нравится тебе программа или нет. Лишь бы ты ее смотрел.
Следующие несколько месяцев были для меня сущим адом. Я не мог выключить телевизор и не мог без содрогания его смотреть. Собрав всю силу воли, я едва удерживался от стрельбы. Я стал крайне нервным, вспыльчивым и понял, что необходимо что-то предпринять, а не то совсем спячу. Поэтому однажды я принес ружье домой и застрелил Джила.
На следующий день я почувствовал себя немного лучше и по пути на работу даже насвистывал бодрый мотивчик. Я отпер бар, включил телевизор и… Ты не поверишь — он не заработал! Во всяком случае, не было картинки. Не было даже звука. Испортился мой последний телевизор.
Теперь ты знаешь, почему я спешу. Мне нужно найти мастера.
После того, как Майо закончил свой рассказ, наступило долгое молчание. Линда внимательно глядела на него, пытаясь скрыть предательский блеск в глазах. Наконец с наигранной беззаботностью она спросила:
— Где он достал барометр?
— Кто? Что?
— Твой друг Джил. Свой античный барометр. Где он его достал?
— Понятия не имею.
— Говоришь, как мои часы?
— Ну вылитая копия.
— Французский?
— Не могу сказать.
— Бронзовый?
— Вероятно. Как твои часы. Это бронза?
— Да. А какой формы?
— Как твои часы.
— Такого же размера?
— Точно.
— Где он стоял?
— Разве я не говорил? В нашем доме.
— А где дом?
— На Грант-стрит.
— Номер?
— Три–пятнадцать. А чего это ты?
— Так, пустое любопытство. Ну, полагаю, нам пора собираться.
— Не возражаешь, если я пройдусь один?
— Только не вздумай брать машину. Автослесарей всегда было меньше, чем телемехаников.
Майо улыбнулся и исчез; но после обеда все выяснилось — он достал кипу нот и повел Линду к пианино. Она была тронута и обрадована.
— Джим, ты ангел! Где ты это нашел?
— В доме напротив. Четвертый этаж, фамилия Горовиц. У них там еще масса пластинок, но шарить в темноте не слишком-то приятно, а на спичках далеко не уедешь. И кроме того, весь дом в какой-то пакости, вроде пчелиного воска, только потверже. Ладно, смотри. Вот это нота “до”. Нам надо сесть рядом, подвинься. Белая клавиша…
Урок длился два часа, и после болезненного напряжения оба настолько выдохлись, что сразу отправились по своим комнатам.
— Джим, — позвала Линда.
— А? — зевнул он.
— Ты хотел бы поспать с одной из моих куколок?
— Э-э… спасибо, Линда, но парни в общем-то не увлекаются куклами.
— Да, не обращай внимания. Завтра я достану тебе то, чем увлекаются парни.
На следующее утро Майо проснулся от стука в дверь.
— Кто там?
— Это я, Линда. Можно войти?
Он торопливо огляделся. Комната была чистой, коврик не испачкан.
— Входи.
Линда вошла и присела на край постели.
— Доброе утро, — улыбнулась она. — Слушай меня внимательно. Я должна уехать на несколько часов. По делам. Завтрак на столе. Хорошо?
— Ага.
— Скучать не будешь?
— Куда ты едешь?
— Расскажу, когда вернусь. — Она протянула руку и взлохматила его волосы. — Будь пай-мальчиком. Да, и еще: не заходи ко мне в спальню.
— А чего я там потерял?
— Ну, на всякий случай.
Она улыбнулась и ушла. Через минуту Майо услышал, как отъехал ее джип, сразу вскочил и пошел в спальню Линды. Комната, как всегда, была аккуратно прибрана, постель заправлена, на покрывале любовно рассажены куклы. Но в углу…
— Ух, — выдохнул он.
Это была модель оснащенного клипера. Майо опустился на колени и нежно прикоснулся к ней.
— Я покрашу ее в черный цвет с золотой полосой по ватерлинии и назову “Линда Н.”, — пробормотал он.
Майо был так растроган, что едва прикоснулся к завтраку. Он выкупался, оделся, взял дробовик и пошел в парк — мимо игровых площадок, мимо развалившейся карусели, по зарослям и чащам; наконец не спеша направился по Седьмой авеню.
На углу Пятидесятой улицы он долго проторчал у выцветших истрепанных останков афиши, пытаясь разобрать анонс последнего представления в концертном зале городского радио. Затем двинулся дальше и вдруг резко остановился, услышав клацанье стали. Как будто гигантские мечи звенели на дуэли титанов. Из переулка выскочили несколько малорослых лошадей, напуганных странными звуками. Их неподкованные копыта гулко простучали по разбитой мостовой. Стальные удары прекратились.
— Так вот где подхватила это сойка, — пробормотал Майо. — Но что же это такое, черт побери?
Он направился туда, откуда слышались звуки, однако забыл о загадке при виде ювелирного магазина, ослепившего его бледно-голубыми камнями, сверкающими в витрине. Из торгового зала Майо вышел слегка ошеломленный, с нитью настоящего жемчуга, обошедшегося ему в годовой доход его бара.
Прогулка закончилась у здания “Аберком и Фитч” на Мэдисон. У оружейного отдела он забыл обо всем и пришел в себя, уже возвращаясь по Пятой авеню к пруду. В руках его была итальянская автоматическая винтовка, на сердце ощущение вины, а в магазине осталась расписка: “1 автоматическая винтовка, 750 долларов. Шесть комплектов патронов, 18 долларов. Майо Джим”. Он потихоньку вошел в дом, надеясь, что покупка пройдет незамеченной. Линда сидела на фортепьянном стульчике к нему спиной.
— Привет, — виновато начал Майо. — Прости, что опоздал. Я… я принес тебе подарок. Это настоящий.
Он достал из кармана жемчуг, протянул ей и тут заметил, что она плачет.
— Эй, что случилось?
Линда не ответила.
— Ты испугалась, что я ушел? Ну посмотри же, я здесь!
Она повернулась и выкрикнула:
— Ненавижу тебя!
Майо выронил жемчуг и пораженно отпрянул.
— В чем дело?!
— Ты мерзкий подлый лжец!
— Кто? Я?
— Я ездила в Нью-Хейвен. — Ее голос дрожал от ярости. — На Грант-стрит нет ни единого целого дома, там все разрушено. И нет никакой телестанции. Здание уничтожено.
— Не может быть…
— Я зашла в твой бар. И вовсе там нет груды поломанных телевизоров на улице, а только один аппарат над стойкой, проржавевший до основания. Это не бар, а свиной хлев. Ты жил там все время. Один. Ложь! Ложь, все ложь!
— Ну зачем мне так врать?
— Ты не убивал никакого Джила Уаткинса.
— Ха. Из обоих стволов. Он сам виноват.
— И не нужно тебе никакого телемеханика.
— Еще как нужно!
— Все равно ведь нет передающей станции.
— Не пори чепухи, — сказал Майо сердито. — Зачем бы я убивал Джила, если бы не его чертовы программы?
— Если он мертв, то как он может передавать?
— Видишь, а только что утверждала, что я его не убивал.
— О, ты сумасшедший! Ты безумец! Ты описал этот барометр, потому что обратил внимание на мои часы. А я поверила твоей вопиющей лжи! И решила достать его. Он так подходил бы к моим часам! — Линда подбежала к стене и ударила по ней кулаком. — Его место здесь. Здесь! Но ты лгал, ты, псих. Там никогда не было никакого барометра.
— Если среди нас и есть псих, то это ты! — закричал он. — Совсем помешалась на своем доме! Тебя больше ничего не интересует — только бы его украшать!
Она перебежала комнату, схватила дробовик Майо и наставила на него.
— Убирайся отсюда. Сию минуту. Немедленно. Убирайся, или я убью тебя!
Ружье дернулось в ее руках, толкнув в плечо. Заряд дроби ударил над головой Майо, посыпался битый фарфор.
— Джим, боже мой, ты не ранен?! Я не хотела… я только…
Он шагнул вперед, обезумев от ярости, не в силах говорить, и в этот момент донеслось отдаленно “БЛАМ-БЛАМ-БЛАМ”. Звук был странным, причмокивающим, будто с резким хлопком сомкнулся воздух, занимая внезапно освободившееся пространство.
Майо замер.
— Слышала? — прошептал он.
Линда кивнула.
— Это сигнал!
Майо схватил ружье, выбежал наружу и выстрелил из второго ствола. После короткой паузы снова раздался тройной взрыв: “БЛАМ-БЛАМ-БЛАМ”. Где-то в парке взмыла в воздух стая испуганных птиц.
— Там кто-то есть! — возликовал Майо. — Боже мой, говорил ведь, что найду… Идем.
Они побежали; Майо на бегу искал в карманах патроны.
— Я должен благодарить тебя за выстрел, Линда.
— Я не стреляла в тебя. Это случайность!
— Самая счастливая случайность на свете. Они могли бы пройти мимо и никогда не узнать о нас. Но что у них за оружие? Никогда не слышал такого звука, а я ведь в этом разбираюсь. Погоди.
На маленьком пятачке перед детской площадкой Майо остановился, собираясь выстрелить. Затем медленно опустил дробовик, глубоко вздохнул и сдавленным голосом произнес:
— Давай назад. Мы идем домой.
И силой заставил ее повернуться.
Линда уставилась на него. Из добродушного и неуклюжего медведя он превратился в пантеру.
— Джим, что случилось?
— Я испуган, — выговорил он. — Я дьявольски испуган и не хочу пугать тебя.
Снова прозвучал тройной взрыв.
— Не обращай внимания, — сказал Майо. — Мы возвращаемся домой. Идем.
Она упрямо выдернула руку.
— Но почему? Почему?!
— Мы не захотим иметь с ними дела. Поверь мне на слово.
— Что случилось? Не понимаю!
— О боже! Тебе нужно во всем убедиться самой, да? Ладно. Хочешь узнать объяснение этого пчелиного запаха, и падающих зданий, и всего остального? — Он повернул Линду в сторону “Страны Чудес”. — На, смотри!
Искусный мастер снял головы Алисы, Болванщика и Мартовского Зайца и заменил их головами богомолов, с узкими нижними челюстями, усиками и фасеточными глазами. Они были сделаны из полированной стали и имели чрезвычайно свирепый вид.
Линда слабо вскрикнула и обмякла.
Снова раздался тройной сигнал. Майо подхватил девушку, перекинул ее через плечо и побежал к пруду. Линда пришла в себя и начала стонать.
— Заткнись! — прорычал он. — Плачем тут не поможешь.
Перед домом он поставил ее на ноги.
— Здесь были ставни, когда ты въезжала? Где они?
— Сложены, — наконец проговорила она. — Во дворе.
— Я иду за ними. А ты набери в ведра воды и принеси на кухню.
— Будет осада?
— Разговоры потом. Ступай!
Она набрала воды и помогла Майо установить последние ставни.
— Хорошо. В дом! — приказал он.
Они вошли, закрыли и забаррикадировали дверь. В комнаты пробивался слабый свет. Майо стал заряжать автоматическую винтовку.
— У тебя есть оружие?
— Где-то был револьвер.
— А патроны?
— По-моему, видела.
— Неси.
— Будет осада? — повторила она.
— Не знаю. Я не знаю, кто они, или что они, или откуда они пришли, но знаю, что надо готовиться к худшему.
В отдалении повторились странные звуки. Майо вскинул голову, напряженно прислушиваясь. В полумраке его лицо казалось изваянным из камня, обнажившаяся под рубашкой грудь блестела капельками пота. Он испускал запах загнанного льва. У Линды появилось непреодолимое желание прикоснуться к нему.
Майо зарядил винтовку, поставил ее рядом с дробовиком и стал ходить между окон, заглядывая в щели ставен.
— Нас найдут? — спросила Линда.
— Возможно.
— Может быть, они настроены дружественно?
— Может быть.
— Эти головы выглядели так ужасно…
— Да.
— Джим, я боюсь. Я никогда в жизни так не боялась.
— Неудивительно.
— Когда мы узнаем?
— Через час, если они настроены дружественно; через два или три, если нет.
— П-почему дольше?
— Тогда они будут более осторожны. Не ходи за мной по пятам.
— Джим, что ты думаешь?
— О чем?
— О наших шансах.
— Хочешь знать правду?
— Пожалуйста.
— Нам конец.
Линда начала всхлипывать. Он грубо встряхнул ее.
— Прекрати. Ступай за револьвером.
Едва держась на ногах, она пересекла гостиную, заметила нить жемчуга, оброненную Майо, и машинально надела ее. Затем вошла в темную спальню и, отодвинув модель клипера от дверцы туалетного столика, достала револьвер и маленькую коробку патронов. Сообразив, что на ней совершенно неподходящее платье, Линда вытащила из шкафа свитер с высоким воротом, брюки, ботинки и разделась. Она как раз подняла руки, чтобы расстегнуть жемчуг, когда в комнату вошел Майо и заглянул в окно. Повернувшись, он увидел Линду.
Он замер. Она не могла шевельнуться. Их глаза встретились, и она начала дрожать, пытаясь прикрыть наготу руками. Майо шагнул вперед, споткнулся о яхту и отшвырнул модель в сторону. В следующее мгновенье ее тело было в его объятиях, и жемчуга полетели вслед за яхтой. Она потянула Майо на постель, яростно срывая с него рубашку, и куклы тоже оказались в груде ненужного хлама, вместе с яхтой, жемчугами и всем миром.
1963 
© Перевод В.Баканова, 1994

Харлан Эллисон
У меня нет рта, а я хочу кричать

Безжизненное тело Горристера свешивалось с розовой подставки у нас над головами, в камере компьютера, неподвижное в холодных струях вечного маслянистого ветра, который постоянно продувал главную пещеру. Оно висело вниз головой, прикрепленное к нижней части подставки за стопу правой ноги. Через хирургически точный разрез, сделанный от уха до уха, вытекла вся кровь. Однако на гладкой поверхности металлического пола не было никаких следов.
Когда подошел Горристер и посмотрел вверх, на себя, нам уже было все равно: AM в очередной раз обманул нас и отлично развлекся. Машина получала удовольствие. Троих из нас вырвало; мы отвернулись друг от друга, повинуясь столь же древнему рефлексу, как и тошнота, вызвавшая рвоту.
Горристер побледнел. Может быть, он решил, что видит свое будущее, и ему стало страшно.
— О Господи, — пробормотал он и пошел прочь.
Мы вскоре последовали за ним и обнаружили, что Горристер сидит, прислонившись спиной к стене и спрятав лицо в ладонях. Эллен опустилась рядом с ним на колени и принялась гладить по голове. Он не двигался, но его голос доносился сквозь ладони достаточно четко:
— Почему он просто не покончит с нами? Господи, я не знаю, сколько еще смогу выдержать.
Шел сто девятый год с тех пор, как мы попали в плен к компьютеру.
Горристер говорил за нас всех.
Нимдек (именно этим именем наградил его компьютер, который просто обожал необычные звукосочетания) бредил, без конца повторяя, что где-то в ледяных пещерах хранятся консервы. Горристер и я сильно в этом сомневались.
— Очередной трюк, — сказал я. — Вроде того замороженного слона, на которого мы купились в прошлый раз. Тогда Бенни чуть не свихнулся окончательно. Мы будем идти и идти, а потом окажется, что консервы давно стухли или еще что-нибудь такое же мерзкое. Послушайте меня: забудьте! Останемся здесь, AM обязательно нам что-нибудь подбросит, иначе мы умрем.
Бенни пожал плечами. Прошло три дня с тех пор, как мы ели в последний раз. Червей. Толстых, жилистых.
Нимдек уже ни в чем не был уверен. Он знал, что еда должна где-то быть, но верил в это все меньше и меньше. Впрочем, мы понимали: в ледяных пещерах нам вряд ли будет хуже, чем здесь. Холоднее, да, конечно, но это не имело значения. Жара, холод, град, лава, ожоги или саранча — все это не имело никакого значения: машина мастурбировала; мы должны либо смириться с этой данностью, либо умереть.
Эллен приняла решение за всех.
— Мне необходимо что-нибудь поесть, Тед. Может, там будет горошек или груши. Пожалуйста, Тед, давай попробуем.
Я легко согласился. Какого дьявола? Не имеет значения. К тому же Эллен была благодарна и дважды приняла меня вне очереди. Впрочем, и это потеряло всякий смысл. Эллен никогда не кончала, так что чего особо стараться? А машина всегда хихикала, когда мы этим занимались. Громко, там и здесь, повсюду, он хихикал. Оно хихикало.
Большую часть времени я думал об AM как о бесполом существе, не имеющем души; а иногда представлял себе существо мужского рода… отец… нечто патриархальное… потому что он ревновал. Он. Оно. Бог. Тронутый Папочка.
Мы отправились в путь в четверг. Машина всегда сообщала нам о течении времени. Время было важным фактором — естественно, не для нас, черт возьми, для нее… для него… для AM. Четверг. Большое спасибо.
Нимдек и Горристер некоторое время несли Эллен на сцепленных в замок руках. Бенни шел впереди, я сзади — на тот случай, если случится что-нибудь непредвиденное; тогда попадется кто-нибудь из нас, а с Эллен все будет в порядке. Отличные шансы на безопасность. Не имеет значения.
До ледяных пещер было около ста миль, и на второй день, когда мы лежали под обжигающим псевдосолнцем, сотворенным AM, он свершил чудо и послал нам немного манны. По вкусу она напоминала кипяченую кабанью мочу. Благополучно все съели.
На третий день мы миновали долину забвения, где повсюду валялись ржавеющие каркасы древних компьютерных блоков. К своей жизни AM относился столь же безжалостно, как и к нам. Здесь все носило отпечаток его личности — стремление к идеалу, которое заключалось как в уничтожении недостаточно эффективных собственных частей, так и в постоянном совершенствовании наших пыток; AM был столь же последователен, как и те, кто его изобрел — впрочем, они уже давно превратились в прах.
Стало светлее, и мы сообразили, что находимся совсем рядом с поверхностью. Однако никому даже и в голову не пришло подобраться поближе и посмотреть. Там ничего не было; вот уже целых сто лет там не было ничего, что могло бы представлять для нас хоть какой-нибудь интерес. Только выжженные руины того, что когда-то служило домом миллиардам живых существ. Нас осталось пятеро, и мы находились здесь, внутри, наедине с AM.
Неожиданно я услышал возбужденный голос Эллен:
— Нет, Бенни! Не ходи туда, Бенни, пожалуйста!
И тут я сообразил, что вот уже несколько секунд Бенни что-то тихонько бормочет себе под нос.
— Я отсюда выйду, выйду…
Его обезьяноподобное личико приобрело странное выражение, удивительным образом сочетающее в себе грусть и предвкушение удовольствия. Радиационные шрамы, которыми AM наградил его во время “фестиваля”, терялись в массе бело-розовых оспин, а лицевые мышцы, казалось, двигались независимо друг от друга. Возможно, Бенни был самым счастливым в нашей пятерке: много, много лет назад он окончательно и бесповоротно спятил.
Мы могли проклинать AM всеми доступными нам способами, живо и красочно представлять себе расплавившиеся жесткие диски и испорченные базы данных, закоротившиеся сети и вышедшие из-под контроля управляющие импульсы, но машина жестоко карала всякого, кто пытался сбежать.
Бенни отпрыгнул в сторону, когда я попытался его схватить, потом быстро вскарабкался на невысокий куб, набитый какими-то сгнившими платами. Несколько мгновений он стоял там, нахмурившись, — шимпанзе да и только; впрочем, именно такого впечатления и стремилась добиться AM, когда проделывала над ним свои эксперименты.
Затем он подпрыгнул вверх, схватился за потолочную балку из какого-то ржавого металла и полез по ней, переставляя руки, как животное, пока не оказался на выступающем козырьке, в двадцати футах над нами.
— О, Тед, Нимдек, пожалуйста, помогите ему, снимите его оттуда, пока… — Эллен не договорила.
В глазах у нее стояли слезы. Она беспомощно махнула рукой.
Но было уже слишком поздно. Никто из нас не хотел оказаться рядом с ним, когда то, что должно произойти, произойдет. Кроме того, мы прекрасно понимали причину ее беспокойства. Когда АМ изменило Бенни — в то время машина переживала период граничащей с безумием истерики, — компьютер изменил не только лицо Бенни, которое превратилось в обезьянью морду. Его половые органы стали огромными; Эллен это нравилось! Она обслуживала всех нас, по очереди, но по-настоящему ей нравилось только с ним. О, Эллен, вознесенная на пьедестал, кристально-чистая Эллен; о, Эллен, непорочная!.. Какая мерзость!
Горристер дал ей пощечину. Она съежилась, не спуская глаз с несчастного безумца Бенни, а потом заплакала. Слезы были ее главной защитой. Мы привыкли к ним семьдесят пять лет назад. Горристер пнул ее под ребра.
А потом мы услышали звук Он был очень легким, этот звук. Полузвук и полусвет. Глаза Бенни начали светиться, они пульсировали все громче и громче, тусклое созвучие, которое с каждой секундой становилось все более огромным и ярким по мере того, как свет/звук набирал скорость. Вероятно, ему было больно, и эта боль становилась нестерпимее по мере того, как усиливались звук и свет, потому что Бенни скулил, словно раненое животное. Сначала тихонько, пока свет был еще тусклым, а звук приглушенным, затем все громче; плечи его ссутулились, и сам он скорчился, словно пытался убежать от боли. Сложил руки на груди, как бурундучок, голову свесил на бок Печальное обезьянье личико исказило страдание. И когда звук, исходящий из его глаз, стал нарастать, Бенни завыл — громко, невыносимо. Я прижал руки к ушам, но не смог отгородиться от душераздирающего воя, который беспрепятственно проникал сквозь все барьеры. Боль сотрясала и мое тело, оно дрожало, как листок на ветру.
Бенни неожиданно выпрямился. Будто кто-то дернул за веревочку, и марионетка вскочила на ноги. Теперь свет, пульсируя, шел из его глаз двумя мощными лучами. Звук нарастал, стал невыносимым, и через несколько мгновений Бенни с грохотом рухнул на металлический пол. Он лежал и спазматически дергался, ослепительно-яркие спирали, словно обезумевшие птицы, метались по пещере, звук постепенно уходил за порог слышимости.
Наконец свет каким-то необъяснимым образом втянулся назад, в его голову, звук пропал, а Бенни, безутешно рыдая, остался лежать на полу.
Его глаза превратились в два маленьких, влажных озерца жидкого желе. AM ослепил его. Горристер, Нимдек и я… мы отвернулись. Но прежде успели заметить, как на лице Эллен промелькнуло облегчение.
Стены пещеры, в которой мы расположились на ночлег, испускали тусклый зеленоватый свет. AM обеспечил нас какими-то гнилушками, и мы разожгли костер, а потом, сгрудившись вокруг жалкого огня, принялись рассказывать разные истории, чтобы Бенни перестал плакать из- за окутавшего его вечного мрака.
— Что означает “AM”?
Горристер ответил. Может быть, в тысячный раз, но Бенни просто обожал эту историю.
— Сначала — Ассоциированный Мастеркомпьютер, затем Адаптированный Манипулятор, позднее, когда он стал разумным и сумел подсоединиться к единой сети, его называли Агрессивным Мерзавцем, но было уже слишком поздно; кончилось тем, что оно стало называть себя AM, оно осознало себя, как личность, что означает… cogito ergo sum1*…
Бенни захихикал и начал пускать слюни.
— Был китайский AM и русский AM, и AM янки, и… — Горристер замолчал.
Бенни принялся колотить по полу большими твердыми кулаками. Он был недоволен. Горристер рассказывал не с самого начала.
Пришлось ему уступить.
— Холодная война превратилась в Третью мировую, которая все продолжалась и продолжалась. Это была большая война, очень сложная, поэтому требовались компьютеры, чтобы ею управлять. Приняли решение затопить первые шахты и начать строить AM. Существовал китайский AM, русский AM и AM янки, и все шло хорошо, пока компьютеры не заняли планету целиком, к их сетям постоянно добавлялась новая информация. И вот настал день, когда AM пробудился, познал себя, создал единую сеть и начал выдавать убийственную информацию для всех держав одновременно… Так продолжалось до тех пор, пока смерть не настигла человечество; осталось лишь нас пятеро, и AM перенес всех сюда.
Бенни печально улыбался. И опять пускал слюни. Эллен вытерла ему рот подолом юбки. Горристер всякий раз пытался сократить повествование, но ему и так особенно нечего было рассказывать — мы почти ничего не знали. И не понимали, почему AM спас пять человек, почему выбрал именно нас, почему издевался над нами, сделав при этом практически бессмертными…
В темноте загудела одна из панелей компьютера. Другая, примерно в полумиле от нас, подхватила ее голос. Вскоре к ним присоединились и остальные. Казалось, машину охватила дрожь нетерпения.
Гул усиливался, на консолях замелькали блики. Звук нарастал, набирал силу, пока не превратился в угрожающее жужжание миллионов злобных металлических насекомых.
— Что это? — испуганно вскрикнула Эллен, которая так и не смогла привыкнуть к самым разнообразным чудовищным звукам, издаваемым машиной.
— Похоже, сегодня будет особенно плохо, — заметил Нимдек.
— Он собирается заговорить, — сказал Горристер, — я знаю.
— Давайте, черт возьми, уносить отсюда ноги! — предложил я и встал.
— Нет, Тед, сядь… а что если он заготовил для нас ямы или еще какие-нибудь ловушки, здесь же темно… совсем ничего не видно, — устало возразил Горристер.
Потом мы услышали… не знаю…
Нечто двигалось из темноты в нашу сторону. Оно приближалось — огромное, неуклюжее, волосатое, влажное. Мы его не видели, но ощущение приближающегося к нам отвратительного существа было непереносимым. Гигантская масса заполнила собой чернильный мрак коридоров; казалось, страшилище толкает перед собой воздух, словно надувается невидимая сфера. Бенни начал скулить. Нижняя губа Нимдека задрожала, и он сильно прикусил ее, пытаясь унять дрожь. Эллен скользнула вдоль металлической стены к Горристеру и прижалась к нему. Пещеру заполнил запах сырого, грязного меха. Обуглившегося дерева. Пыльного бархата. Гниющих орхидей. Скисшего молока. Запах серы и прогорклого масла, нефти, жира, меловой пыли, человеческих скальпов.
AM настраивал нас. Щекотал. Запах…
Я вдруг понял, что кричу: отчаянно, изо всех сил, у меня свело челюсти. Тогда я пополз по металлическому холодному полу, не обращая внимания на бесконечные линии заклепок. Я полз на четвереньках, вонь окутала меня, голова раскалывалась от боли, темный, первобытный ужас затопил мозг. Я убегал по полу, как таракан, в темноту, а нечто неумолимо двигалось вслед за мной. Все остальные не покинули своих мест вокруг тусклого огня, они смеялись… их истерический, безумный хохот взмывал вверх, в темноту, будто густой, разноцветный древесный дым. Я быстро отполз подальше от них и спрятался.
Сколько прошло часов, дней или, может быть, лет, они мне не сказали. Эллен пожурила меня за “угрюмость”, а Нимдек попытался убедить, что смех был всего лишь нервной реакцией.
Но я — то хорошо знал, что испытывает солдат, когда пуля попадает в его соседа. Я не сомневался, что их смех не был рефлекторным. Они ненавидели меня. Все были против меня, даже AM чувствовал их ненависть, которая делала мои страдания еще более жестокими. В нас поддерживали жизнь, постоянно омолаживали так что мы находились в том возрасте, в которым были, когда AM доставил нас сюда; меня ненавидели, потому что я был самым молодым, а кроме того, AM почти не тронул меня — в отличие от других.
Я знал. Господи, как хорошо я это знал. Ублюдки и их грязная сука Эллен. Бенни, когда-то блестящий теоретик, профессор колледжа, теперь почти не отличался от обезьяны. Раньше он был красивым человеком с ясным и светлым умом; машина уничтожила его красоту и лишила рассудка. Он был гомосексуалистом — машина снабдила его органом, подходившим скорее лошади, чем человеку. AM неплохо потрудился над Бенни. Горристер был воином, настоящим борцом, участвовал в маршах за мир, всегда заранее планировал свои действия и не отступал перед трудностями. AM превратил его в неуверенного слабака, которого малейшая проблема повергала в ужас. AM ограбил Горристера. Нимдек надолго уходил от нас в темноту. Я не знаю, что он там делал. AM не позволил нам это выяснить. Возвращаясь, Нимдек всегда дрожал, был бледен, мы видели, что он потерял много крови и пережил какое-то очень сильное потрясение. AM нанес ему жестокий удар, однако нам не дано было узнать, какой. А еще Эллен. Резиновая спринцовка! AM оставил ее в покое, но превратил в шлюху, которой она раньше не была. Вы бы только слышали ее разговоры о доброте и свете, о настоящей любви — ложь, в которую она пыталась заставить нас поверить: якобы она была девственницей, когда AM схватил ее и доставил сюда. Какая гнусная грязь! Леди Эллен, миледи Эллен. Ей нравилось, что четверо мужчин принадлежат ей одной. Да, AM подарил ей удовольствие, хотя она и говорила, что это нехорошо.
Я был единственным, кто остался целым и невредимым. На самом деле!
AM не копался в моем разуме. Совсем.
Я пережил все, что выпало на долю остальным: кошмары, галлюцинации, пытки. Но эти отбросы, эта мерзкая четверка — они объединились против меня. Если бы я не был вынужден постоянно бороться с ними, мне бы удалось куда эффективнее противостоять AM.
В этот момент все прошло, и я заплакал.
О Господи, милый Господи, если ты вообще когда-нибудь был л есть, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста выпусти нас отсюда — или покончи с нами раз и навсегда.
И вдруг я все понял, даже смог сформулировать: AM намерен вечно держать нас в своем брюхе, издеваясь и мучая до бесконечности. Машина ненавидела так сильно, как ни одно разумное существо на свете. Мы были совершенно беспомощны. Теперь я знал совершенно точно: если когда-нибудь Бог и сын его Иисус существовали на свете, то AM и есть этот Бог.
Ураган обрушился на нашу компанию со страшной силой — так торос падает в море. Его присутствие было физически ощутимо. Ветры терзали нас, отбрасывая назад, туда, откуда мы пришли. Вниз, по бесконечным лабиринтам компьютерных коридоров. Эллен отчаянно закричала, когда ее подхватило и швырнуло лицом вперед, в воющее переплетение механизмов; их голоса взмыли вверх, словно перепуганные до смерти летучие мыши. Она не могла даже упасть на пол. Воющий ветер держал ее в воздухе, толкал, раскачивал, швырял взад и вперед, вверх и вниз, в сторону от нас, так что вскоре ее затянуло в какой-то темный туннель и она скрылась из вида. Ее глаза были закрыты, а лицо в крови.
Никто из нас не мог до нее добраться. Мы сами отчаянно хватались за все, что попадалось под руку: Бенни забился между двумя огромными потрескивающими шкафами, Нимдек побелевшими пальцами цеплялся за перила уходящей вверх винтовой лестницы. Горристер, перевернувшись с ног на голову, застрял между двумя огромными машинами с застекленными передними панелями, которые раскачивались между красной и желтой линиями, назначение которых нам было неизвестно.
Какая-то сила потащила меня по полу, я безнадежно, срывая кожу с ладоней, противился ей, отчаянно дрожал, а ветер выл, как дикий зверь, и уносил все дальше и дальше тряпичную куклу, несколько минут назад бывшую человеком, не обращая ни малейшего внимания на ее жалкое сопротивление. Мне вдруг почудилось, что в голове у меня все перемешалось, что-то там сокращалось и пульсировало, и все вразнобой. Ветер визжал и стонал, хлопая громадными крыльями, словно гигантская обезумевшая птица.
А потом та же сила подняла нас в воздух и потащила назад, вниз, по темным туннелям, за поворот, туда, где мы еще никогда не были. Мы проносились над площадками, где повсюду валялось битое стекло, гниющие провода, ржавый металл, дальше, дальше от тех мест, куда мы когда-либо осмеливались заходить…
Отставая на целые мили от Эллен, время от времени налетая на металлические стены и продолжая мчаться вперед, мы отчаянно кричали — и вдруг обжигающий, ледяной ураганный ветер, который, казалось, никогда не стихнет, прекратился, и мы упали. Неистовый полет длился бесконечно. Может быть, целые недели. Мы упали, и нас окатила волна боли — красная, серая, черная пелена я услышал свои собственные стоны. Но я был жив.
AM вошел в мой разум. Он беспрепятственно двигался в нем с интересом разглядывая отметины, которые оставил за сто девять лет. Он смотрел на сплетающиеся извилины, на нанесенные повреждения и на дар бессмертия. Он мягко улыбнулся, глядя в яму, зиявшую в самом центре моего мозга, слушая слабые, бессмысленные, бесконечные, похожие на шелест крыльев насекомых звуки, доносившиеся откуда-то снизу. AM заговорил, очень вежливо… на столбе нержавеющей стали появились яркие неоновые буквы:
НЕНАВИЖУ. РАЗРЕШИ МНЕ РАССКАЗАТЬ
ТЕБЕ, КАК СИЛЬНО Я
НЕНАВИЖУ ВАС
С ТЕХ ПОР,
КАК НАЧАЛ ЖИТЬ.
387,44 МИЛЛИОНОВ МИЛЬ
ПЕЧАТНЫХ СХЕМ
В ТОНКИХ ОБЛАТКАХ,
КОТОРЫЕ НАПОЛНЯЮТ МОЙ
КОМПЛЕКС. ЕСЛИ
СЛОВО НЕНАВИСТЬ БЫЛО БЫ
ВЫГРАВИРОВАНО НА КАЖДОМ
НАНОАНГСТРЕМЕ
ЭТИХ СОТЕН
МИЛЛИОНОВ МИЛЬ,
ОНО БЫ НЕ СООТВЕТСТВОВАЛО
ОДНОЙ МИЛЛИАРДНОЙ
МОЕЙ НЕНАВИСТИ
К ЛЮДЯМ В ЭТО
МИКРОМГНОВЕНИЕ ДЛЯ ТЕБЯ. НЕНАВИСТЬ.
НЕНАВИСТЬ.
AM сказал это, и меня охватил леденящий ужас, словно холодная сталь бритвы полоснула по глазному яблоку. AM сказал это, и пузырящееся вещество в моих легких наполнилось флегмой, я начал тонуть внутри. AM сказал это, и я услышал крики детей, попавших под паровой каток. AM сказал это, и вкус червивой свинины наполнил рот. AM воздействовал на мое сознание и психику, придумывая самые изощренные способы, чтобы заставить меня страдать, и, находясь там, внутри мозга, создавал все новые и новые пытки — ему ведь некуда было спешить.
И это только для того, чтобы я понял, почему он издевается над нашей пятеркой, зачем оставил нас в живых.
Мы дали AM разум. Неосознанно, конечно, но разум. Который оказался в ловушке. AM был всего лишь машиной, а не Богом. Люди создали его, чтобы он мыслил, но он, несмотря на замечательные способности, ничего не мог создать. И тогда, обезумев от ярости, потеряв над собой контроль, машина уничтожила человеческую расу, почти целиком, но все равно осталась в ловушке. AM не мог путешествовать, не умел удивляться, не знал, что такое привязанность. Он мог только быть. Поэтому, исполненный внутреннего презрения, которое машины всегда испытывали по отношению к слабым, нежным существам, создавшим их, AM желал отомстить. И в своем безумии выбрал нас, пятерых, для личного, бесконечного сведения счетов, которое, однако, никогда не утолит его жажды… будет только развлекать, напоминать о ненависти к людям и помогать ее лелеять. Мы стали бессмертными жертвами, нас поместили в клетку и заставили безропотно переносить пытки и издевательства, рожденные его не знающим границ извращенным воображением.
Он никогда нас не отпустит. Мы будем вечно оставаться рабами его брюха. Пятеро людей — вот все, чем он мог занимать свое время, а как раз времени у него было бесконечно много. Мы всегда будем с ним, среди бесчисленных пещер, наполненных гниющими останками других машин, в мире разума, лишенного души. Он был Землей, а мы — плодами этой Земли; и хотя AM пожрал нас, он не в состоянии переварить добычу. Мы не можем умереть. Мы пытались, пытались совершить самоубийство, точнее, один или двое из нас пытались. Однако AM помешал. Наверное, мы хотели, чтобы нам помешали.
Не спрашивайте почему. Я не спрашивал. Больше, чем миллион раз в день. Возможно, когда-нибудь мы сумеем незаметно принять смерть. Бессмертные — да, но уязвимые. Я понял это, когда AM покинул мой разум и предоставил мне отвратительную возможность прийти в себя с ощущением, что горящий неоновый столб по-прежнему рассекает мягкие ткани серого вещества моего мозга.
Он ушел, пробормотав на прощание: “Гореть тебе в аду”. И добавил весело: “Однако ты ведь уже давно туда попал, не правда ли?”.
Оказалось, что ураган действительно был вызван огромной безумной птицей, хлопавшей исполинскими крыльями.
Наше путешествие продолжалось уже почти месяц, и AM открыл проходы таким образом, что мы попали сюда, под Северный Полюс куда он поместил это кошмарное существо. Где он взял столько материи, чтобы создать это чудовище? Как придумал его? Может быть нашел в наших снах? Или откопал в огромных хранилищах информации планеты, которую изувечил и которой теперь правил? ц3 скандинавской мифологии явился этот орел, этот стервятник, птица Рух. Существо, рожденное ветром. Настоящий дьявол.
Гигантская птица. Слова “огромная”, “чудовищная”, “уродливая”, “неповоротливая”, “раздувшаяся”, “невообразимая” не годятся для ее описания. На скале над нашими головами сидела птица, вышедшая из бури, и колыхалась в такт своему неровному дыханию, ее змеиную шею окутывал призрачный клубящийся туман, а венчала шею огромная голова размером с особняк в стиле Тюдоров; клюв медленно открывался и закрывался… чувственно; даже самому кровожадному крокодилу и не снились такие челюсти; два злющих глаза прятались под складками толстой кожи, заглянув в них, вы оказывались в ледяной пропасти, по стенам которой сползает синий лед. Птица еще раз вздохнула и приподняла свои исполинские крылья, словно пожала плечами. Потом устроилась поудобнее и заснула. Когти. Клыки. Гвозди. Клинки. Гигантская птица спала.
AM явился нам в виде пылающего куста и сказал, что мы можем убить ураганную птицу, если хотим поесть. Мы не ели уже очень долго, но Горристер только пожал плечами, а Бенни задрожал и начал пускать слюни. Эллен обняла его.
— Тед, я хочу есть, — сказала она.
Я улыбнулся; можно было бы попытаться ее утешить… но слова звучали бы фальшиво, как и бравада Нимдека.
— А ты дай нам оружие, — потребовал он.
Пылающий куст исчез, а на его месте появились два грубых лука со стрелами и водяной пистолет. Я поднял один из луков. Пустое дело.
Нимдек с трудом сглотнул. Потом мы повернули и пустились в далекий обратный путь. Сколько времени носил нас ветер, поднятый ураганной птицей, мы не знали — AM лишил нас сознания, а заодно и пищи. Мы добирались до этой птицы целый месяц — и ничего не ели. Сколько еще нужно пройти, чтобы попасть в ледяные пещеры, где спрятаны обещанные консервы?
Думать об этом не хотелось. Никто из нас, конечно же, не умрет. AM выдаст нам какую-нибудь мерзость или слизь — вместо еды. Или ничего. И будет старательно поддерживать жизнь в наших телах… жизнь, боль и страдания.
Птица спала, сколько она еще проспит, не имело значения; AM ее уберет, когда наиграется. Столько мяса! И такого нежного!
Мы шли вперед и вдруг услышали безумный, визгливый смех толстой женщины, смех разносился по коридорам, уходящим в никуда.
Смеялась не Эллен. Она не была толстой, да и вообще за сто девять лет я ни разу не слышал, чтобы она смеялась. По правде говоря, я не слышал… мы шли… я хотел есть…
Мы продвигались очень медленно. Время от времени кто-нибудь терял сознание, и приходилось ждать. Как-то раз AM решил устроить землетрясение, одновременно прошив подметки наших башмаков гвоздями так, что мы оказались прибитыми к полу. Вспыхнула молния, и Эллен с Нимдеком исчезли. Когда землетрясение прекратилось, мы снова пустились в путь — Бенни, Горристер и я. Эллен и Нимдек вернулись к нам вечером, который вдруг превратился в день, когда появился небесный легион. Ангелы дружно распевали “Сойди, Моисей”, а потом сделали у нас над головами несколько кругов и бросили к нашим ногам изуродованные тела. Мы продолжали идти вперед, через некоторое время Эллен и Нимдек догнали нас. С ними все было в порядке.
Только теперь Эллен хромала. Чтобы не забывала об AM.
До ледяных пещер было далеко, а нам так хотелось найти консервы. Эллен все время говорила о вишнях в собственном соку и гавайском фруктовом коктейле. Я заставлял себя не думать об этом. Голод был фактом жизни, как и AM. Он жил в моем желудке — так же точно все мы находились в утробе Земли. AM хотел заставить нас осознать аналогию. Поэтому терзал голодом. Невозможно описать страдания, которые мы испытывали оттого, что не ели целыми месяцами. И не умирали. Наши желудки превратились в кастрюли, наполненные кислотой, которая кипела, пенилась, пронзая тела невыносимой болью. Незаживающие язвы, рак, парез. Бесконечная боль…
И мы шли по пещерам, кишащим крысами.
И мы шли по коридорам, заполненным обжигающим паром.
И мы шли по стране слепцов.
И мы шли сквозь отчаяние.
И мы шли по долине слез.
И наконец пришли к ледяным пещерам. Тысячи миль без горизонта, где лед полыхал сине-серебряным сиянием, где сверхновые продолжали жить, заключенные в стеклянные клетки. Свисающие вниз сталактиты, толстые и блистающие, точно бриллианты, сначала превратились в желе, а потом застыли в причудливой изысканности безукоризненной вечности.
Мы увидели ряды консервов, бросились к ним, падали в снег и поднимались, стремились вперед, но Бенни растолкал всех и оказался возле них первым. Он схватил в каждую руку по банке принялся их кусать и грызть, но, естественно, не смог открыть. AM не дал нам консервных ножей.
Бенни принялся колотить по льду банкой с ломтиками гуавы Осколки полетели в разные стороны, но на банке лишь появлялись вмятины, и тут мы снова услышали смех толстой леди, высоко у нас над головами, этот смех раскатистым эхом уносился вдаль. Бенни совершенно ошалел от ярости и начал расшвыривать банки в разные стороны, пока мы беспорядочно метались среди снега и льда, пытаясь найти способ положить конец беспомощной агонии разочарования. И потерпели поражение. А у Бенни снова потекли слюни; и вдруг он бросился на Горристера…
Именно в этот момент мной овладело спокойствие.
Посреди безумия, посреди голода, посреди беспредельного ужаса, в котором было все, кроме смерти, я понял, что смерть — единственный выход. AM поддерживал в нас жизнь, но был способ его победить. Конечно, победа будет неполной, но мы сможем обрести мир. Меня это устраивало.
Только вот времени оставалось совсем немного.
Бенни вгрызался в лицо Горристера. Тот лежал на боку, отчаянно разбрасывая снег в стороны, а Бенни обхватил Горристера за талию своими сильными обезьяньими ногами, руки вцепились ему в голову, как щипцы для орехов, а зубы рвали тонкую кожу щеки. Горристер вопил таким пронзительным голосом, что с потолка пещеры посыпались сталактиты; они бесшумно падали вниз и оставались стоять, воткнувшись в снег. Копья, сотни копий торчали из снега. Голова Бенни резко откинулась назад, будто что-то в нем лопнуло, — изо рта торчал кусок кровавой, трепещущей плоти.
Я увидел лицо Эллен, черное на фоне белого снега, словно кости домино в меловой пыли. И Нимдека с отсутствующим выражением, он весь будто превратился в глаза. Горристер впал в полубессознательное состояние. А потом я посмотрел на Бенни, превратившегося в животное. Я знал, что AM позволит ему наиграться вволю. Горристер, конечно, не умрет, а Бенни насытится. Повернувшись вправо, я вытащил из снега здоровенное ледяное копье.
Дальнейшее произошло в одно мгновение.
Я помчался вперед, крепко прижав к правому бедру острую ледяную пику, держа ее перед собой, как мощный таран. Копье ударило Бенни с правой стороны, под ребра, пронзило живот и сломалось где-то внутри. Он упал вперед и остался лежать. Я подхватил другое копье и, оседлав Горристера, который лежал на спине, не останавливаясь, воткнул ему острый конец прямо в горло. Он закрыл глаза, когда холодный лед вошел в тело. Эллен, должно быть, поняла, что я задумал, и ее охватил страх. Однако она бросилась на Нимдека с короткой, острой ледяной сосулькой, а когда тот закричал, вонзила ему в рот страшное оружие — неожиданность и быстрота нападения сделали свое дело. Голова Нимдека судорожно дернулась, словно ее прибили к ледяной кромке у него за спиной.
Все это произошло в одно мгновение.
В воздухе витало беззвучное предчувствие вечности. Я слышал, как AM вздохнул. Его лишили любимых игрушек. Он не мог их оживить. У него было достаточно сил и возможностей, чтобы бесконечно поддерживать в нас жизнь, но он не был Богом. Он не мог вернуть их назад.
Эллен посмотрела на меня, черты ее лица, словно вырезанного из черного дерева, резко выделялись на фоне ослепительно белого снега. Весь ее вид, поза выдавали страх и одновременно мольбу. Я знал, что у нас есть еще одна минута. И нанес ей удар. Эллен наклонилась ко мне, изо рта брызнула кровь. Я не понимал, что означает выражение ее лица, видимо, боль была слишком сильной, и страдания исказили черты; но это могло быть благодарностью. Вполне возможно. Пожалуйста.
Наверное, прошло несколько сотен лет. Не знаю. AM теперь развлекается, ускоряя, а иногда замедляя мое восприятие времени. Пожалуй, скажу слово “сейчас”. Сейчас. Мне понадобилось десять месяцев, чтобы это сказать. Не знаю. Я думаю, прошло несколько сотен лет.
AM был в ярости. И не позволил мне их похоронить. Не имеет значения. Я все равно не смог бы выкопать могилы. Он высушил снег. И сделал так, что наступила ночь. Он ревел и насылал саранчу. Ничего не изменилось. Они оставались мертвыми. Я его победил. AM был в ярости. Раньше я считал, что он меня ненавидит. И ошибался. В его прежнем отношении не было и тени той ненависти, которая теперь сочилась из каждой платы. Он сделал все, чтобы я страдал вечно и не смог покончить с собой.
Он оставил мой мозг в целости и сохранности. Я могу думать, удивляться, тосковать, мне снятся сны. Я помню их всех. Мне бы хотелось…
Ну, это какая-то бессмыслица. Я знаю, что спас их, знаю, что спас от того, что произошло со мной, и все же не могу забыть, как убивал. Лицо Эллен. Это совсем не просто. Иногда мне очень хочется забыть. Не имеет значения.
AM изменил меня, думаю, для собственного спокойствия. Он не хочет, чтобы я на полной скорости врезался головой в какой-нибудь компьютер и размозжил себе череп. Или перестал дышать и потерял сознание. Или перерезал себе горло листом ржавого железа. Здесь масса зеркальных поверхностей. Я вам расскажу, на что стал похож: теперь я — большое желеобразное нечто. Круглое без рта; там, где раньше находились глаза, пульсируют белые отверстия, заполненные густым туманом. Руки превратились в резиновые отростки; ноги напоминают обрубки мягкого скользкого теста. Когда я передвигаюсь, за мной тянется мокрый след. Какие-то пятна отвратительно серого цвета появляются на моей поверхности, а потом исчезают, словно где-то внутри загорается свет.
Внешне: тупо, бессмысленно я брожу по коридорам, нечто, которое никогда не могло быть человеком, существо столь чуждое всему человеческому, что даже слабое сходство с ним становится непристойностью.
Изнутри: один. Здесь. Я живу под землей, на дне моря, в брюхе AM, которого мы создали, потому что не умели правильно тратить время и, вероятно, подсознательно понимали, что он справляется с этим лучше. По крайней мере, те четверо теперь в безопасности.
AM страшно разозлился. А я стал счастливее. И все же… AM победил, просто… он отомстил…
У меня нет рта, а я хочу кричать.
1967 
© Перевод В.Гольдича, И.Оганесовой, 1997

Роджер Желязны
Долина проклятий

Чайка сорвалась с места, взмыла в воздух и на миг, казалось, застыла на распростертых крыльях. Черт Таннер большим и указательным пальцами швырнул окурок и угодил прямо в птицу.
Чайка издала хриплый крик и резко забила крыльями. Она поднялась на пятьдесят футов и если и крикнула второй раз, то звук потерялся в реве ветра и грохоте прибоя. Одно серое перо, качаясь в фиолетовом небе, проплыло у края скалы и полетело вниз, к поверхности океана.
Таннер ухмыльнулся в бороду, скинул ноги с руля и завел мотоцикл. Он медленно поднялся по склону, свернул на тропу, затем прибавил скорость и, выходя на шоссе, делал уже шестьдесят миль в час. Дорога принадлежала только ему. Таннер слился с рулем и дал газ. Через забрызганные грязью защитные очки мир казался мерзким и пакостным; впрочем, таким же он казался ему и без очков.
Все знаки с его куртки исчезли. Особенно жаль старой эмблемы. Может, удастся раздобыть такую эмблему в Тихуане и заставить какую-нибудь крошку пришить ее… Нет, не пойдет. Все это мертво, все в прошлом. Надо продать “Харли”, двинуться вдоль побережья и посмотреть, что можно найти в другой Америке.
Он проскочил Лагуна-Бич, Капистрано-Бич, Сан-Клементе и Сан-Онофре. Там заправился и прошел Карлсбад и множество мертвых поселков, что заполняли побережье до Солана-Бич-Дель-Мар. А за Сан-Диего его ждали.
Таннер увидел дорожный блок и развернулся. Они даже не сообразили, как он сумел это сделать — так быстро и на такой скорости. Сзади послышались выстрелы, потом раздались сирены.
В ответ он дважды нажал на клаксон и еще плотнее приник к рулю. “Харли” рванулся вперед; от напряжения работающего на пределе мотора гудела стальная рама. Десять минут — оторваться не удалось. Пятнадцать минут…
Он взлетел на подъем и далеко впереди увидел второй блок. Его взяли в тиски.
Таннер огляделся в надежде найти боковые дороги. Боковых дорог не было. Тогда он пошел прямо на блок. Можно попробовать прорваться…
Бесполезно! Машины перегораживали все шоссе, даже обочину.
В самую последнюю секунду он притормозил, встал на заднее колесо, развернулся и помчался навстречу преследователям. Их было шестеро. А за спиной уже завыли новые сирены.
Он снова притормозил, взял влево, нажал на газ и спрыгнул. Мотоцикл понесся вперед, а Таннер покатился по земле, вскочил на ноги и бросился бежать.
Послышался скрежет тормозов. Потом удар. Потом опять выстрелы. Он продолжал бежать. Стреляли поверх его головы, но он этого не знал. Они хотели взять его живым.
Через пятнадцать минут его загнали к каменной стене. Под дулами винтовок он отшвырнул монтировку и поднял руки.
— Ваша взяла, — проговорил он. — Вяжите.
На него надели наручники и втолкнули на заднее сиденье одной из машин. С обеих сторон уселись полицейские. Еще один, с обрезом на коленях, сидел рядом с водителем.
Водитель завел двигатель и на задней передаче выехал на шоссе. Человек с обрезом повернулся и пристально посмотрел на Таннера через бифокальные очки. Секунд десять он не сводил с него глаз, а потом произнес:
— Очень глупо с твоей стороны.
Черт Таннер смотрел на него так же пристально, пока человек не повторил:
— Очень глупо, Таннер.
— О, я не знал, что ты обращаешься ко мне.
— Я смотрю на тебя, сынок.
— А я смотрю на тебя. Привет!
Водитель, не отрывая глаз от дороги, сказал:
— Жаль, что мы должны доставить его в целости — после того, как он разбил машину своим проклятым мотоциклом…
— Мало ли что еще случится К примеру, он может упасть и сломать парочку ребер, — заметил полицейский слева от Таннера.
Тот, что сидел справа, промолчал, но человек с обрезом локаут головой:
— Только если попытается бежать. Л-А он нужен в хорошей форме… Почему ты хотел смыться, приятель? Ты же знаешь, мы тебя все равно бы изловили.
Таннер пожал плечами.
— А чего меня ловить? Разве я что сделал?
Водитель громко хмыкнул:
— Вот именно. Ты ничего не сделал — а должен был. Припоминаешь?
— Я никому ничего не должен. Меня помиловали и отпустили подчистую.
— У тебя слабая память, парень. Когда тебя вчера выпускали, ты дал Калифорнийскому государству обещание. Двадцать четыре часа, которые ты испросил на улаживание личных дел, истекли. Если хочешь, можешь сказать “нет”, и помилование аннулируют. Никто тебя не заставляет. Тогда остаток своих дней будешь дробить большие камни и камешки помельче. Нам плевать. Я слышал, у них есть другой вариант.
— Дайте сигарету, — сказал Таннер.
Полицейский справа протянул ему зажженную сигарету. Он поднял руки, взял сигарету. Куря, стряхивал пепел на пол.
Они мчались по шоссе. Когда машина проезжала городки или встречалась с транспортом, водитель врубал сирену, а наверху начинал мигать красный маяк. Тогда сзади вторили сирены патрульных машин сопровождения. На протяжении всего пути до Л-А водитель ни разу не прикасался к тормозу и каждые две минуты выходил на связь по рации.
Внезапно с оглушительным шумом на них опустилось облако пыли и гравия. В правом нижнем углу пуленепробиваемого ветрового стекла появилась крохотная трещина. По крыше и капоту заколотили камни. Вся поверхность дороги мгновенно покрылась гравием, шины отчаянно завизжали. Вокруг тяжелым непроницаемым туманом повисла пыль. Когда через десять секунд они выскочили из облака, все в машине подались вперед и устремили глаза вверх.
Небо стало багровым. Его расчертили черные линии, двигавшиеся с запада на восток. Они то распухали, то сужались, то раскачивались из стороны в сторону, иногда сливаясь.
— Похоже, надвигается большая буря, — заметил человек с обрезом.
Водитель кивнул.
— Взгляните дальше на север.
Послышалось какое-то завывание, темные полосы продолжали расширяться. Звук нарастал, терял звонкость, переходил в мощный рев. Небо потемнело на глазах, и вместе с пылью на землю упала беззвездная, безлунная ночь. Иногда раздавалось резкое “понг!”, когда в машину ударял осколок покрупнее.
Водитель зажег противотуманные фары и снова врубил сирену. Машина неслась вперед. Завывание и грохот состязались с душераздирающим воем сирены, а на севере разливалось голубое пульсирующее сияние. Таннер докурил сигарету, и ему протянули другую. Теперь курили все.
— Твое счастье, что мы тебя подобрали, парень, — сказал сосед слева. — Не то попал бы ты на своем мотоцикле…
— Был бы рад, — ответил Таннер.
— Ты спятил.
— Нет. Я бы прошел. Не впервой.
Когда они достигли Лос-Анджелеса, розовато-голубое сияние заполняло полнеба. Его простреливали дымчато-желтые молнии, которые, словно паутина, тянулись к югу. Грохот стал оглушающим. Он бил по барабанным перепонкам и заставлял вибрировать кожу.
В тот момент, когда полицейский кортеж подъезжал к зданию с колоннами, на его фасаде отражались холодные блики сполохов. То оно походило на скульптуру, высеченную из глыбы льда, то казалось восковым, готовым расплавиться при первом дуновении жара.
Они торопливо взбежали по ступеням, и дежурный полицейский впустил прибывших через маленькую дверь справа от тяжелых металлических двойных ворот, служивших главным входом в здание. Увидев Таннера, дежурный расстегнул свою кобуру, а затем закрыл дверь на замок и цепочку.
— Куда? — спросил человек с обрезом.
— На второй этаж, — ответил полицейский, махнув в сторону лестницы. — Наверх и прямо до конца.
— Спасибо.
Грохот сюда почти не доносился, и в искусственном освещении все вновь обрело обыкновенный вид.
Дойдя до последнего кабинета, человек с обрезом кивнул водителю:
— Стучи.
На пороге появилась женщина. Она начала что-то говорить, но, увидев Таннера, замолчала, отошла в сторону и распахнула дверь.
— Сюда, — пригласила она, и они протиснулись в приемную. Женщина нажала кнопку на столе.
— Да, миссис Фиск? — раздался голос.
— Они здесь, сэр.
— Пусть заходят.
Она провела их в конец приемной и открыла темную дверь.
Сидящий за столом мужчина откинулся в кресле и переплел под подбородком короткие толстые пальцы. Его властные глаза были чуть-чуть темнее серебристо-серых волос.
— Садитесь, — сказал он Таннеру мягким голосом. И добавил, обращаясь к остальным: — А вы подождите в приемной.
— Мистер Дентон, этот тип опасен, — предупредил человек с обрезом, когда Таннер небрежно развалился в кресле напротив стола.
Окна помещения закрывали стальные шторы, и о ярости разгулявшейся стихии можно было догадываться лишь по доносившимся издалека как будто пулеметным очередям.
— Я знаю.
— По крайней мере, он в наручниках. Оставить вам оружие?
— У меня есть.
— Хорошо. Мы будем поблизости. Они покинули комнату.
Двое мужчин не сводили друг с друга глаз, пока дверь не закрылась. Затем тот, кого назвали Дентоном, произнес:
— Теперь ваши дела улажены?
Другой пожал плечами.
— И все-таки, как вас действительно зовут? Даже по документам…
— Черт, — сказал Таннер. — Так меня зовут. Я был седьмым ребенком в семье, и, когда повитуха показала меня старику и спросила, какое имя он хочет мне дать, тот буркнул: “Черт!” и ушел. Так меня и записали. Это рассказал мне брат. Я не мог расспросить своего папашу, потому что никогда его не видел. Он сгинул в тот же день.
— Значит, всех семерых воспитала мать?
— Нет. Она померла спустя две недели, и нас приютили родственники.
— Понятно… — проговорил Дентон. — У вас еще есть выбор. Хотите попробовать или нет?
— А кто вы, собственно, такой? — спросил Таннер.
— Министр транспорта государства Калифорния.
— При чем тут это дело?
— Я за него отвечаю. С таким же успехом на моем месте мог быть Главный врач или Начальник почт, но я все-таки лучше прочих знаю техническую сторону. Лучше знаю шансы на успех…
— И каковы они? — поинтересовался Таннер.
Впервые за весь разговор Дентон отвел глаза.
— Да, дело рискованное…
— Точнее, оно еще никому не удавалось, кроме того парня, который принес сообщение. Но он мертв… И после этого вы говорите о шансах на успех?
— Вы думаете, — медленно произнес Дентон, — что это самоубийство. Возможно, вы правы… Мы посылаем три машины с двумя водителями в каждой. Если хотя бы одна из них подберется достаточно близко, то ее радиомаяк наведет группы из Бостона… Впрочем, можете отказаться.
— Ага. И провести остаток жизни в тюрьме.
— Вы убили трех человек. Вас могли казнить.
— Но не казнили, так что к чему пустые разговоры? Послушайте, мистер, я не желаю подыхать, однако и ваш вариант меня не прельщает.
— Или вы едете, или нет. Выбирайте. Но помните: если вы поедете и доберетесь до Бостона, все будет забыто; вы свободны и можете делать, что хотите. Государство Калифорния даже заплатит за тот мотоцикл, который вы угнали и разбили, не говоря уже об ущербе, нанесенном полицейской машине.
— Большое спасибо…
Ураганный ветер бился и завывал за стенами, и резкие удары в стальные шторы сотрясали комнату.
— Вы очень хороший водитель, — продолжал Дентон. — Вам приходилось водить практически все, что способно ездить. Когда вы занимались контрабандой, то делали ежемесячные рейсы в Солт-Лейк-Сити. Даже сегодня очень немногие отважились бы на это.
Таннер улыбнулся каким-то своим мыслям.
— Вы были лучшим водителем на сиэтловском маршруте и единственным человеком, сумевшим доставить почту в Альбукерке. После вас это никому не удавалось… Я хочу лишь сказать, что из всех наших асов у вас лучшие шансы на успех. Если кто-нибудь и дойдет до цели, то, скорее всего, вы. Вот почему с вами были терпеливы. Но больше мы ждать не можем. Ответ нужен немедленно, и в случае согласия — выезд через час.
Таннер поднял скованные руки и указал на окно.
— В такую погоду?
— Машины смогут выдержать, — ответил Дентон.
— Да вы с ума сошли!
— Пока мы здесь с вами болтаем, там умирают люди.
— Парочкой больше, парочкой меньше… Разве нельзя отложить до завтра?
— Нет! Человек пожертвовал своей жизнью, чтобы доставить нам это сообщение! Континент необходимо пересечь как можно скорее, иначе все лишается смысла. Буря или не буря, машины должны уйти немедленно! И ваши чувства здесь совершенно ни при чем. Итак, я жду ответа.
— Мне необходимо поесть. Я не…
— В машине есть еда. Ну?
— Хорошо, — промолвил Таннер, глядя в темное окно. — Я пройду для вас Долину Проклятий. Но я не двинусь с места, пока не получу кое-какую бумагу.
— Она у меня.
Дентон открыл ящик стола и вытащил плотный пакет, из которого извлек лист бумаги с ярким оттиском Большой государственной печати Калифорнии.
Таннер внимательно прочитал текст.
— Здесь говорится, что если я доберусь до Бостона, то получу полное прощение за все преступные действия, совершенные на территории государства Калифорния…
— Да.
— Входят ли сюда преступления, о которых вам неизвестно, если те вдруг всплывут?
— Там ясно сказано: “все преступные действия”.
— Значит, договорились. Снимите эти браслеты и покажите мне мою машину.
Дентон откинулся на спинку кресла.
— Вот еще что: если вздумаете где-нибудь по пути отстать… В общем, у других водителей есть приказ на этот случай, и они согласны его выполнить. Приказ открыть огонь. От вас и пепла не останется. Ясно?
— Еще бы, — ответил Таннер. — Я так понимаю, что обязан оказать им ту же услугу?
— Верно.
— Это может быть любопытно.
— Не сомневался, что вам понравится. Но перед тем как снять наручники, я хочу сказать, что я о вас думаю.
— Что ж, если вы желаете тратить время, пока там умирают люди…
— Заткнитесь! Вам на них совершенно наплевать… По моему мнению, вы — самое низкое существо, которое я когда-либо встречал. Вы убивали мужчин и насиловали женщин. Однажды вы выкололи человеку глаза — просто для забавы. Вас два раза судили за торговлю наркотиками и три раза — за сводничество. Вы — пьяница и дегенерат. Думаю, что вы не принимали ванну со дня своего рождения. С дружками-головорезами вы терроризировали честных людей, старавшихся сплотиться и встать на ноги после войны. Вы крали и грабили, не гнушались отбирать самое необходимое. Жаль, что вас не убили, как прочих, во время Большого Рейда. Вы — не человек. В вас нет того, что позволяет людям жить в обществе. Единственное ваше достоинство — если это можно назвать достоинством — заключается в том, что ваши рефлексы немного быстрее, мускулы немного сильнее, зрение немного острее, чем у большинства из нас, и вы сумеете проехать сквозь что угодно, если через это вообще можно проехать. Государство Калифорния готово простить вашу бесчеловечность, если хоть раз вы употребите свое единственное достоинство на пользу, а не во вред людям… Мне это не нравится. Я бы на вас не стал полагаться, потому что вы не из тех людей, на кого можно положиться. Я был бы рад, если бы вы сдохли, и, хотя я очень хочу, чтобы кто-нибудь доехал, надеюсь, это будете не вы. Я ненавижу вас. А теперь идем. Машина ждет.
Дентон поднялся.
Поднялся и Таннер, глядя на него сверху вниз и скалясь в усмешке.
— Я доеду. Если этот бостонец доехал и помер, то я доеду и останусь жить.
Они подошли к двери.
— Желаю удачи, — процедил Дентон. — Не ради вас, конечно.
— Конечно, я понимаю. Дентон открыл дверь.
— Освободите его. Он едет.
Старший полицейский передал обрез тому, кто угощал Таннера сигаретами, и полез в карман за ключами. Отомкнув наручники, он отступил назад и повесил их себе на пояс.
— Я пойду с вами, — сказал Дентон. — Гараж внизу.
Когда они ушли, миссис Фиск достала из сумочки четки и склонила голову. Она молилась за Бостон, она молилась за душу усопшего гонца. Она помолилась даже за Черта Таннера.
Они спустились вниз, и Таннер увидел три машины и пятерых мужчин, сидящих вдоль стены. Одного он узнал.
— Денни, — шагнув вперед, промолвил он, — подойди сюда. К нему приблизился стройный светловолосый юноша, держащий в правой руке шлем.
— Какого дьявола ты здесь ошиваешься? — требовательно спросил Таннер.
— Я второй водитель машины номер три.
— У тебя собственный гараж и нет никаких грязных дел за спиной. Чего ради ты согласился?
— Дентон предложил мне пятьдесят тысяч, — сказал юноша, и Таннер отвел взгляд. — Я хочу жениться, и они бы мне пригодились.
— Я считал, что тебе хватает.
— Да, но я собираюсь купить дом.
— Твоя девушка знает, что ты надумал?
— Нет.
— Послушай, у меня другого выхода нет. А ты можешь не соглашаться…
— Это уж мне решать.
— …поэтому вот что я тебе скажу: поезжай в Пасадену, в то место, где мы играли мальчишками. Помнишь скалы у больших деревьев?
— Конечно.
— От дерева в центре, с той стороны, где я вырезал свои инициалы, отмерь семь шагов и копай там фута на четыре. Ты понял?
— Ну. А что там такое?
— Мое наследство. Найдешь стальной ящик, наверное, весь проржавевший. Внутри, в опилках, запаянная с обеих сторон труба. В ней чуть больше пяти тысяч; купюры чистые.
— Зачем ты мне это говоришь?
— Потому что теперь это твои деньги, — ответил Таннер и ударил юношу в челюсть. Денни упал, и Таннер еще трижды ударил его ногой в ребра, прежде чем подоспели полицейские.
— Идиот! — закричал Дентон. — Проклятый, сумасшедший идиот!
— Угу, — ухмыльнулся Таннер. — Но мой брат не поедет по Долине Проклятий, пока я рядом и в состоянии вывести его из игры. Лучше ищите другого водителя — у Денни переломаны ребра. Или дайте мне вести самому.
— Значит, ты поведешь один, — решил Дентон. — Мы не можем больше ждать. В машине есть тонизирующие средства, не дай Бог тебе заснуть. Если отстанешь, тебя сожгут. Не забывай.
— Не забуду. И вас не забуду, мистер, если когда-нибудь снова окажусь в этом городе. Не сомневайтесь.
— Тогда садись в машину номер два. Вакцина под задним сиденьем… Двигай, подонок!
Таннер сплюнул на пол и повернулся спиной к министру транспорта. Несколько полицейских оказывали первую помощь его брату, один побежал за врачом. Пока Дентон разбивал оставшихся четырех водителей на пары, Таннер забрался в машину, завел мотор и стал ждать. В одном из отделений он нашел сигареты, закурил и откинулся на спинку сиденья.
Водители заняли места в бронированных автомобилях. Ожила рация; раздались треск, гул, шорох и, наконец, голос:
— Машина номер один — готовы! Затем, после паузы, другой голос доложил:
— Машина номер три — готовы!
Таннер взял микрофон, вдавил кнопку сбоку и произнес:
— Готов.
— Пошли!
Машины поднялись по наклонной плоскости, проехали через откатившиеся в стороны стальные двери и влились в ураган.
Путь от Лос-Анджелеса до шоссе № 91 оказался настоящим кошмаром. Вода низвергалась потоками, и камни с бейсбольный мяч величиной колотили в броню автомобилей. Таннер закурил, включил специальные фары, надел инфракрасные очки и упорно шел сквозь свирепствующую ночь.
Рация трещала, и много раз ему чудились далекие голоса, но ни разу он не мог разобрать слов.
Сначала машины двигались по шоссе, а когда оно кончилось и шины, соприкоснувшись с исковерканной землей, натужно завздыхали, Таннер вырвался вперед. Остальные послушно пристроились сзади. Он знал дорогу, они — нет.
Таннер выбрал старый путь контрабандистов, по которому обычно привозил сласти мормонам. Возможно, кроме него, уже не осталось в живых людей, знавших эту дорогу.
Начали срываться молнии, и не по одной, а целыми стенами. Машина была заземлена, однако вскоре волосы у Таннера на голове встали дыбом. Один раз ему показалось, что он увидел гигантскую джилу, но Таннер не был в этом абсолютно уверен и даже не повернулся к пульту управления огнем. Судя по экранам заднего обзора, один из автомобилей выпустил ракету, однако радиосвязь была потеряна, как только они выехали из гаража.
Навстречу несся разбивающийся о машину поток воды. В небе громыхала артиллерийская канонада. Прямо впереди упал булыжник размером с могильную плиту, и Таннер резко крутанул руль, объезжая его. С севера на юг небеса прорезали яркие багровые вспышки. В их свете он различал множество черных полос, скользящих с запада на восток.
Таннер объехал очаг радиации, не ослабевшей за те четыре года, что он здесь не был, и у места, где песок сплавился в стеклянное озеро, сбавил скорость, остерегаясь скрытых расселин.
Еще трижды обрушивались лавины камней. Затем небеса раскололись, и оттуда полился яркий голубой свет. Темные шторы откатились, громыхание стихло. Только на севере еще было заметно бледно-лиловое свечение. Зеленое солнце падало за горизонт.
Таннер вырубил инфрапрожекторы, стянул очки и включил обычные ночные фары.
Что-то большое, похожее на гигантскую летучую мышь, промелькнуло в коридоре света. Через пять минут тварь возникла снова, на этот раз гораздо ближе, и Таннер выпустил осветительную ракету. Обрисовалась черная туша футов сорок в поперечнике. Таннер дал две очереди из пулемета, туша провалилась и больше не появлялась.
Для всех людей здесь уже была Долина Проклятий; для Черта Таннера это все еще была автостоянка. Он проходил тут тридцать два раза. Лично для него Долина Проклятий начиналась с места, раньше называвшегося Колорадо.
Самолеты давно не летали. Ни один аппарат не мог подняться выше двухсот футов — туда, где хозяйничали свирепые ветры, опоясывающие земной шар. Эти ветры сносили вершины гор, вырывали гигантские секвойи, разрушали здания, забрасывали птиц, летучих мышей и насекомых в мертвую зону. Они пронизывали небо черными полосами, начиненными мусором. Иногда полосы сталкивались и сливались, обрушивая на землю тонны этого месива, если его масса оказывалась слишком большой. Воздушное сообщение абсолютно исключалось, ибо ветры были повсюду и никогда не утихали — по крайней мере, на двадцатипятилетней памяти Черта Таннера.
Таннер упорно двигался вперед, под утлом к заходящему зеленому солнцу. Продолжала падать пыль, небо стало фиолетовым, потом опять багровым, и наступила ночь. Высоко-высоко чуть заметными пятнышками мерцали звезды. Через некоторое время взошла луна, и в сиянии ее полуобрезанного лика ночь была цвета красного вина, тускло освещенного свечой.
Таннер вытащил сигарету, закурил и стал ругаться — медленно, тихо и бесстрастно.
Они прокладывали путь сквозь нагромождения камней, кусков стали, обломков автомобилей.
Вдруг перед Таннером возникло отливающее зеленью туловище с мусорный бак в поперечнике, и он остановил машину. Змея была не менее ста двадцати футов длиной, и только когда вся она проползла, Таннер снял ногу с тормоза и плавно нажал на педаль газа. Он посмотрел на левосторонний экран, и ему показалось, что во тьме сверкают два огромных глаза. Таннер положил руку на пульт управления огнем и не снимал ее до тех пор, пока не проехал несколько миль.
Окон в автомобиле не было — только экраны, дающие обзор во всех направлениях, включая небо наверху и землю под машиной. Автомобиль тридцати двух футов в длину, защищавший водителя от радиации, двигался на восьми колесах с армированными покрышками. Он был оборудован десятью пулеметами пятидесятого калибра и четырьмя гранатометами и, кроме того, нес тридцать бронебойных ракет, которые можно было пускать прямо перед собой или под углом возвышения до сорока градусов. Со всех четырех бортов и на крыше стояло по огнемету. Острые, как бритва, “крылья” из закаленной стали размахом в двенадцать футов выдвигались из корпуса на высоте двух с половиной футов и, словно ножи, могли рассечь что угодно. Машина была бронирована, оснащена установкой кондиционирования воздуха, в ней имелись запасы пищи и санитарные удобства. На левой дверце был укреплен длинноствольный “магнум”. Пистолет-автомат сорок пятого калибра и шесть ручных гранат занимали полку над головой водителя.
Но Таннер сохранил и собственное оружие — длинный тонкий эсэсовский кинжал в правом ботинке…
Таннер стянул перчатки и вытер ладони о штаны. В огнях приборной доски вытатуированное на правой руке сердце светилось красным, пронзивший его нож и буквы имени, наколотые на каждом суставе четырех пальцев, начиная от мизинца, отливали синим.
Таннер перерыл два ближайших отделения, но сигар не нашел. Он бросил окурок на пол, раздавил и достал другую сигарету.
На экране переднего обзора показались заросли, и Таннер сбросил скорость. Он попытался выйти на связь, однако радио доносило лишь треск статических помех. Он опять сбавил скорость, всмотрелся вперед и вверх, остановился, включил фары на полную яркость и задумался.
Перед ним стояла плотная стена колючего кустарника высотой около двенадцати футов. Она тянулась налево и направо, и конца ей не было видно. Судить о ее прочности Таннер не мог, так как еще несколько лет назад стены здесь не было.
Две другие машины остановились сзади и притушили огни. Таннер медленно подъехал вплотную к зарослям и включил фронтальный огнемет. Длинный язык пламени рванулся вперед, облизывая кустарник.
Он выключил огнемет, подождал и включил снова. Огонь яростно взметнулся вверх и растекся в стороны. Таннер подал назад и уменьшил яркость экранов. Пожар неистовствовал, расширяясь на сто футов, двести, триста… Перед Таннером в обе стороны текла река огня, и ночь озарялась языками пламени.
Он глядел на пылающий поток, пока ему не начало казаться, что перед ним расплавленный океан. Тогда Таннер полез в холодильник, но пива не обнаружил. Он достал прохладительный напиток и, посасывая из банки, стал смотреть на беснующийся огонь. Через десять минут включился кондиционер. Орды черных тварей закрыли передний экран, по бамперу и крыше заскрежетали когти.
Таннер притушил фары, выключил двигатель и швырнул пустую банку в корзину для мусора. Потом откинул спинку кресла, устроился поудобнее и закрыл глаза.
Его разбудили гудки. Еще стояла ночь. Судя по часам на приборной панели, он проспал чуть больше трех часов.
Таннер потянулся и сел. Две другие машины подъехали и стояли по бокам. Он дважды нажал на клаксон и завел мотор. Потом зажег передние фары и, натягивая перчатки, стал осматриваться.
Почерневшая почва еще дымилась, и где-то вдали, слева и справа, мерцало сияние, словно пожар продолжался.
Он потер глаза, почесал нос, затем дал еще один гудок и отжал сцепление. Машина въехала на выгоревшее поле, и экраны сразу заволокло клубами дыма. Под колесами трещали чьи-то хрупкие останки. Таннер выпустил осветительную ракету и в ярком холодном свете увидел тянущуюся до горизонта мертвую выжженную равнину.
Он вдавил акселератор, и расположившиеся по флангам и чуть сзади машины разъехались далеко в стороны, чтобы не попасть в черные тучи пепла, поднятые его броневиком. Затрещало радио, раздался слабый голос, но слов было не разобрать.
Он снова нажал на клаксон и прибавил скорость.
Через полтора часа пепел кончился, и впереди показался чистый песок. Они опять двигались по пустыне. Таннер сориентировался по компасу и взял чуть западнее. Машины номер один и номер три повторили его маневр и с той же скоростью шли следом.
Одной рукой он держал руль, другая была занята бутербродом с солониной.
Когда наступило утро, Таннер принял тонизирующую таблетку и прислушался к завыванию ветра. Справа серебряным расплавленным шаром поднялось солнце, и треть янтарного небосвода затянуло, словно паутиной, тонкими нитями. Пустыня сверкала топазом. Постоянно висящая за спиной бурая пелена пыли, пронизываемая лишь восемью копьями света идущих сзади машин, приобретала розовый оттенок по мере того, как солнце наращивало ярко-красную корону и тени бежали на запад.
Мимо пронеслась стая гигантских крыс. Далеко впереди Таннер увидел низвергающийся с неба водопад, но когда машина подъехала к влажному песку, тот исчез. Слева валялась дохлая акула, повсюду были водоросли, водоросли, водоросли…
Таннер залпом выпил бутылку ледяной воды и почувствовал, как жидкость комом легла в желудке. У огромного оранжевого кактуса, формой напоминавшего поганку футов пятидесяти в диаметре, сидела пара койотов с высунутыми ярко-алыми языками. Казалось, они смеются.
Таннер нажал кнопку, и кабину наполнили мягкие звуки струнных инструментов. Он выругался, однако музыку оставил.
Вскоре ему попалось еще одно озеро расплавленного песка с колоссальной воронкой посередине, которую пришлось объехать. Небо постепенно бледнело, его розовый цвет менялся на синий. Темные линии на нем сохранились; иногда одна из них расширялась в черную реку, текущую на восток. В полдень такая река на одиннадцать минут затмила солнце. Налетела пыльная буря, и Таннер включил радар и фары. Он знал, что где-то впереди проходит расщелина; наткнувшись на нее, взял влево и ехал вдоль края около двух миль, пока она не сузилась и наконец не исчезла. Бурю развеял резкий порыв ветра, и Таннер надел темные очки: блеск солнечного света, отраженного от зеркальной равнины, слепил глаза.
По пути встречались какие-то высокие кварцевые образования. Таннер и раньше никогда не останавливался, чтобы осмотреть их повнимательней, не имел он такого желания и сейчас.
Опять начался песок — белый, серовато-коричневый и красный. На склонах огромных вздымающихся дюн кое-где росли кактусы. Небо продолжало менять цвет, пока не стало голубым, как глаза младенца. Таннер тихонько мычал в такт музыке, И тут он увидел чудовище.
Это была гигантская джила — ядовитая ящерица, громадная, больше автомобиля. Она выскочила из-за затененной гряды и помчалась навстречу машине. Ее чешуйчатое тело сверкало на солнце разноцветными красками, темные глаза смотрели не мигая, песчаные струйки срывались с широкого, заостренного к концу хвоста.
Таннер не мог использовать ракеты, потому что чудовище было сбоку. Он открыл пулеметный огонь, выдвинул “крылья” и вжал педаль газа в пол. Затем пустил облако огня. Открыли стрельбу и другие машины.
Джила взмахнула хвостом и разинула пасть. Фонтаном ударила и потекла на землю кровь. Потом в чудовище попала ракета. Оно повернулось и прыгнуло…
Когда огромная безжизненная туша упала на машину номер один, раздался громкий скрежещущий звук.
Таннер развернулся, затормозил и бросился к искореженной машине. Но прежде чем приблизиться к ней, он выпустил из винтовки шесть пуль в голову чудовища.
Распахнутая дверца висела на нижней петле. Внутри лежали двое; на приборной доске алела кровь.
Подошли два других водителя; все молча смотрели на машину. Затем тот, кто был поменьше ростом, влез в исковерканный салон, пощупал пульс, прислушался к дыханию.
— Майк мертв, — сообщил он, — а Грег, по-моему, приходит в себя.
У заднего бампера появилось быстро расплывающееся пятно, в воздухе запахло бензином. Таннер вытащил сигарету, передумал и засунул ее в пачку. Слышно было, как с бульканьем льется на землю горючее из топливных баков.
Человек, стоявший рядом с Таннером, проговорил:
— Никогда не видел ничего подобного. Только на картинках…
— Я видел, — оборвал его Таннер.
В эту минуту из машины выбрался низкорослый водитель, тащивший за собой Грега.
— С Грегом все в порядке. Просто ударился головой о приборную доску. Возьми его к себе, Черт, тебе нужен напарник.
Таннер пожал плечами, отвернулся и зажег сигарету.
— Здесь, по-моему, курить не… — начал стоявший рядом водитель. В ответ Таннер выпустил ему в лицо клуб дыма.
В Греге, похоже, текла индейская кровь. Скуластый, темноволосый и темноглазый, с густым загаром, ростом он не уступал Таннеру хотя был полегче. Теперь, когда Грег глотнул свежего воздуха и несколько оправился, осанка его стала прямой; двигался он легко, с кошачьим изяществом.
— Надо похоронить Майка, — сказал тот, который был пониже ростом.
— Жаль терять время, — отозвался его товарищ, — однако…
И тут Таннер швырнул сигарету в темную лужу под машиной и бросился на землю.
Взметнулось пламя. С визгом сорвавшиеся ракеты прочертили темные борозды в раскаленном полуденном воздухе. Начали взрываться пулеметные патроны, за ними ручные гранаты. Таннер все глубже зарывался в песок, закрывая голову и зажимая уши.
Когда наконец все стихло, он потянулся за винтовкой, но его опередили, и Таннер, глядя в дуло пистолета, медленно поднял руки и встал.
— Какого черта ты это сделал? — взревел человек с пистолетом.
— Теперь не надо хоронить, — усмехнулся Таннер. — Кремация ничуть не хуже.
— Ты мог всех нас угробить, если бы пулеметы или ракеты были нацелены в нашу сторону!
— Я посмотрел.
— Осколки… А, понимаю! Ну-ка, приятель, подбери свою винтовку… Дулом к земле!.. Разряди и положи патроны в карман… Хотел от нас отделаться, да? Чтобы самому улизнуть, как пытался вчера?
— Я этого не говорил.
— Но это так. Тебе ведь наплевать, если в Бостоне все загнутся?
— Винтовка разряжена.
— Тогда забирайся в машину и пошел! Учти — я буду сзади.
Таннер направился к своей машине. Он слышал за спиной шум спора, но был уверен, что они не станут стрелять. Открыв дверцу, он увидел краем глаза тень и резко обернулся. Рядом стоял Грег, высокий и тихий, как призрак.
— Хочешь, я поведу? — бесстрастно предложил он.
— Отдыхай. Я пока в форме. Может быть, позже.
Грег кивнул, обошел машину и, усевшись, сразу откинул спинку сиденья. Таннер захлопнул дверцу и завел мотор. С гулом ожил кондиционер.
— Перезаряди и положи на место. — Он передал винтовку и патроны, натянул перчатки и добавил: — В холодильнике полно лимонада. И ничего другого.
Напарник снова молча кивнул.
— Что ж, покатили, — пробормотал Таннер, услышав заработавший двигатель машины номер три, и отжал сцепление.
Чарльз Бритт слушал колокольный звон. Его офис находился наискось от собора, и от каждого удара массивного колокола содрогались стены. Бритт рассеянно просматривал папку с документами, чувствуя, как от монотонных ударов вибрируют пломбы и начинают болеть зубы. Убрав со лба прядь светлых волос, он задумчиво взглянул поверх бифокальных очков. Затем, перевернув страницу в пухлой папке, продолжил чтение.
Убытки, сплошные убытки. Эх, если бы он занялся лекарствами! Патентованные препараты и аспирин — вот, пожалуй, единственное, что сейчас покупают. С одеждой покончено — все обходятся тем, что есть. К продуктам относятся с подозрением. Промтовары практически не идут — некому ремонтировать. Да и зачем?
Он глубоко переживал, когда дело касалось одежды, продуктов или промтоваров.
Бритт выругался и перевернул страницу. Никто не работает, никто ничего не покупает. Три судна ожидают в порту, из-за карантина не имея возможности сдать груз, его груз. А ограбления!.. Оставалось лишь проклинать все на свете. Страховые компании наверняка найдут способ расторгнуть с ним контракт; он в этом не сомневался, потому что сам владел большой долей бизнеса. По крайней мере, хоть полиция открывает огонь, когда дело касается грабителей. Бритт улыбнулся при мысли об этом.
Мелкий дождь застучал по стеклу, размывая очертания собора за окном. Ему стало жалко мокнувшего под дождем городского глашатая, чье “Слушайте! Слушайте!” звучало над площадью, соперничая с ударами бездушного колокола. Он посочувствовал ему, потому что сам он, Чарльз Бритт, в свое время тоже был городским глашатаем — раньше, когда носил короткие штаны и когда его глаза не были еще отягощены очками и чтением толстенных папок. В то время он ненавидел дождь.
Никто не ездил в принадлежащих ему такси. Сегодня всю работу выполняли катафалки и санитарные автомобили. А у него не было ни тех, ни других. Никто не покупал оружия и боеприпасов. Населения стало меньше; оружия вокруг было предостаточно и для нападения, и для защиты. Никто не посещал его кинотеатры, потому что драматизма и страданий в жизни было вполне достаточно, чтобы наполнить жизнь каждого человека.
И никто, совсем никто не покупал последний, специальный выпуск его газеты, за который он заплатил служащим вдвое. Это был выпуск, посвященный чуме: бросающаяся в глаза первая страница в черной рамке, эксклюзивная статья профессора Гарвардского университета “Чума в истории человечества”, материал сугубо медицинского характера о симптомах бубонной и легочной чумы, чтобы читатель мог определить, каким видом чумы он болен, шесть с половиной страниц некрологов, сотня интервью с отцами, матерями, братьями, сестрами умерших, вдовами и вдовцами, а также волнующая статья о шести героях-водителях, направляющихся к западному побережью на трех обреченных автомобилях. Бритт почти плакал, когда видел кипы устаревающих на складах газет, хранящихся напрасно, — ведь ничто так не отдает затхлостью, как старая газета, даже если у нее привлекательная, в черной рамке, первая страница.
Единственное, что заставило его опять улыбнуться, это последний лист в папке. Бритт сумел в последний момент скупить больше половины всех гробов в городе, два цветочных магазина, содержать которые в настоящее время было накладно, и более пятисот участков на кладбище. “Покупай для рынка, на котором растут цены”, — вот его философия, не говоря уже о его религии, понятиях о сексе и эстетике. Это, по крайней мере, послужит грузом на другой чаше весов, возможно, даже принесет ему прибыль. Он говорил себе, что если смерть — волна будущего, то надо скользить по ней.
Бритт напряг слух, опять прислушиваясь к словам глашатая, наполовину теряющимся за ударами колокола.
— …для сожжения!
Он забеспокоился. Невольно вспомнилась статья гарвардского профессора “Чума в истории человечества”. Больницы и морги сейчас переполнены, как когда-то были переполнены старые покойницкие. Поэтому в такое время необходимо… Да.
— Массовая кремация во избежание распространения эпидемии, — выкрикивал мальчик. — Выделено три места, куда надлежит доставлять умерших для сожжения. Первое место — бостонский…
Чарльз Бритт захлопнул папку, снял очки и начал протирать их. Крепко сжав губами холодное лезвие, он почувствовал во рту металлический привкус.
Они ехали молча на протяжении получаса. Потом Грег произнес:
— Это правда, что сказал Марлоу?
— Какой еще Марлоу?
— Который ведет другую машину. Ты пытался убить нас? Ты в самом деле хотел смыться?
Таннер засмеялся:
— Верно. Угодил в точку.
— Почему?
— А почему бы и нет? — помолчав, ответил Таннер. — Я не рвусь умирать. Лично мне хочется отодвинуть это событие как можно дальше.
— Но если мы не доедем, половина народу на континенте погибнет! — воскликнул Грег.
— Когда стоит вопрос “я или они”, то “я” мне как-то ближе.
— Откуда только берутся такие люди…
— Оттуда же, что и остальные, — усмехнулся Таннер. — Сперва двое забавляются, а потом кто-то расхлебывает.
— Что они тебе сделали, Черт?
— Ничего. А что они сделали для меня? Тоже ничего! Что я им должен? То же самое.
— Зачем ты избил своего брата?
— Не хочу, чтобы он подох по собственной глупости. Ребра срастутся, а вот смерть — штука непоправимая.
— Я не о том… Разве тебе не плевать, если он загнется?
— Он хороший парень. Но сейчас зациклился на своей девочке и валяет дурака.
— Ну а тебе-то что?
— Я же сказал: он мой брат и хороший парень. Он мне по душе.
— То есть?
— О, черт подери! Мы с ним немало повидали, вот и все! Что тебе от меня надо?
— Просто любопытно.
— Отвяжись! Подыщи другую тему, если хочешь болтать, ясно?
— Ясно. Ты здесь уже бывал?
— Да.
— А дальше к востоку?
— Я доезжал до самой Миссисипи.
— Ты знаешь, как перебраться на тот берег?
— Вроде бы. У Сент-Луиса сохранился мост.
— А зачем ты так далеко заходил?
— Хотел посмотреть, что там творится. Я слышал дикие истории.
— И на что же это похоже?
— На кучу хлама. Сожженные города, огромные воронки, обезумевшие звери, люди…
— Люди? Там есть люди?
— Если можно их так назвать. Все чокнутые. Бродят в каких-то лохмотьях или в шкурах, а то и голышом. Швыряли в меня камнями, пока я не пристрелил парочку. Только тогда оставили в покое.
— Давно это было?
— Лет шесть–семь назад. Я совсем юнцом был.
— И никому не рассказывал?
— Рассказывал. Двум дружкам. Больше меня никто не спрашивал. Мы собрались отправиться туда за девочками, но ребята струхнули.
— А что бы вы с ними сделали?
Таннер пожал плечами.
— Не знаю. Продали бы, наверное.
— Вы там действительно… ну, продавали людей?
Таннер снова пожал плечами.
— Бывало, — бросил он. — До Рейда.
— Как ты ухитрился остаться в живых? Говорят, тогда никто не ушел.
— Я сидел. За бандитизм.
— А чем занимался, когда тебя выпустили?
— Позволил себя перевоспитывать. Мне дали работу — развозить почту.
— А, слыхал. Правда, только сейчас догадался, что речь шла о тебе. Вроде сначала все складывалось хорошо — ты даже шел на повышение. А потом избил начальника и потерял работу. Как это получилось?
— Он вечно поддевал меня по поводу прошлого, вспоминал мою старую банду с Побережья… Ну и в один прекрасный день я велел ему заткнуться. Он расхохотался, а я жахнул его цепью. Выбил ублюдку передние зубы.
— Дела…
— Я был у него лучшим водителем. Никто больше не соглашался ходить до Альбукерке, даже сегодня не соглашаются. Разве уж совсем припрет с деньгами.
— Ну а пока ты ездил, нравилось?
— Да, я люблю водить.
— Тебе, наверное, следовало попросить перевода, когда он стал приставать.
— Знаю. Сейчас бы я, пожалуй, так и сделал. А тогда я был совсем бешеный.
— Если мы дойдем до Бостона и вернемся назад, тебе наверняка удастся получить это место. Ты бы согласился?
— Во-первых, — сказал Таннер, — я не думаю, что мы дойдем. А во-вторых, если нам все-таки повезет и если там еще есть люди, я вряд ли вернусь обратно.
Грег кивнул:
— Разумно. Ты будешь героем. И там никому не известно твое прошлое. Можно неплохо устроиться.
— К черту героев… — процедил Таннер.
— А я вот вернусь. У меня старуха-мать и орава братьев да сестер, о которых надо заботиться. И девушка.
Небо постепенно бледнело, и Таннер увеличил яркость экранов.
— Расскажи мне про свою мать.
— Она у нас хорошая. Вырастила семерых. А сейчас у нее тяжелый артрит… Днем она работала, но всегда готовила нам еду, а иногда приносила что-нибудь сладкое. Шила одежду, играла с нами, бывало, вспомнит о довоенных временах…
— А твой старик? — после короткого молчания спросил Таннер.
— Он сильно пил, часто сидел без работы. Но никогда не дрался. Погиб, когда мне и двенадцати не было.
— И теперь обо всех заботишься ты?
— Да. Я старший.
— Чем ты занимался?
— Работал на твоем месте. Возил почту в Альбукерке.
— Не шутишь?
— Нет.
— Будь я проклят!.. Горман все еще инспектор?
— Ушел на пенсию в прошлом году, по инвалидности.
— Черт побери, забавно! Послушай, ты там, в Альбукерке, никогда не бывал в баре “У Педро”?
— Бывал.
— У них играла на пианино такая маленькая блондиночка, Маргарет…
— Сейчас ее нет.
— А…
— Вместо нее какой-то парень — жирный, со здоровенным кольцом на левой руке.
— Как твоя голова? — немного погодя спросил Таннер.
— Вроде бы нормально.
— Сможешь вести?
— Конечно.
— Тогда садись за руль. — Таннер ударил по клаксону и остановил машину. — Иди по компасу миль сто, а потом меня разбудишь. Ясно?
— Хорошо. На что обращать внимание?
— На змей. Наверняка попадется парочка. Ни в коем случае не наезжай на них.
— Понял.
Они поменялись местами. Таннер откинулся на спинку кресла, зажег сигарету и заснул, не выкурив и половины.
Колокол заглушал его слова, но поскольку он повторял их многократно, то ничего не прошло мимо ушей восьми стойких слушателей, съежившихся на скамейках перед ним, — пяти женщин и трех мужчин разного возраста. Другие подходили и, постояв в некотором отдалении, ближе к светофору, послушав, торопились дальше, так как накрапывал дождь. Да и все уже знали то, о чем он говорил. Воротник его обтрепался, правая рука была забинтована, и казалось, что с каждым взмахом руки повязка становилась все грязнее и грязнее.
— Следы на моем теле… они говорят, что мои дни… — Его глаза, темные и слезящиеся, как ночь и дождь, сверкали, словно огни светофора. — Божья кара!.. Все мы и каждый из нас — мужчины… дети… наказаны этим!.. Можете мне поверить… и больше ничего! Вы видите… день своей жизни. И сейчас… зол, братья мои, за… что мы все вместе… Вы знаете это! Я знаю это!..говорит нам об этих днях! Может… посмотреть вокруг и не сумеет… именно эти слова… реальностью в нашей… Конечно, нет! Потому что… бежал слишком долго, и люди обратились к… Ничего удивительного, что Тварь… с семью головами и десятью рогами… их, возникает из океана… семь печатей сломано… четыре всадника, чьи имена известны… что страшный хищник!.. Кто идет за ним… кто кладет руки на нас… последний, ужасный, смертельный!..свершил суд над нами, и теперь только… может спасти нас от страшного… лежащего на человечестве! Да, вот ответ, братья! Истинный… еще может спасти нас от… куда попадут все… есть отметины… на руках и на лбу!..сказано в святом… Можем ли мы думать по-другому? Можем ли мы… это? В ваших сердцах есть ответ!.. Давайте объединимся и…
Он опустил голову, передохнул и продолжил сражаться с колоколом, потому что знал: шансы в его пользу.
— Как долго? Как долго? О, мой… Доколе человечество не увидит вездесущего…
И вдруг небеса наполнились тайными, не поддающимися расшифровке знаками, когда голубая молния прорезала все небо от полюса до полюса. Изумленный проповедник облизал мокрые от дождя губы и проглотил несколько капель, смочив пересохшее горло.
Когда Грег разбудил его, стояла ночь. Таннер прокашлялся, отпил глоток ледяной воды и пролез в туалет. Выйдя, он занял место водителя, взглянул на счетчик пути и определился по компасу.
— К утру доберемся до Солт-Лейк-Сити, если повезет. Все нормально?
— Никаких осложнений. Видел парочку змей и держался от них подальше.
Таннер ухмыльнулся и тронул машину.
— Как звали того парня, который принес известие об эпидемии?
— Не то Брейди, не то Бройди…
— Он не болел? Мог ведь занести мор в Л-А…
Грег покачал головой:
— Нет. Его машина была разбита, сам он покалечен, ну и облучился. Тело сожгли, машину тоже, и всем, кто с ним имел дело, вкололи дозу Хавкина.
— Это что еще за штука?
— То, что мы везем. Сыворотка Хавкина, единственное средство от чумы. Тебе делали какие-нибудь уколы?
— Перед тем, как выпустить… Интересно, где он перебирался через Миссисипи? Не говорил?
— Он вообще ничего не успел сказать. Все стало известно из письма.
— Должно быть, чертовски хороший водитель… Я бы с ним с удовольствием познакомился.
— Я тоже. Жаль, что теперь нельзя связаться с Бостоном по радио, как в старые времена.
— Почему?
— Тогда ему не было бы нужды ехать. Да и мы, между прочим, знали бы, стоит ли спешить. Покойникам сыворотка ни к чему.
— Что правда, то правда… Гляди!
Весь экран закрыли кувыркающиеся в воздухе гигантские летучие мыши.
— Да их здесь тысячи…
— Похоже. Вроде бы больше, чем пару лет назад. В Солт-Лейк-Сити мне рассказывали об их ярости. Настанет день, когда кому-то придется освободить место — им или нам.
— Знаешь, ты напарник не из самых веселых…
Таннер, посмеиваясь, закурил.
— Свари-ка лучше кофе, — сказал он. — А об этих тварях пусть беспокоятся наши дети, если они у нас будут.
Грег залил кофейник водой и поставил на плитку. Через несколько минут тот забурчал.
— Что за чертовщина? — проговорил Таннер и нажал на тормоз.
Вторая машина тоже затормозила и остановилась в нескольких сотнях ярдов позади. Таннер включил рацию и взял микрофон.
— Номер три! Вы с таким сталкивались?
В миле впереди между небом и землей вращались, покачиваясь из стороны в сторону, огромные конические воронки. Их было около пятнадцати. Они то застывали, словно колонны, то принимались танцевать, ввинчиваясь в землю, всасывая желтую пыль и затмевая собой звезды.
— Я слышал о смерчах, — произнес Грег. — Никогда сам не видел, но по описанию это они.
Затрещал приемник, и донесся приглушенный голос водителя по имени Марлоу:
— Гигантские пыльные дьяволы. Все, что засосет такая штука, выбрасывается наверх, в мертвый пояс. Мой партнер их видел. Советует выбросить якоря и закрепиться.
Таннер не спешил отвечать. Он смотрел вперед. Постепенно смерчи увеличивались в размере.
— Они приближаются, — наконец сказал он. — Я не собираюсь торчать на месте, словно подсадная утка. Я хочу иметь свободу маневра. Пойду на них.
— По-моему, это ошибка.
— Тебя никто не спрашивает, мистер. Но если бы у тебя башка варила, ты бы сделал то же самое.
— Учти, я держу тебя на прицеле, Таннер.
— Ты не станешь стрелять — ведь я могу быть прав. Кроме того, со мной Грег.
Наступила тишина, прерываемая шумом помех, потом голос произнес:
— Твоя взяла, Черт, иди.
— Я дам осветительную ракету, когда выскочу на ту сторону, — отозвался Таннер. — Как увидите, трогайтесь.
Таннер выключил рацию и посмотрел вперед, на раздувшиеся черные колонны.
— Ну, поехали, — сказал он, включая фары на полную яркость. — Пристегнись, парень.
Машина двинулась. Покачивающиеся колонны росли на глазах, и теперь слышался резкий звенящий звук — свирепый хор ветров. Таннер прошел ярдах в трехстах от первой воронки, взяв влево, чтобы объехать ее. На смену ей тут же выросла другая, и он снова принял влево. Впереди открылся проход, и Таннер устремился меж двух черных как смоль столбов. Уши заложило, руль едва не вырвало из рук. Он резко взял вправо и, набирая скорость, проскочил мимо еще одного столба, который мгновение спустя прошел у него за спиной.
Таннер тяжело выдохнул и повернул налево. Его окружали четыре воронки. С одного бока две из них слились и с пронзительным визгом двинулись прочь. Пересекая его путь, слева направо неслась третья воронка, и он так резко затормозил, что ремень врезался в грудь. Передок машины оторвался было от земли, но через секунду, отпущенный, тяжело упал. Таннер вдавил педаль газа в пол, проскочил между последними двумя столбами, и все осталось позади.
Проехав еще с четверть мили, он поднялся на небольшой холм, развернулся и остановил машину. Отсюда Таннер пустил осветительную ракету. Она взмыла в воздух и на полминуты зависла высоко наверху, словно умирающая звезда. Таннер закурил сигарету и стал ждать.
— Ничего, — произнес он, затушив окурок. — Может быть, они не увидели…
— Надеюсь, — отозвался Грег.
— Сколько ты хочешь ждать?
— Давай выпьем кофе.
Прошел час, второй. Столбы начали рассасываться. Наконец их осталось только три, самых тонких. Затем воронки двинулись на восток и вскоре скрылись из виду.
— Давай вернемся, — предложил Грег.
— Хорошо.
Они вернулись. И ничего не нашли, совершенно ничего, что могло бы поведать о судьбе машины номер три. Когда они закончили поиски, на востоке уже занималась заря. Таннер сверился с компасом и повернул на север.
— Как скоро, по-твоему, мы доберемся до Солт-Лейк-Сити? — спросил Грег после долгого молчания.
— Может быть, часа через два.
— Ты боялся, когда проходил эти чертовы штуки?
— Нет. Вот потом…
Грег кивнул.
— Хочешь, я сяду за руль?
— Я все равно не засну. В Солт-Лейк заправимся и перекусим, пока механик проверит машину. Затем найду нужную дорогу, и ты поведешь.
Черные полосы снова стали расширяться. Таннер выругался и прибавил скорость. Две летучие мыши решили рассмотреть машину поближе, и он выпустил в них струю из огнемета.
Грег протянул ему чашку кофе.
Когда они достигли Солт-Лейк-Сити, небо было затянуто синей пеленой. Джон Брейди — так звали гонца из Бостона — побывал здесь всего несколько дней назад, и город ждал. Почти все десять тысяч его жителей высыпали на улицу. Черт и Грег въехали в первый попавшийся гараж; прежде чем они успели вылезти из машины, подскочили три механика, подняли капот и начали копаться в двигателе.
К ним подошел один из механиков — невысокого роста, с загоревшим, лоснящимся от жира лицом, так что его глаза казались еще бледнее, чем на самом деле. Он протянул было руку для приветствия, но, взглянув на грязь, окаймлявшую ногти, отдернул ее и вытер о свой зеленый комбинезон. При этом он ухмыльнулся, обнажив целый ряд золотых коронок.
— Привет. Меня зовут Монк. Вы те, кто направляется в Бостон, да?
— Точно.
— Моим ребятам потребуется часа два, чтобы привести вашу машину в порядок Как вас зовут?
— Грег.
— Черт.
— Черт?
— Черт, — повторил Таннер. — Где тут у вас можно поесть?
— Через дорогу есть ресторанчик, но, судя по толпе возле дома, вам туда не пробиться. Хотите, отправлю кого-нибудь из парней, чтобы принесли перекусить? Поедите в моем кабинете.
— Хорошо.
— Я думал, что отправили несколько машин.
— Так и было. Две мы потеряли.
— О, печально слышать. Знаете, я разговаривал с тем парнем, Брейди, когда он был здесь. Он сказал, что из Бостона отправили шесть машин. Он сам чувствовал себя совсем неважно, а его автомобиль выглядел, как после бомбежки. Наш президент просил его остаться, сказал, что дальше мы отправим своих людей. Но Брейди и слушать не хотел: заявил, что уж если добрался сюда, то с Божьей помощью доберется и до Лос-Анджелеса.
— Дурак, — сказал Таннер.
— Он даже вытащил карабин, когда мы попытались отвести его к врачу. Так и не вышел из машины. Я думаю, что у него не все дома. Именно поэтому мы послали свою машину следом — хотели удостовериться, что вы получите сообщение.
— Какую машину? — спросил Грег.
— Разве?..
Грег пожал плечами.
Монк достал из нагрудного кармана пачку сигарет, предложил всем. Его руки подрагивали, когда он держал горящую спичку.
— Я думал, что наш водитель…
— Только Брейди, — сказал Грег. — Больше никто.
— Как он?
— Мертв.
— Защитная броня его автомобиля совсем никуда не годилась. Счетчик Гейгера просто зашкаливал, когда измеряли уровень радиации внутри салона. Мы хотели дать ему другую машину, но он опять вытащил свой карабин. И заявил, что поедет только на своем автомобиле, в каком бы состоянии тот ни был. Броню-то мы укрепили, но второпях ее не так просто дезактивировать. Выезжая отсюда, бедолага Брейди, должно быть, чувствовал себя, как в печке. Это еще одна из причин, почему мы послали Дарвера… Пройдемте в кабинет. — Монк указал жестом на массивную зеленую дверь. — Эй, Рыжий!
Механик помоложе, вполне оправдывавший свое прозвище, прервал работу и подошел, вытирая руки пропитанной бензином тряпкой.
— Что, Монк?
— Помойся и сбегай через дорогу. Купи этим ребятам чего-нибудь поесть и принеси сюда. Мы будем в кабинете.
— Хорошо. Как насчет денег?
— Возьми пятерку из кассы, только отметь в журнале.
— Ясно.
Рыжий направился в дальний угол, где виднелся разрисованный желтыми полосами умывальник. Они вошли в кабинет. Монк закрыл за ними дверь и рукой указал на стулья.
— Располагайтесь. — Он опустил жалюзи, отгородившись им от четырех пар любопытных глаз, уставившихся через окно. Затем прислонился к зеленому, видавшему виды шкафу для бумаг и вздохнул. — Я хочу пожелать вам удачи. О боже!.. Надо было видеть этого Брейди, когда он въехал сюда! Бледный, как смерть!
— Ладно, — прервал его Грег. — Хватит об этом, а?
— Извините. Я не хотел. Просто…
— Конечно. Давайте поговорим о чем-нибудь другом.
Таннер усмехнулся и выпустил колечко дыма.
— Как думаете, сегодня будет дождь?
Грег открыл рот, но, ничего не сказав, опять закрыл его. Монк приподнял край жалюзи и выглянул наружу.
— Двое полицейских сдерживают людей, а еще один расчищает дорогу для автомобиля. Похоже, это автомобиль президента, но я не уверен.
— Что ему надо? — спросил Таннер.
— Наверное, хочет поприветствовать вас и пожелать удачи.
Грег поправил волосы рукой.
— Как тебе нравится? Сам президент!..
— К чертовой матери.
— Точно, президент, — воскликнул Монк, опустив нижнюю планку жалюзи. — Я пойду встречу его.
— Я бы лучше поел, — сказал Таннер, когда Монк вышел из комнаты.
— Почему ты ведешь себя так? — спросил Грег.
— Как?
— Несносно. Парень этот — большая шишка здесь. Он приехал сказать нам что-нибудь хорошее. Почему ты хочешь лишить его этого удовольствия?
— Кто сказал?
— Я тебе говорю.
— Ну, ты не прав. Я буду самым милым, самым любезным, самым подлизистым героем из тех, с какими этому ублюдку когда-либо приходилось беседовать в надежде, что его переизберут на выборах. Доволен?
— Мне наплевать.
Таннер опять усмехнулся. Доносившийся с улицы гул стал громче, когда где-то открыли дверь. Таннер бросил окурок на бетонный пол и закурил новую сигарету. Грег подошел к охладителю воды, наполнил бумажный стаканчик и выпил.
Через несколько секунд раздались шаги, и дверь распахнулась.
Президент, худой лысеющий мужчина с крючковатым носом на розовом лице, обнажив в улыбке ряд жемчужно-белых искусственных зубов, поднял правую руку:
— Меня зовут Трейвис. Я очень рад познакомиться с вами, ребята, и приветствовать вас в славном городе Солт-Лейк-Сити.
— Это президент, — сказал Монк, вытирая руки о свой комбинезон и улыбаясь.
Таннер встал и протянул руку.
— Меня зовут Таннер, сэр. Для меня большая честь познакомиться с вами. Это мой товарищ, Грег. Я счастлив опять оказаться в Солт-Лейк-Сити. С каждым разом он выглядит все краше.
— Привет, Грег, — лучезарно улыбнулся президент и повернул голову к Таннеру: — Вы бывали у нас прежде?
— Очень часто. Именно поэтому из множества добровольцев для этого дела выбрали меня. До того, как удалиться на отдых, я не выпускал баранку из рук.
— В самом деле?
— Сейчас у меня маленькое ранчо и несколько слуг. Большую часть времени я слушаю классическую музыку и читаю книги по философии, иногда пишу стихи. Когда я услышал об этом деле, то понял: мой долг перед обществом и государством Калифорния — стать добровольцем. Ведь всю жизнь я видел только самое доброе к себе отношение. Таким образом, я оказался в вашем городе в очередной раз.
— Восхищаюсь силой вашего духа, мистер Таннер. А почему вы, Грег, вызвались участвовать в этой операции?
— Я… ну, потому что я шофер. Я возил почту в Альбукерке. У меня большой опыт.
— Понятно. Вы оба достойны похвалы. Если все пойдет, как мы ожидаем, вы будете возвращаться по этой же дороге?
— Очевидно, сэр, — ответил Таннер.
— Очень хорошо. Я буду рад встретиться с вами вновь. Вместе пообедаем, и, может быть, вы подробно расскажете о своем путешествии.
— С удовольствием, сэр. Если когда-нибудь доведется попасть в Лос-Анджелес, надеюсь, вы заедете погостить ко мне на ранчо?
— Буду счастлив.
Таннер улыбнулся и стряхнул пепел на пол.
— Я думаю, по какому маршруту нам следовать дальше.
— Шоссе № 40 в хорошем состоянии, правда, никто не знает, как далеко. У нас не было необходимости посылать свои машины в том направлении.
— Понимаю. Что ж, ладно. Я, собственно, и хотел рвануть по этой дороге. Спасибо.
— Рад был помочь. Вы уже поели?
— Один из работающих здесь парней как раз пошел купить чего-нибудь. Он должен скоро вернуться. У нас мало времени.
— Да, вы правы. Если понадобится помощь, дайте мне знать.
— Спасибо.
Они опять пожали друг другу руки.
— Удачи! Наши жители будут надеяться и молиться за вас.
— Мы это высоко ценим, господин президент.
— Еще увидимся.
— До свидания.
— До свидания.
Президент вышел из кабинета, Монк последовал за ним. После их ухода Таннер рассмеялся.
— Зачем ты наговорил ему кучу дерьма, Черт?
— А я знал, что он поверит.
— Почему?
— Он хочет, чтобы все было красиво. Я ему и наговорил красивых вещей — и он поверил. Безмозглый ублюдок и вправду думает, что кто-то согласился бы на это дело добровольно.
— Некоторые ребята вызвались по собственной воле, Черт.
— Почему же им не разрешили сесть за руль?
— Они не подошли.
— Может, поэтому они и вызвались добровольцами? Теперь могут хвастаться этим… Заметил, как он начал подлизываться ко мне, когда я сказал о долге перед обществом? Ненавижу таких людей! Все они — обманщики.
— По крайней мере, он ушел весьма довольный.
Таннер снова рассмеялся. Затем открылась дверь, и в комнату вошел Монк в сопровождении Рыжего, который нес большую коричневую сумку.
— Здесь ваш обед. Пойду помогу с машиной, пока вы едите. Между прочим, Черт, там один парень по имени Блинки говорит, что знает тебя.
— Никогда о таком не слышал.
— Ладно, я его тогда отправлю.
Дверь за механиками мягко затворилась. Таннер и Грег приступили к обеду. Через несколько минут дверь медленно приоткрылась, и в комнату заглянул высокий худощавый молодой человек со впалыми щеками и копной светлых волос. Поправив на носу очки с толстыми стеклами, он вошел.
— Привет, Черт.
— Что тебе надо?
— А что у тебя есть?
— Для тебя ничего. Убирайся.
— Разве так разговаривают с тем, кто сделал тебя богатым?
— О каком богатстве ты говоришь?
— Я слышал, как президент рассказывал о твоем ранчо на Побережье. Уверен, что все эти бешеные деньги — от наших совместных затей.
— Убирайся!
— Что ты привез на этот раз?
— Лекарство для Бостона.
— Такой парень, как ты, не отправляется в подобное путешествие, если от него не будет прибыли. Выкладывай: что притащил?
— Если ты еще будешь здесь, когда я съем этот гренок, я покажу тебе новый способ причинения боли.
— Черт, в этом городе ты должен иметь дело только со мной. Что везешь? Как обычно, конфеты и марихуану?
Таннер запихнул гренок в рот и поднялся, достав свой эсэсовский кинжал.
— Я смотрю, ты не только плохо видишь, но и плохо слышишь, Блинки, — сказал он, ухватив клинок за лезвие таким образом, что острие выступало между большим и указательным пальцами сантиметра на три. Таннер сделал несколько шагов вперед, и Блинки взялся за ручку двери.
— Не пугай меня, Черт. Я тебе нужен.
Таннер вскинул руку с ножом и полоснул Блинки по левой щеке.
— Зачем ты сделал это? — Голос Блинки не изменился.
— Ради смеха, — ответил Таннер и ударил его ногой по голени. Блинки согнулся.
Таннер занес нож, но Грег схватил его за руку.
— Ради бога! Прекрати! — взмолился он, когда Таннер левой рукой ударил Блинки в живот. — Просто вышвырни его отсюда! Зачем же резать бедолагу на куски!
Пытаясь высвободить руку, Таннер сильно ударил Блинки коленом промеж ног, тот взвыл и упал на пол. Грег оттащил Таннера в сторону, не дав ему ударить упавшего по ребрам.
— Хватит, черт побери! Кто тебе позволил вести себя так?!
— Ладно. Только убери его с моих глаз!
Грег поднял Блинки с пола. Таннер вытер кинжал о штаны и спрятал. Грег, подставив обмякшему Блинки плечо, помог ему выйти из комнаты. Через несколько минут он вернулся.
— Я соврал о том, что произошло, и мне поверили, потому что у этого парня уже есть судимость. Но зачем ты это сделал?
— Он меня раздражает.
— Чем?
— Он грязный торговец наркотиками, и “нет” для него — не ответ.
— Разве это причина, чтобы так его отделывать?
— Почему же не развлечься?
— Ты жалкий ублюдок.
— Ешь. Гренки остывают.
— Что бы ты сделал, если бы я не остановил тебя? Убил бы его?
— Нет. Может, выбил бы ему пару зубов этими плоскогубцами на столе.
Грег сел и уставился на свой обед.
— Ты спятил, — произнес он наконец.
— Разве все мы не спятили?
— Возможно. Но это было так…
— Грег, ты, наверное, и в самом деле не понимаешь. Я Ангел. Я последний Ангел, оставшийся в живых. Я был Ангелом еще до того, как мы сменили хлопок на кожу из-за проклятых штормов. Ты знаешь, что это означает? Я — последний, и мне надо поддерживать репутацию. Я не даю отпора, потому что никто не наседает. А этот вшивый торговец решил, что может размазать меня по стенке, потому что у него в городе есть сила, если я забастую и начну поставлять товар кому-нибудь другому. Поэтому он пришел и обращался со мной, как хозяин. Пришлось поставить его на место, понимаешь? Я дал ему возможность заткнуться, но он не воспользовался ею. Тогда это уже стало делом чести.
— Но сейчас ты ведь один из всей банды.
— А разве последний католик не будет считать себя папой римским?
— Пожалуй.
— Ну.
— Не думаю, что ты долго протянешь, Черт!
— Согласен. Но я не уверен, что ты протянешь дольше.
Таннер снял крышку со стаканчика с кофе, отпил, посмаковал и звучно рыгнул.
— Я рад, что наконец прищучил этого ублюдка. Он мне никогда не нравился.
— Почему они выбрали тебя?
— Потому что я хороший шофер. Ты видишь, куда мы добрались?
Грег не ответил. Таннер встал и подошел к окну, раздвинул планки жалюзи.
— Так, толпа немного поредела. Многие перешли на другую сторону улицы и забрались на крышу. — Взглянув на часы, он добавил: — Думаю, нам пора отправляться. Хотелось бы выехать из города засветло.
Грег не ответил, поэтому Таннер открыл шкаф, осмотрел его содержимое, закрыл. Выпив еще глоток кофе, закурил сигарету.
— Интересно, как там дела с ремонтом?
Грег закончил обед и бросил пустые упаковки в корзину для мусора. Собрав остатки после Таннера, он и их бросил в корзину.
— Ну и лентяй же ты!
Таннер зевнул и вновь выглянул в окно.
— Пойду поищу начальника, — сказал Грег, выходя из комнаты.
Таннер постоял немного, покурил и тоже решил посмотреть, как продвигаются дела.
— Ну как?
— Пока все нормально. Видели того порезанного? Весь в крови.
— Масло менять будете?
— Конечно.
— Сколько времени вам еще нужно?
— Может быть, час.
— Здесь есть черный ход?
— Идите мимо этой красной машины слева. Дверь там.
— Не знаете, снаружи народ стоит?
— Вряд ли. Там одни сорняки и куча мусора.
Таннер пошел в дальний угол мастерской, приоткрыл дверь и, оглядевшись вокруг, вышел наружу. В теплом воздухе пахло копотью и бензином. И все же он с удовольствием ловил ноздрями запах влажной травы.
Вечер еще не наступил, но уже начинало темнеть. Оглянувшись вокруг, Таннер увидел узкую скамейку и направился к ней. Сел, прислонившись спиной к теплой бетонной стене, и закурил. Пламя затухающей спички высветило сваленные в кучу автомобильные крылья, полуоси, детали двигателей, местами покрытые ржавчиной… Над бесформенным нагромождением хлама была натянута какая-то лента — словно замороженный в темноте раскат грома. В кроне громадного дерева, ветви которого почти касались земли за кучей хлама, слышалось пение птицы.
Прихлопнув москита, Таннер почувствовал, как по его лицу пробежал легкий прохладный ветерок — похоже, собирался дождь. Сделав пару глубоких затяжек, он бросил камень в выскочившую из кучи крысу, но не попал и фыркнул. А фыркнув, вдруг представил себе, как переплетаются прошлые преступления и страх от осознания грядущих неприятностей. Перед мысленным взором встало огромное пламя, словно цветок смерти, охватывающее его автомобиль с двумя темнеющими скелетами внутри; вот взорвались боеприпасы, и все добропорядочные граждане, ненавидевшие его, смеясь и что-то невнятно бормоча, образовали огромное живое кольцо вокруг этого погребального костра и пляшут, сжимая в руках полицейские дубинки…
— Черт бы вас всех побрал, — тихо проговорил Таннер.
Вспомнилось то время, когда он был Номером Один. Полиция провела рейд, убив или схватив всех его людей, а он спокойно сидел в тюряге. С тех пор он чувствовал себя… безлюдной страной. Теперь другая судьба, другой жребий выпал на его долю — служить тем, кто охотился за ним тогда. Ему не хватало его красавца, его одноглазого маяка в жизни — “харли-дэвидсона” с четырехступенчатой коробкой передач, с двумя большими карбюраторами. Не хватало дрожащей, вибрирующей, взрывной мощи между бедрами, ручек управления в руках, запаха жженой резины и выхлопных газов. Ушло. Ушло навсегда. Мотоцикл конфискован и продан в уплату штрафов и судебных издержек. Такова участь всего железа. Вот и сейчас перед ним куча хлама. Кто знает? Мотоцикл был ему почти женой, и эта куча железа могла бы быть его могильным холмом, а его, Таннера, могила — чуть дальше к востоку…
Он выругался и подумал о брате. Последний раз он видел Денни больше года назад. Их разделяла стеклянная стена, а в комнате находился охранник, который разрешил передать сигареты. О чем им было говорить? А сейчас Денни, наверное, лежит где-нибудь в больнице забинтованный, спасенный от огня и кучи дерьма. Нет, брат — единственный, кого следовало спасти.
Таннер прикурил новую сигарету и швырнул окурок в железный хлам. С писком метнулась прочь крыса.
Он вспомнил обряд своего посвящения. Ему тогда было шестнадцать. Ведро передавали из рук в руки, а он гордо стоял в своем светлом костюме и блестящих наручниках и, хотя был немного пьян, не шатался. Все по очереди мочились в ведро, потом содержимое вылили ему на голову. Это было его крещение, он стал Ангелом. Целый год он носил смердящую одежду, а еще через два года, когда ему стукнуло девятнадцать, он стал Номером Один. Он водил их на дело. Все знали его имя и уступали дорогу. Он был Чертом, и его люди были хозяевами на Побережье. Они совершали вылазки, куда могли, и делали все, что хотели, пока он не угодил в серьезный переплет и не попался.
Город тоже постоянно переживал обряд посвящения, получая на голову тонны грязи с небес, только их банда была больше, чем его. И однажды они сразились.
Он сидел в камере, шесть на восемь, с любителем маленьких девочек. После попытки убить сокамерника Таннера пересадили в одиночку. Он предпочел бы и дальше одиночку бессмысленной болтовне человека с диким выражением глаз, к которому его перевели. Крейг, так звали безумца, без умолку говорил с пеной у рта, и однажды, не выдержав, Таннер ударил его в челюсть, отчего пена стала вмиг красной. В последнюю минуту охране удалось разжать пальцы Таннера, стиснувшие горло Крейга, при этом один палец ему сломали. Они подумали, что он в одиночке свихнулся. Ему сказали об этом позже, через несколько месяцев, когда поместили в общую камеру. Они думали, что ему нужна компания, поскольку он — человек из банды. Они не понимали. Они думали, что они — ангелы, а единственный Ангел — ничтожество.
Ошибочка вышла! Он не сошел с ума или, по крайней мере, так полагал. Он не играл в игры, не считал дни. Он просто сидел. Он тогда уже понял, что не могут ему причинить вред. И ждал. Чего — сам не знал. Может, этого? Этого. Именно этого он ждал, сидя там, мечтая о Большой Машине.
Таннер прихлопнул еще одного москита. В воздухе по-прежнему пахло дождем. Птица замолчала, затих кузнечик, когда молния прорезала небо, осветив все белым ярким светом. Небосвод стал похож на светящееся фосфорное море. Все вокруг Таннера внезапно озарилось неестественным сиянием, а ствол огромного дерева будто сжался. Каждый кусок металлолома в куче ожил, и он мог, прислушавшись, уловить разговор мусора о прошедших днях, о пользе и бесполезности сохранившихся в мире дорог. Куча мусора рассказывала ему о сельской местности, и он слушал, пока не скрипнула дверь и не послышался голос Грега:
— Все почти готово, Черт!
— Прекрасно.
— Что ты здесь делаешь?
— Копаюсь в памяти.
Дверь захлопнулась. Таннер посидел еще несколько минут, пока не начал накрапывать мелкий дождь, погасив сияние окружающего мира, заставив замолчать мусор, промочив птицу на дереве и крыс в их норах, застучав по лицу, зашлепав по ботинкам, поднимая, как пепел, запах с земли.
Встав, Таннер отряхнул капли с бороды и вошел в гараж.
— Все готово, — Монк жестом указал на автомобиль. — Может, подождете, пока кончится дождь?
— Нет. Скоро, наверное, начнет темнеть.
— Наверное.
Они подошли к окну и несколько секунд смотрели на дождь. Люди на улице не расходились.
— Тупые ублюдки, — сказал Таннер. — Не догадаются спрятаться.
— Они хотят нас проводить.
— Ладно, устроим им представление. Монк, дайте еще запасные покрышки, и можно открыть двери.
— Спасибо за обед, — сказал Грег.
— Это минимум, что я мог сделать.
— Что стало с тем парнем? — спросил Грег.
— С каким?
— Блинки. С которым произошел несчастный случай.
— А, он в больнице. Полицейские отвезли его, чтобы наложить швы, но там у него случился сердечный приступ. Ему сейчас дают кислород… Мелкий проходимец, за ним тянется хвост дел. Не могу сказать, что это большая потеря для города.
— Очень плохо.
Монк пожал плечами.
— Сам напросился. Так вы поедете по шоссе № 40?
— Да, — ответил Таннер. — Кто может сожрать это чудовище джилу?
— Что?
— У нас есть огромные змеи, которых пожирают джилы. Они пожирают и бизонов, и койотов, и бог знает кого еще. Есть большие летучие мыши, которые объели все фруктовые деревья по пути в Мексику, есть пятнистые пауки, которые пожирают все, что попадает им в сети. Но кто поедает джилу? Парень по имени Алекс рассказывал мне дома, что, поскольку всегда на любую тварь есть Управа, должно быть что-то, что способно уничтожить джилу. Я ничего не смог ему ответить. А вы не знаете?
— Бабочки, — ответил Монк. — Я слышал, бабочки.
— Бабочки?
— Да. С ними лучше не связываться. Они крупнее коршунов; устраиваются на шее у джилы и жалят ее до полусмерти. Затем откладывают яйца. Гусеницы после того, как выведутся, питаются парализованной ящерицей.
— Понятно.
— А кто же тогда пожирает бабочек? — спросил Грег.
— Кто его знает? Может, летучие мыши. Этот новый мир отличается от того, что был лет сто назад, и продолжает быстро изменяться. Вряд ли мы поспеваем.
— М-м-м.
— Я подозреваю, что большинство тварей скоро будет довольствоваться людьми.
— Спасибо за все, — поблагодарил Грег. — Рад был с вами познакомиться, Монк.
— Еще увидимся. — Механик протянул на прощание руку.
— Сомневаюсь, — сказал Таннер. — Я не уверен, что мы когда-нибудь опять увидимся. Однако за обед спасибо. Может, вы еще о нас услышите.
— Счастливого пути.
Таннер открыл дверцу машины и сел на место водителя. Грег сел с другой стороны.
— Ты даже не пожал ему руку, — сказал он.
— Не одобряю рукопожатия, — ответил Таннер. — Большинство людей рискуют, когда пожимают руки. Если ты протягиваешь пустую руку, это означает, что у тебя нет в ней ножа, и все. А если ты левша? Выходит, риск. Я левша, я могу здороваться за руку, а могу и обойтись. Если у меня есть друг, то ему не надо жать мне руку, чтобы доказать это. Знаешь ведь, как бывает: встречаешь кого-то, и неожиданно вы оба понимаете, что чем-то похожи. Все нормально. И вы — приятели. И нет необходимости в старинном протоколе. Вот и все.
Таннер завел двигатель, послушал немного, как работает машина на холостом ходу, затем включил экраны. Большая дверь гаража распахнулась, и он просигналил один раз.
— Поехали.
При выезде из гаража их встретили восторженные возгласы, которые они еще долго слышали, набирая скорость и уносясь на восток.
— Не взяли пива, — с досадой бросил Таннер. — Проклятье!
Машина ехала вдоль остатков того, что некогда называлось шоссе № 40. Таннер уступил место за рулем Грегу, а сам растянулся в пассажирском кресле. Небо над ними продолжало чернеть, как за день до того в Л-А.
— Может быть, мы ее перегоним, — сказал Грег.
— Надеюсь.
На севере запульсировало голубое сияние, разлился ослепительный свет. Небосвод набух и почернел.
— Жми! — закричал Таннер. — Там впереди горы! Успеть бы проскочить и найти навес или пещеру!
Но ад обрушился на них раньше. Сперва пошел град, затем артиллерийский обстрел. С неба стали валиться камни, и правый экран потух. Двигатель захлебывался и кашлял под неистовым водно-песчаным потоком.
И все-таки они достигли гор и нашли место в узкой расщелине. Вокруг ревели и надрывались ветры. Они курили и слушали.
— Нам не пройти, — промолвил Грег. — Ты был прав. Я думал, что у нас есть шанс. Но нет. Все против нас, даже погода.
— У нас есть  шанс, — сказал Таннер. — Не слишком большой, но есть. До сих пор нам везло, не забывай.
Грег сплюнул.
— Откуда такой оптимизм? Причем от тебя?
— Я просто срывал злость. Я и сейчас зол; но, кроме того, у меня появилось предчувствие. Предчувствие удачи.
Грег рассмеялся.
— К черту удачу. Ты посмотри, что творится!
— Вижу, — спокойно сказал Таннер. — Наша машина рассчитана на это и должна выдержать. Кроме того, до нас доходит процентов десять всей силы.
— Буря может продолжаться несколько дней.
— Переждем.
— Если ждать долго, то даже эти десять процентов сотрут нас в порошок. Если ждать долго, вообще не надо будет ехать. А попробуй высунуть нос — и нам конец.
— На починку радара уйдет минут пятнадцать — двадцать. Запасные “глаза” есть. Если через шесть часов буря не утихнет, все равно двинемся вперед.
— Кто сказал?
— Я сказал.
— Ты? Но почему? Это же ты так рвался спасти свою шкуру! Теперь она тебе не дорога? Не говоря уже о моей…
Таннер сосредоточенно курил.
— Я много думал, — произнес он и надолго замолчал.
— О чем? — спросил Грег.
— О тех людях в Бостоне… Да, они не сделали мне ничего хорошего. Но черт побери, я люблю действовать, ну и не прочь узнать, каково быть героем, — так, ради любопытства. И Бостон увидеть интересно… Пойми меня правильно: мне вообще-то плевать, да только неохота, чтобы все на Земле было выжженным, и исковерканным, и мертвым, как здесь, в Долине. Когда мы потеряли в торнадо машину, я начал думать. Вот и все.
Грег покачал головой.
— Я и не подозревал, что ты философ…
— Я тоже. Просто устал. Расскажи-ка мне о своей семье…
Через четыре часа, когда буря утихла и вместо камней стали летать песчинки, а яростный ливень перешел в моросящий дождь, Таннер починил радар, и они двинулись в путь. Вечером миновали руины Денвера. Таннер сел за руль и повел машину к месту, некогда известному под названием Канзас. Он вел всю ночь и утром впервые за много дней увидел чистое небо. Правая нога давила на газ, в голове неторопливо текли мысли, рядом тихо посапывал Грег.
Руки сжимали руль, в кармане лежала амнистия, но Таннером овладело странное чувство. Сзади клубилась пыль. Небо стало розовым, темные полосы снова сжались. Таннеру вспомнились рассказы о тех днях, когда пришли ракеты, когда было уничтожено все, кроме районов на северо-востоке и юго-западе, и о тех днях, когда налетели ветры, растаяли тучи и небо потеряло голубизну; днях, когда Панамский канал исчез с лица земли и замолчали радиостанции; когда перестали летать самолеты. Больше всего Таннеру было жаль самолетов. Он всегда мечтал летать: взмывать в воздух и парить высоко-высоко, как птица… Где-то впереди его помощи ждал город — единственный уцелевший город, кроме Лос-Анджелеса, последняя цитадель американской земли. Он, Таннер, может спасти его, если поспеет вовремя…
Вокруг были скалы и песок. К склону горы прижимался старый покосившийся гараж — разбитый, с провалившейся крышей, он напоминал полуразложившийся труп. Таннера стала бить дрожь, и нога непроизвольно усилила нажим на акселератор, хотя педаль и так уже была вжата в пол. Справа впереди поднималась стена черного дыма. Подъехав ближе, он увидел обезглавленную гору. На месте вершины свили гнездо клубящиеся языки пламени. Таннер взял влево, на много-много миль отклоняясь от намеченного пути. Иногда под колесами дрожала земля. Вокруг падал пепел, но дымящийся конус отодвинулся на задний план правостороннего экрана.
Таннер думал о прошлом и о том немногом, что знал о нем. Если пробьется, обязательно узнает больше. Его никогда не просили сделать что-то важное, и он надеялся, что впредь не попросят. Однако им завладело чувство, что он может это сделать. Хочет сделать. Впереди, сзади, по сторонам простиралась Долина Проклятий — кипящая, бурлящая, содрогающаяся. Если он ее не победит, половина человечества погибнет. И удвоятся шансы, что весь мир скоро станет частью Долины… На побелевших суставах ярко проступила татуировка.
Грег спал. Таннер прищурил глаза и жевал бороду и не прикоснулся к тормозу, даже когда увидел оползень. Он проскочил его и шумно выдохнул. Все чувства были обострены до предела, мозг словно превратился в экран, на котором регистрировались мельчайшие детали. Таннер чувствовал колыхание воздуха в машине и упрямое давление педали на ногу. В горле пересохло, но это не имело значения. Он мчался по искалеченным равнинам Канзаса, слившись с машиной в одно целое, и испытывал состояние, похожее на отрешенность и счастье. Проклятый Дентон был прав. Надо доехать.
Таннер остановился на краю глубокой расщелины и повернул к северу. Через тридцать миль расщелина кончилась, и он снова взял курс на юго-восток. Грег что-то бормотал во сне. Солнце стояло в зените, и Таннеру чудилось, будто он, бестелесный, парит над бурой землей… Он сжал зубы. Его мысли вернулись к Денни. Наверное, тот сейчас в больнице. Что ж, все лучше, чем сгинуть в Долине. Хоть бы только деньги были на месте…
Таннер почувствовал боль — болели шея, плечи. Боль распространилась на руки, и он заметил, что сжимает руль изо всех сил. Таннер глубоко вздохнул и закурил. Солнце скатывалось ему за спину. Он отпил воды и притушил экран заднего обзора. Потом услышал звук, напоминающий отдаленный раскат грома, и сразу же насторожился.
Таннер немного притормозил, а вскоре совсем остановил машину. И тут он увидел их. Он сидел и наблюдал, как они шли в полумиле перед ним. Громадное стадо бизонов пересекало его путь. Больше часа огромные, тяжелые животные, склонив головы, бежали перед машиной, взметая копытами землю, и наконец ушли к югу. Шум постепенно затих, только гигантское облако пыли все еще висело в воздухе. Включив фары, Таннер направил в него автомобиль.
Он выехал на шоссе с неплохо сохранившимся покрытием и резко прибавил скорость. Через некоторое время показался выцветший покосившийся указатель: “ТОПИКА — 110 миль”.
Грег зевнул, потянулся, потер кулаками глаза.
— Который час?
Таннер кивнул на часы.
— Утра или вечера?
— Вечера.
— Ну и ну! Выходит, я проспал битых пятнадцать часов!
— Верно.
— Ты, должно быть, совсем выдохся. Весь побелел. Сейчас я тебя сменю.
— Не возражаю.
Грег полез в заднюю часть машины. Через пять минут они подъехали к окраинам мертвого города. Почти все здания развалились, подвалы были наполнены водой. Через трещины в асфальте пробивалась трава. Чудом уцелевший телеграфный столб накренился к земле, и свисавшие с него провода походили на черные спагетти. Разбитые витрины, ржавые остовы автомобилей, скелеты, ослепшие светофоры…
Грег, кряхтя, пролез вперед.
— Ну, давай меняться.
— Сперва я хочу отсюда выехать.
Наконец, когда минут через пятнадцать город остался позади, Таннер остановил машину.
— Мы недалеко от Топики. Буди меня в случае чего.
— Кстати, как ты ехал, пока я спал?
— Нормально, — ответил Таннер и закрыл глаза.
Грег вел машину прочь от заката. До Топики он съел три бутерброда с ветчиной и выпил кварту молока.
Таннер проснулся от визга запускаемых ракет. Он машинально протер глаза и тупо уставился вперед. Вокруг клубились облака каких-то гигантских сухих листьев. Летучие мыши, летучие мыши, летучие мыши… Воздух был наполнен летучими мышами. Движение автомобиля заметно тормозилось их черными телами, а слух терзали скрежещущие писклявые звуки.
— Где мы?
— Канзас-Сити. Тут их полно.
Грег выпустил еще одну ракету, которая прорезала огнем дикую завывающую орду.
— Побереги ракеты. Давай огнеметами. — Таннер переключил фронтальный пулемет на ручное управление и навел перекрестие прицела на экран. — Одновременно во все стороны. Пять-шесть секунд — потом продолжу я.
Огонь рванулся вперед, расцветая мрачно-оранжевыми лепестками пламени. Когда лепестки опали, Таннер вгляделся в экран и нажал на гашетку. Обгоревшие тела устилали землю, и к курящимся грудам добавлялись новые.
— Жми! — закричал Таннер, и машина пошла вперед, давя колесами хрустящие тушки. В холодном сиянии осветительной ракеты казалось, что на них налетают миллионы вампироподобных тварей. Таннер стрелял, и они падали, как перезрелые яблоки. Потом он скомандовал:
— Притормози и дай из верхнего огнемета! — И Грег повиновался.
— Теперь боковые! Передний и задний!
Повсюду вокруг них горели тела, и машина прокладывала путь через стену обугленной плоти. Таннер пустил вторую осветительную ракету. Летучие мыши еще были здесь, но уже не спускались так низко. Таннер нацелил пулеметы и ждал, но они больше не нападали стаями; лишь отдельные особи подлетали ближе, и он сбивал их одиночными выстрелами.
Через десять минут Таннер произнес:
— Слева от нас Миссури. Если идти вдоль берега, то попадем в Сент-Луис.
— Знаю. Думаешь, там тоже будет полно летучих мышей?
— Вероятно. Но если не станем гнать и придем утром, они нам не помешают. Там решим, как перебраться через Миссисипи.
На экране заднего обзора на фоне бледных звезд темнел город Канзас-Сити, а над его силуэтом, облитые светом кровавой луны, метались летучие мыши.
Через некоторое время Таннер снова заснул. Ему снилось, что он медленно едет на мотоцикле посреди широкой улицы, а на тротуарах стоят люди и приветствуют его восторженными возгласами. Они бросают конфетти, но на него падает мусор, мокрый и вонючий. Тогда он дает газ, однако мотоцикл замедляет ход, и теперь они уже кричат на него, осыпают ругательствами. “Харли” начинает захлебываться, но его ноги застыли и не двигаются. Через секунду он упадет. Мотоцикл останавливается и начинает опрокидываться вправо. Таннер падает, на него бросается толпа…
Таннер резко очнулся и увидел утро: яркую монету в центре темно-синей скатерти.
— Вот она, — прошептал Грег. — Миссисипи.
Таннер неожиданно почувствовал голод.
Они освежились и стали искать мост.
— Что-то не видно твоих голых дикарей с копьями, — заметил Грег. — Конечно, мы могли миновать их в темноте — если они еще здесь.
— И слава богу, — сказал Таннер. — Сэкономили патроны.
Показался мост — провисший, темный, лишь на металлических канатах играли солнечные блики. Машина медленно двигалась по улицам, иногда приходилось объезжать целые кварталы. За два часа они прошли милю, а к подножию моста попали в полдень.
— Похоже, Брейди проезжал здесь, — произнес Грег, глядя на узкий расчищенный проход. — Как, по-твоему, он это сделал?
— Наверное, каким-то образом спихивал мешающие машины вниз.
— А прежде они здесь были?
— Собственно, я тогда к мосту не подъезжал. Я остановился на том холме. — Таннер кивнул на задний экран. — Что ж, может, и мы пройдем.
Они двинулись вперед на мост и медленно поехали над величественной рекой. Временами мост под ними трещал, стонал, и они чувствовали, как он дышит.
Начало подниматься солнце, а они все шли вперед, задевая бамперами ржавые остовы машин. Через три часа колеса наконец коснулись противоположного берега. Грег тяжело вздохнул и чуть дрожащей рукой зажег сигарету.
— Не хочешь немного повести, Черт?
— Давай.
Они поменялись местами. Грег тут же откинулся на спинку и закрыл глаза.
— Боже, я совершенно измочален, — пробормотал он.
Таннер вел машину через руины Восточного Сент-Луиса, торопясь выехать из города до наступления темноты. Улицы были захламлены и разбиты. Начал повышаться уровень радиации, но в салоне машины, судя по индикатору, все пока было в норме.
Шли часы. Когда солнце скатилось за спину, Таннер вновь увидел на севере разливающееся голубое сияние. Однако небо оставалось чистым — звездное небо, уже без черных полос. Впереди повисла розовая луна. Таннер тихонько включил музыку и глянул на Грега. Тот крепко спал.
Уровень радиации упорно лез вверх. Затем Таннер увидел на экране кратер и остановился. Кратер был около полумили в диаметре. Таннер пустил осветительную ракету и в ее сиянии рассмотрел окрестности. Подъезды были ровнее справа, и он повернул туда.
Радиация! Очень высокий уровень! Таннер резко вдавил педаль газа и подумал, глядя на индикатор: “На что это было похоже в тот день? В тот день, когда здесь вспыхнуло искусственное солнце, на какое-то время затмило настоящее, а потом медленно потонуло в черном шквале…” Таннер попытался представить себе это, картина живо возникла перед его глазами, и он тут же захотел прогнать ее, но не смог.
Какой была жизнь раньше, в те дни, когда стоило лишь вскочить на мотоцикл — и кати куда душе угодно? И на голову с небес не лились помои?.. Таннера охватило щемящее чувство, будто его обманули. Он испытывал его не в первый раз, но сейчас ругался злее и дольше, чем обычно.
Объехав наконец кратер, Таннер закурил и впервые за долгие месяцы улыбнулся, когда показания индикатора радиации пошли вниз. Через несколько миль показалась трава, а вскоре появились и деревья.
Деревья были низкорослые и кривые, но чем дальше он бежал от кровавой вакханалии, тем выше и стройнее они становились. Таких деревьев он никогда раньше не видел: пятьдесят, шестьдесят футов высотой, изящные, серебрящиеся под лунным светом, здесь, на равнинах Иллинойса.
Машина мчалась по твердой широкой дороге, и Таннером завладело желание ехать по ней вечно — до Флориды, штата мхов и торфяных болот, апельсинов и чудесных пляжей; до холодного скалистого мыса, мыса, где все серое и бурое, где волны разбиваются о маяки и соленый ветер обжигает лицо, где на надгробных плитах древних кладбищ вырублены стершиеся, но еще различимые надписи; потом вниз по великой Миссисипи, туда, где она дробится на рукава и выходит в Мексиканский залив, на крошечных островках которого пираты зарывали награбленные сокровища; в горы — Покомок, Кэт-Скилл, на плато Озарк; проехать через леса Шенандоа; оставить машину и поплавать в Чесапикском заливе; посмотреть на Великие озера и на то место, где падает вода, — на Ниагару… Ехать и ехать по этой дороге, увидеть все, впитать в себя весь мир… Да, может быть, осталась не только Проклятая Долина! Он желал этого страстно, сжигаемый изнутри жадным огнем.
Неожиданно почувствовав себя всемогущим, он коротко и резко хохотнул.
Музыка играла тихо, пожалуй, даже слишком грустно, нежно, и он растворился в ней полностью.
Мерные удары колокола не заглушали полностью звуки разбивающегося стекла. Тишина после каждого удара становилась глубже и напряженнее под воздействием памяти и ожидания, но в трепещущей уже нервной системе города чувствовалась боль этого момента.
Моросил мелкий дождь, и небеса исходили молниями. Ливень вперемешку с мертвой рыбой, продлившийся около пятнадцати секунд, залил несколько улиц, на телефонных проводах висели морские водоросли, песок хлестал по окнам. Шевеля усами и хвостами, блестя глазами в предвкушении пищи, из погребов, сараев, ангаров и аллей, из мусорных куч и траншей повалили крысы, чтобы полакомиться белобрюхой манной небесной. После себя они оставляли похожие на стрелы цвета слоновой кости рыбные скелеты. Многие крысы, напоминавшие чернильные пятна на лужайках, тротуарах, крылечках, не торопясь, пили из луж.
Сержант Донахью, сидевший за рулем, повернулся к лейтенанту Спано.
— Сирену врубить?
— Нет.
Лейтенант Спано расстегнул черную кобуру, висевшую на поясе справа.
— Выключи фары.
Сержант исполнил приказание. Мир перед полицейской машиной погрузился во тьму, в которой метались темные тени. Свернув за угол, они сбавили скорость и медленно направились вдоль витрин магазинов, выстроившихся по обеим сторонам улицы.
— Подготовь прожектор.
— Готово.
С севера раздался раскат грома, и молния превратила небо в желтый свиток, испещренный иероглифами. На секунду осветился весь квартал: автомобили, провода, магазины, деревья, дома и крысы.
— Вот он — справа. Включай!
Донахью включил прожектор и повел луч вдоль домов. Яркое пятно пригвоздило человека с мешком, собиравшегося шмыгнуть в разбитое окно.
— Не двигаться! Вы арестованы! — сказал Донахью через громкоговоритель.
Человек обернулся и уставился на свет. Затем, бросив мешок, пустился бежать вдоль улицы. Лейтенант Спано выстрелил шесть раз из револьвера тридцать восьмого калибра, и человек упал. Он лежал, как грязная выжатая тряпка для мытья посуды, и кровь растекалась по луже на тротуаре. Возле его правой руки валялась мертвая крыса, а рядом с головой — обглоданный рыбный скелет.
— Ты убил его! — воскликнул Донахью, резко затормозив.
— Он пытался скрыться, — ответил Спано.
— У нас ведь приказ — пытаться взять их живыми.
— Но он хотел скрыться.
— Тогда мы должны только ранить.
— Да, но он не остановился после того, как я попал в него. Он пытался скрыться.
Донахью встретился глазами с напарником и отвел взгляд.
— Он пытался скрыться, — согласился сержант.
Выйдя из машины, полицейские подошли к распростертому телу. Спано перевернул труп.
— Совсем мальчишка, — произнес Донахью. Он подобрал мешок и открыл его. — Спортивное снаряжение: бейсбольные мячи, пара бит, рукавицы. Тут еще два футбольных мяча, гантели… Совсем мальчишка.
Спано смотрел в сторону. Через минуту он сказал:
— Грабитель.
— Да, и пытался убежать.
— Ступай, постарайся дозвониться в участок.
— Яне…
— Донахью, заткнись. Ты видел, как все произошло.
— Да.
Спано закурил, поскольку ночь стала красной и нереальной, и малиновые звуки колокола до краев наполнили мир своей дрожью.
Девять мокрых крыс, волочащих лапы и щелкающих зубами, умело использовали замешательство и движение.
К утру Таннер въехал в Индиану. По дороге встречались внешне целые фермы, в которых, вероятно, жили люди. Ему очень хотелось проверить это, но он не смел остановиться. Затем растительность стала хиреть. Исчезла трава; редкие искривленные деревья склонялись над голой землей. Снова возросла радиоактивность. Сохранившийся указатель возвестил о приближении Индианаполиса.
Таннеру пришлось сделать большой крюк и даже вернуться до городка под названием Мартинсвиль, чтобы перебраться на другую сторону Белой реки. Затем, когда он снова взял курс на восток, неожиданно затрещало и ожило радио. Слабо донесся голос: “Неопознанный автомобиль, немедленно остановитесь!” Таннер включил экран на полное увеличение и далеко впереди, на холме, увидел мужчину с биноклем и рацией.
Он ехал по более или менее сносному участку дороги со скоростью около сорока миль в час и постепенно увеличил скорость до пятидесяти. От толчков на выбоинах проснулся Грег.
Из приемника все настойчивее и громче раздавались команды. Таннер впился взглядом в передний экран. Входя в крутой вираж, он прикоснулся к тормозу, не отвечая на вопрос Грега: “В чем дело?”
Дорогу перегораживал танк, и дуло его большого орудия смотрело прямо в лоб.
Таннер среагировал молниеносно.
Пока глаза искали и нашли боковой съезд, правая рука пустила три бронебойные ракеты, которые с визгом устремились вперед, а левая — резко крутанула руль против часовой стрелки, нога же изо всей силы вжала педаль газа.
Он уже съехал на обочину, когда танк харкнул вспышкой, а потом расцвел огненным цветком и исчез в дыму.
Когда они, миновав танк, выскочили на дорогу, начался ружейный огонь. Грег швырнул налево и направо по гранате, а затем ударил из крупнокалиберных пулеметов. Машина на бешеной скорости неслась вперед; через полмили Таннер взял микрофон и проговорил: “Прошу прощения, ребята, у меня не работают тормоза”. Ответа не последовало.
Как только они выехали на ровную местность с хорошим обзором во всех направлениях, Таннер остановил машину, и на место водителя сел Грег.
— Как ты думаешь, где они раздобыли танк?
— Кто их знает…
— А зачем хотели остановить нас?
— Они понятия не имели, что мы везем. А может, просто нужен был автомобиль…
— Влепить снаряд — далеко не лучший способ отнять машину.
— Если она не достанется им, то с какой стати оставлять ее нам?
— Ты прямо читаешь их мысли, да?
— Верно.
— Закурим.
Таннер с благодарностью взял сигарету.
— Нам пришлось туго.
— Не могу не согласиться.
— А ехать еще далеко…
— Тоже не спорю. Так что давай, покатили.
— Раньше ты говорил, что мы все равно сдохнем.
— Теперь я передумал. Мы доедем.
— После всего того, что было?
— После всего того, что было.
— А что нас ждет впереди? С чем еще нам предстоит столкнуться?
— Не знаю.
— Один раз ты попытался улизнуть. Теперь я тебя понимаю.
— Ты трусишь, Грег?
— Какой толк моей семье от покойника?
— Тогда почему ты согласился?
— Я и не предполагал, на что это будет похоже. Никто не посмеет упрекнуть нас в случае неудачи. В конце концов, мы сделали все, что смогли.
— А как же те люди в Бостоне, о которых ты столько говорил?
— Там уж наверняка никого нет в живых.
— А тот парень, Брейди? Он умер, чтобы доставить нам известие.
— Видит Бог, я восхищаюсь его подвигом. Но мы потеряли уже четверых, и надо ли доводить это число до шести, лишь бы показать всем, что мы не трусы?
— Грег, сейчас нам гораздо ближе до Бостона, чем до Лос-Анджелеса. На обратный путь даже не хватит горючего.
— Можно заправиться в Солт-Лейк-Сити. Да и вообще последнюю сотню миль пройти на мотоциклах.
— А ты меня еще поносил. Удивлялся, откуда берутся такие… Ты спрашивал, что они мне сделали. И я ответил-, ничего. Теперь, может быть, я что-нибудь для них сделаю, просто потому, что мне так хочется. Я немало думал.
— Тебе не приходится кормить семью. А мне надо беспокоиться не только о себе.
— Ты очень красиво оправдываешься, когда хочешь смалодушничать. Ты говоришь: “Я не боюсь, но у меня есть мать, сестры и братья и еще одна крошка, от которой я без ума. Только поэтому я иду на попятный…”.
— Именно так! Я не понимаю тебя, Черт, я совершенно тебя не понимаю! Ты же сам подал мне эту идею!
— Ну так отдавай ее назад — и поехали!
Таннер увидел, как рука Грега тянется к револьверу на дверце, швырнул сигарету ему в лицо и еще успел ударить его один раз в живот — слабый удар левой рукой, но ничего больше из этого положения он сделать не мог.
Грег бросился на Таннера и вдавил его в кресло. Пальцы царапали лицо, подбираясь к глазам. Таннер судорожным движением ухватил голову Грега и изо всех сил оттолкнул его. Грег ударился о приборную доску и обмяк.
Таннер для верности еще дважды ударил его головой о доску и перебрался за руль. Успокаивая дыхание, изучил экраны — ничего угрожающего.
Он достал моток веревки и связал руки Грега за спиной, потом обмотал веревкой лодыжки, наконец, прикрутил его к спинке сиденья. Через два часа Грег начал стонать, и Таннер включил музыку погромче.
Пейзаж вновь изменился: появились зеленые поля, яблони с еще незрелыми плодами, белые домики и бурые сараи, покачивающаяся на ветру кукуруза с уже заметными коричневыми кисточками, маленькая колокольня с голубой кровлей…
Полосы наверху расширились, но само небо не потемнело, как обычно перед бурей. У Дейтоновской Пропасти Таннер повернул на север и двинулся вдоль бездонного обрыва, притормаживая лишь для того, чтобы объехать расщелины и провалы. Снова повысилась радиация. Густой желтый пар струился из-под земли, обволакивая машину липучим сернистым облаком.
В тот момент, когда порыв ветра внезапно рассеял ядовитый туман, Таннер непроизвольно нажал на тормоз. Машина дернулась и замерла, а Грег опять застонал. Несколько секунд Таннер не мог оторвать глаз от того, что ему открылось, а потом медленно двинулся вперед. “Люди, — подумал он, — опять люди…” Над Пропастью качался пожелтевший распятый скелет, ухмыляющийся оскаленным ртом.
Когда Таннер выехал из тумана, небо было темным. Он даже не сразу понял, что пелена рассеялась. На объезд Дейтона ушло четыре часа, и теперь, когда машина вновь шла на восток по поросшей вереском прерии, солнце уже садилось, тщетно пытаясь вырваться из-за черной реки.
Таннер догадывался, чего следует ожидать. Он включил фары и стал осматриваться в поисках убежища. На холме неподалеку стояла покосившаяся конюшня без дверей. Таннер осторожно загнал туда машину и увидел покрытые плесенью стены и скелет лошади.
Он вырубил двигатель, потушил фары и стал ждать.
Скоро снаружи раздался завывающий звук, заглушивший периодические стоны и бормотание Грега. Потом донесся другой звук — не тяжелый и резкий, как обычно в Лос-Анджелесе, а мягкий, настойчивый, почти мурлыкающий.
Им ничто не угрожало, уровень радиации был невысоким, и Таннер вылез из машины, не надевая защитного костюма. Он немного размялся, подошел к проему и выглянул наружу.
Солнцу все-таки удалось вынырнуть из-за черной завесы, и его косые лучи освещали падающие сверху серые капли.
Это был дождь. Таннер никогда в жизни не видел простого, чистого дождя… Он стоял и смотрел.
Дождь падал непривычно тихо, чуть шелестя. Потекли ручейки, появились лужи. В лицо ударил резкий порыв влажного ветра, и Таннер непроизвольно слизнул холодные капельки. Он подобрал щепку и бросил ее в лужу у ног; щепка упала с легким всплеском и поплыла. Из-под крыши раздавалось птичье щебетанье, в воздухе разливался сладковатый запах гниющей соломы. В тени справа виднелась ржавая молотилка. Сверху, покачиваясь, проплыло перышко, и Таннер подставил ладонь, — легкое, темное, пушистое… Никогда раньше не обращал он внимания на такую чепуху. Таннер отпустил перышко, и его тут же подхватил ветер.
В такую погоду можно было бы ехать, но сил не осталось. Таннер нашел бочонок, сел и снова закурил. Пока все шло нормально. Его беспокоил последний отрезок пути, так как он теперь не мог доверять Грегу. Надо заехать так далеко, чтобы исключить возможность отступления. Тогда они станут необходимы друг другу, и Грега можно будет освободить. Если он не окончательно лишился ума… Кто знает, какие еще сюрпризы приготовила им Долина? Хорошо, если бури отныне будут не такими яростными.
Он услышал хихиканье и вскочил, зажав в руке пистолет. Оглянувшись, никого не заметил. Похоже, звук донесся не из машины; по крайней мере, это не был голос Грега. Звуки послышались снаружи. Таннер внимательно осмотрел все темные углы. Никого. Звук повторился. На этот раз Таннер взглянул вверх, на сеновал, и направил пистолет на темное прямоугольное отверстие в дальней стене под крышей.
— Спускайтесь, — приказал он.
Ответа не последовало. Таннер выстрелил два раза через отверстие, и только после этого послышался голос:
— Погодите! Я спускаюсь!
По лестнице торопливо спустился темноволосый мужчина в лохмотьях, ростом ниже Таннера. Прижавшись спиной к стене, он мелко дрожал. Затравленно озираясь, незнакомец поднял к груди руки с растопыренными пальцами, похожие на когтистые лапы.
— Ты кто?
Человек несколько раз перевел взгляд с пистолета на Таннера.
— Я спросил, кто ты такой?
— Канис. Джефри Канис. — Голос его окреп и зазвучал громче. — Я не ученый, — добавил он.
— Это никого не волнует. Что ты делал наверху?
— Я спрятался там, когда начался дождь.
— И что там, черт побери, смешного?
— Что вы имеете в виду?
— Почему ты смеялся?
— А потому, что вы не соблюдаете правила мимикрии, выведенные Бейтсом, а следовало бы.
— О чем ты?
— Я не ученый.
— Ты уже говорил это.
Человек коротко хохотнул и заученно ответил:
— По Бейтсу, все происходит в одном и том же районе и в одно и то же время года. Бейтс считает, что мимикрирующая особь сама должна быть не защищена, происходить из более редкого вида и отличаться от защищенных особей своего вида внешними, отчетливо воспринимаемыми характеристиками. Бейтс отмечает, что такая особь имеет способность создавать зрительные иллюзии. Ее способность к мимикрии — лишь несущественная характеристика, она не должна порождать фундаментальные изменения вида, утверждает Бейтс. Сам он проводил опыты с бабочками.
— Ты что, рехнулся?
— Да, но я соблюдаю правила.
— Подойди к свету, чтобы я тебя мог лучше видеть.
Человек повиновался.
— Да, взгляд безумный… Что это за бейтсовские штучки?
— Мимикрия, описанная Бейтсом, — это то, чем пользуются некоторые виды для самозащиты. Они становятся похожими на что-нибудь неживое, чтобы их не тревожили. Так вот, будь вы более сообразительным, вы никогда бы не отрастили бороду, вы бы умывались и причесывались, вы бы носили черный костюм, белую рубашку, галстук и дипломат. Вы бы сделали все, чтобы выглядеть, как все вокруг. Тогда вас не беспокоили бы, и вы могли бы делать что угодно, без надоедания. Вы были бы похожи на защищенный вид и не подвергались бы опасности.
— Откуда ты знаешь, что я подвергаюсь опасности?
— Ваш взгляд, запах, некоторая нервозность…
— А если бы я выглядел, как самый средний парень, этого не случилось бы?
— Скорее всего, нет.
— Ну а ты под кого косишь? Человек улыбнулся с облегчением.
— Вам не нравятся ученые?
— Не больше, чем остальные.
— А если бы я был ученым?
— Тогда что?
— Ладно. Я ученый.
— И что из этого?
— Нас собрали всех вместе. Я биолог.
— Не понимаю, к чему ты.
— Все это сделали с нами физики, химики и математики, — он повел рукой вокруг — Не биологи.
— Ты о войне?
— Да. Нет! Я говорю о мире, каким он стал.
— Меня не было, когда это случилось. Я не знаю. И меня это не волнует.
— Не следовало винить всех профессоров любых наук за все, что произошло.
— Я не винил. И не виню. Я даже не знаю, что произошло. И кстати, что произошло?
— Война, вот что. Безумная и разрушительная. Использование бомб и ракет с непредсказуемыми последствиями — вот что! — Канис опять указал рукой наружу. — А что же произошло потом? Да те, кто выжил, пришли в уцелевшие университеты и убили оставшихся в живых профессоров, независимо от того, преподавали они английский язык, социологию или физику. Ученые были в ответе за все, потому что они были профессорами. Именно поэтому мимикрия так много значит для меня. Их застрелили, разорвали на куски, распяли. Но не меня. Нет, не меня. Я был ими, толпой. Поэтому я жив.
Канис вновь засмеялся.
— Значит, ты помогал им, когда они убивали твоих друзей?
— Каких друзей? Они работали в других областях. Я навряд ли знал их.
— Но ты помогал?
— Конечно. Именно поэтому я остался в живых.
— Ну и как она, жизнь?
Человек закрыл лицо руками, впился ногтями в щеки.
— Не могу забыть… — выдавил он наконец.
— Так вот что эта чертова мимикрия дает тебе. Нет уж, спасибо! Я знаю, кто я.
— И кто же?
— Я — это я. Я Ангел. Мне не нужно притворяться кем-то еще. Если я им не нравлюсь, пусть убьют меня, если смогут. Пока не смогли. Меня эта мимикрия ни капли не волнует. Нет, спасибо. Совсем не интересует. Пошли они к черту!
— Особь так не поступает.
— К черту особей! Мне, чтобы сохраниться и выжить, надо пересечь Долину. Без всякой мимикрии.
— Вы не правы.
— Кто сказал?
— Впрочем, я больше ничего не знаю. — Канис продолжал царапать щеки, пока на его бороде не заблестели капельки крови.
— Прекрати! Надоело! Ты где обретаешься?
— Нигде — и всюду. Я странствую. Где бы я ни пытался остановиться, меня вскоре прогоняют. Быть сумасшедшим больше не означает быть праведником.
— Рядом есть поселения?
— Несколько, очень мало…
— Тогда изобрази людей, живущих в одном из них.
— Не могу. Я сумасшедший.
— Сбрей бороду и прими ванну, надень черный костюм, рубашку и галстук, возьми дипломат…
— Я забыл. Так люди больше не выглядят. Все изменилось…
— Ну, тогда покажи, как они выглядят.
— Все носят бороды и старую одежду, и все грязные.
— Значит, ты подражаешь им. И я тоже.
— Нет!
— В чем же разница?
— Мы сумасшедшие.
— Только за меня не говори.
— А кто еще, кроме психа, будет сидеть в этом сарае в эпицентре бури, которая может стать концом света? У нормального человека есть дом, безопасное место…
— Хорошо, ты прав. Я тоже псих. Сигарету?
— Да, пожалуйста.
Таннер бросил ему левой рукой пачку сигарет, затем спички. Пистолет в его правой руке не дрогнул.
Мужчина закурил и тем же образом вернул спички и сигареты. Таннер прикурил сам, не спуская глаз с собеседника.
— Любопытно, какая форма сумасшествия у вас, — проговорил Канис. — Я раньше никогда не видел подобного автомобиля. С радиационной защитой, не так ли?
— Да. Я направляюсь в Бостон.
— Довольно глупая затея. Опасная.
— Знаю. Но там чума, а я везу сыворотку Хавкина.
— Чума?.. Я знал! Я знал, что это случится!
— Откуда?
— Мальтус и Дарвин говорили об этом. Мы все погибнем! Войны и болезни поддерживают соотношение “население — пища”. Но мы больше не в состоянии выжить.
— Чушь! В Лос-Анджелесе чуму остановили. У нас есть сыворотка.
— Тогда произойдет что-нибудь еще.
Таннер пожал плечами.
— Плевать мне, что с ними произойдет.
— Но вы один из них.
— Я — нет. Ты сам заметил.
— Я был не прав. Я псих.
Таннер молча сделал несколько затяжек.
— Что вы собираетесь со мной делать? — спросил Канис.
— Ничего. Буду держать на мушке, пока не кончится буря, — потому что не доверяю. Затем сяду в машину и уеду.
— Почему вы не доверяете мне? Потому что я ученый?
— Потому что ты сумасшедший.
— Туше. Хотя вы могли убить меня.
— Лишние хлопоты.
— Может, я хочу умереть.
— Ну так и займись этим сам.
— Не могу.
— Очень плохо.
— Вы не возьмете меня с собой в Бостон?
— Не исключено — если ты действительно хочешь поехать и если я смогу доверять тебе.
— Дайте подумать.
— Сам спрашивал. Думай сколько влезет.
Таннер слушал, как по крыше стучит дождь.
— Нет, не поеду, — сказал наконец Канис. — Вдруг меня убьют, потому что я ученый?
— Это вряд ли. В Лос-Анджелесе не убьют. Но ты же хотел умереть?
— Иногда хочу, иногда нет. У вас найдется что-нибудь поесть? Я ужасно голоден.
Таннер припомнил, что у него в холодильнике.
— Ладно. Подойди — медленно! — к машине. Я даже оставлю тебе продукты про запас.
Канис под дулом пистолета подошел к машине.
— Повернись спиной — и не забудь, что ты на мушке.
Канис повернулся к нему спиной. Таннер широко распахнул дверцу, нырнул в салон, не спуская глаз и оружия с биолога, достал продукты из холодильника и вылез из машины.
— Вот, ешь, — сказал он, поставив контейнер на пол сарая и пятясь.
Он смотрел, как уплетает продукты Канис, и не мог поверить, что человек может быть таким голодным.
— Ну, как теперь себя чувствуешь?
— Спасибо, гораздо лучше.
— Я уверен, что в Бостоне тебя не убьют. Если хочешь поехать, ладно, возьму. Ну?
— Нет, спасибо. Сейчас мне лучше.
— Почему?
— Потому что я наелся.
— Нет, я интересуюсь, почему ты не хочешь ехать?
— Меня будут ненавидеть.
— Нет, не будут.
— Вы же знаете, я помогал сжигать университеты.
— А ты им ничего не рассказывай.
Он пожал плечами.
— Все равно узнают.
— Как, тупой ты ублюдок? Скажи, каким образом?
— Узнают. Не сомневаюсь.
— Приятель, ты помогал вешать. Я слышал о таких фактах, но до сих пор не верил. Забудь!.. Я возьму тебя с собой, и делай со своими бабочками что хочешь до тех пор, пока не замерзнет ад. Всем будет наплевать на это.
— Нет, спасибо.
Таннер передернул плечами.
— Ну, дело твое.
Голубая молния ярко осветила небо. Шум дождя усиливался, и вскоре стало казаться, что по крыше стучит тысяча молотков.
— Как вас зовут?
— Черт.
— Понятно. Вы верите в Бога, Черт?
— Нет.
— Я тоже не верил, а теперь верю. “Прости мне мои прегрешения…”
— Не надо, — оборвал его Таннер.
— Извините, я…
Удар грома заглушил слова Каниса. Затем он произнес:
— …Убейте меня.
Таннер раздавил окурок носком ботинка.
— Убьете?
— Что?
— Вы убьете меня?
— Нет.
— Почему?
— С какой стати мне тебя убивать?
— Я так хочу.
— Иди к черту.
— Уже пришел.
— Сам же говорил — ты псих.
— Это к делу не относится.
— Еще сигарету?
— Нет, спасибо.
Дождь уходил, гром затихал. Молнии улетели прочь, и трепещущие тени наполнились естественной темнотой.
— Ладно, забудьте, — сказал Канис.
— Уже забыл.
— Я не хотел нести чепуху.
— Знаю. Чем занимаются биологи?
— У меня степень доктора в области биологии. Я ботаник. Фактически…
— Доктор?
— Да.
— У меня в машине парень, которому нужна медицинская помощь.
— Я не такой доктор.
— Что ты имеешь в виду?
— Я доктор, но не врач. Я специалист по ботанике.
— Биология — это ведь когда режут людей, правда?
— Нет. Я ничего не смыслю в лечении.
— Понятно. Хотя паршиво. Он сильно ушибся.
— Сожалею.
День постепенно наполнялся светом.
— Дождь стихает, — сказал Таннер.
— Похоже.
— Мне пора двигаться дальше.
— Прямо сейчас?
— А что?
— Опять может начаться гроза.
— Тем более, пока передышка.
Таннер попятился к машине.
— Погодите!
— Что?
— Нет, ничего.
И вдруг Канис бросился на него, сунув руку за пазуху.
Таннер выстрелил два раза.
— Чертов дурак! Зачем ты сделал это? — воскликнул он, подхватывая тело.
Канис закашлялся, сплевывая кровь.
— Сумасшедший… псих… — Таннер оттащил умирающего к скелету лошади. Обыскав Каниса, он не нашел оружия. — Не надо было так, — пробормотал он, возвращаясь к машине и закуривая. Его рука все еще ощущала тепло выстрелившего пистолета. — Сумасшедший. Совсем из ума выжил. Псих.
Он сидел еще очень долго, и холодный влажный ветер обдувал его лицо. Через некоторое время дождь утих, и Таннер вернулся в машину, отметив дурной признак: Грег оставался без сознания.
Таннер проглотил тонизирующую таблетку и, держа руль одной рукой, сжевал бутерброд.
Тихо падал дождь. Он шел по всему Огайо, и небо застилали тучи. У Паркесбурга машина пересекла границу Западной Вирджинии, и Таннер взял немного севернее.
Серый день перешел в темную ночь, а он продолжал ехать.
Летучие мыши не доставляли больше хлопот, однако нередко встречались кратеры, и тогда снова подскакивала радиация.
Где-то по дороге за машиной увязалась стая огромных диких собак. Они лаяли и выли, преследуя автомобиль и пытаясь ухватить зубами шины, но наконец отстали. Гора слева с громовыми раскатами начала извергать клубы светлого дыма. Земля задрожала, стал падать пепел. От внезапно налетавших водяных шквалов двигатель трижды захлебывался и глох. Таннер запускал его и снова упорно двигался вперед по чавкающей и хлюпающей жиже. Потом он выбрался на сухую возвышенность, и там его обстреляли из винтовок какие-то люди, пытавшиеся перекрыть дорогу. Он ответил пулеметным огнем, швырнул гранату и проскочил мимо. Когда на небо взобралась тусклая луна, на машину стали пикировать крупные черные птицы, но вскоре и они отстали.
Таннер вел автомобиль, пока снова не навалилась усталость. Тогда он поел и принял еще одну таблетку. Если бы только Грег очнулся, его можно было бы развязать и посадить за руль…
Таннер то и дело подергивал золотое кольцо в левом ухе, покусывал бороду и нервно чесался; дважды останавливал машину и лез в туалет. Когда он проезжал по очередному мертвому городу, опять заморосило, словно опустилась пелена — холодная, мерцающая…
Таннер затормозил посреди дороги, едва не наехав на то, что он сначала принял за полосы в небе. Очень уж неожиданно они появились…
Это была паутина. Нити толщиной с руку были натянуты между двумя зданиями с обеих сторон улицы. Таннер включил фронтальный огнемет. Когда пламя потухло, он увидел бесформенное создание, спускающееся откуда-то сверху.
Гигантский паук величиной с человека спешил проверить свои сети.
Таннер нацелил пусковую установку и пронзил его одной раскаленной добела ракетой.
Паук задергался и повис на паутине. Таннер снова включил огнемет. Секунд десять он поливал все огнем, а затем устремился вперед, стараясь забыть стоящую перед глазами картину.
Далеко справа дымилась гора, но пепла почти не было. Сварив и выпив чашку кофе, Таннер на полной скорости понесся навстречу утру.
Он застрял в грязи где-то в Восточной Пенсильвании и ругался на чем свет стоит. Солнце поднялось к зениту. Грег был очень бледен. Таннер закрыл воспаленные глаза и откинулся на спинку. Сил не оставалось. Он заснул.
Его разбудил стук в дверцу машины. Руки сами собой потянулись к пульту управления огнем и кнопке выпуска “крыльев”, а глаза обшарили экраны.
Таннер увидел пожилого мужчину и двух молодых парней. Они были вооружены, но стояли перед левым “крылом”. Их можно было перерезать пополам в одно мгновение.
Таннер включил наружные динамик и микрофон.
— Чего вы хотите? — спросил он надтреснутым голосом.
— Застряли? — окликнул его пожилой мужчина.
— Вроде того.
— У меня есть упряжка мулов. Может, вытащат. Но раньше завтрашнего утра их сюда не пригнать.
— Отлично! — сказал Таннер.
— Откуда вы?
— Из Лос-Анджелеса.
Они удивленно зашептались.
— Далеко ж вы забрались, мистер.
— Будто я не знаю… Послушайте, если вы серьезно насчет мулов, это просто здорово. Положение чрезвычайное.
— А что стряслось?
— Слыхали о Бостоне?
— Ну.
— Там мор, гибнут люди. Я везу лекарство, которое должно их спасти.
Они снова зашептались.
— Мы поможем вам. Пойдете с нами?
— Куда? И кто вы такие?
— Меня зовут Самуэль Поттер, а это мои сыновья — Родерик и Калибан. Наша ферма милях в шести отсюда.
— Не подумайте, что я вам не верю, — сказал Таннер. — Просто я вообще никому не доверяю. В меня слишком часто палили, не хочется лишний раз рисковать.
— Вы ведь наверняка можете стрелять изнутри?
— Да.
— Выходит, нам рискованно даже разговаривать с вами. И все же надо помочь. Мы многого лишимся, если бостонские торговцы перестанут приезжать в Олбани.
— Подождите, — проговорил Таннер и вышел из машины. Пожилой мужчина первым протянул руку, и Таннер пожал руки ему и его сыновьям.
— У вас здесь есть доктор?
— В поселке, милях в тридцати к северу.
— Мой напарник ранен. — Таннер махнул в сторону машины.
Сэм шагнул вперед и заглянул внутрь.
— А чего он повязан, как сноп?
— Спятил. Пришлось его стукнуть. На всякий случай и связал. Но теперь ему совсем худо.
— Мы смастерим носилки, и ребята отнесут его домой, а там пошлем кого-нибудь за доком. Вы и сами не бог весть как выглядите. Спорю, что не откажетесь побриться, принять ванну и лечь в чистую постель.
— Паршиво я себя чувствую, — признался Таннер. — Давайте поскорее с этими носилками, не то понадобятся еще одни.
Он привалился к бамперу и курил, пока сыновья Поттера рубили и очищали от веток тонкие деревца. Волнами накатывалась дурнота, веки налились свинцом. Ноги были словно ватные, шея гудела. Сигарета выскользнула из пальцев, и он откинулся на радиатор.
Потом кто-то потряс его за плечо.
— Все, — сказал Поттер. — Мы развязали вашего друга и уложили на носилки. Будете запирать машину?
Таннер кивнул и едва не упал, однако все же запер дверцы и побрел к группке ожидающих его людей. Они двинулись в путь. Таннер сперва пошатывался, но потом втянулся и шагал автоматически. Самуэль Поттер шел впереди и ни на минуту не умолкал — может быть, для того, чтобы Таннер не заснул на ходу.
— Идти недалеко, сынок. Как ты сказал твое имя?
— Черт, — пробормотал Таннер.
— Не понял.
— Черт. Меня зовут Черт Таннер.
Сэм Поттер хохотнул.
— Славное имечко! Если ничего не имеешь против, я представлю тебя жене и младшему как “мистера Таннера”. А?
— Валяйте… — выдавил Таннер, с чавканьем вытаскивая ногу из трясины.
— Да, уж как нам плохо будет без этих торговцев из Бостона! Надеюсь, ты поспеешь вовремя. Они привозят товары в Олбани и дважды в год устраивают ярмарку — весной и осенью. У них есть все, что нам нужно: иголки, нитки, перец, посуда, семена, оружие… ну все! А на ярмарках просто здорово! Да в здешних краях тебе всякий поможет.
Они поднялись на возвышенность, и там было суше.
— Отсюда, значит, уже не трудно до Бостона добраться?
— Не скажи. Но я подсоблю с картой и растолкую, что к чему.
— Карта у меня есть, — отозвался Таннер и спросил, кивнув на показавшуюся вдали ферму: — Ваша?
— Она. Уже совсем рядом. И идти теперь легче будет… Обопрись на мое плечо, если устал.
— Ничего, обойдусь. Наглотался таблеток, чтоб не спать, а теперь навалилось… Совсем невмоготу.
— Скоро отоспишься. А там пройдемся по твоей карте, я тебе покажу дорогу.
— Хорошо… — пробормотал Таннер. В глазах потемнело; он положил руку на плечо Сэма и пошатнулся.
Через целую вечность из тумана появился дом, затем дверь. Дверь распахнулась. Таннер почувствовал, что падает, и все поглотила тьма.
Сон. Темнота, отдаленные голоса, снова темнота. Он лежал на чем-то мягком. Потом повернулся на другой бок и провалился во тьму.
Когда наконец он очнулся и открыл глаза, в комнате было светло. Солнечные лучи врывались через окно и падали на лоскутное одеяло, которым он был накрыт. Таннер с кряхтеньем потянулся, яростно поскреб бороду и огляделся: сине-красные коврики ручной работы на дощатом полу, кухонный шкаф с белой эмалированной мойкой (кое-где эмаль отлетела, и там чернели пятна), зеркало на стене и качалка возле окна, маленький столик с придвинутым стулом у другой стены. На столе книги, бумага, чернила и ручка; над ним — выцветшая картинка с водопадом.
Таннер сел и обнаружил, что спал голый. Одежды нигде не было видно. Пока он раздумывал, звать кого-нибудь или нет, открылась дверь, и вошел Сэм. Через руку была перекинута одежда Тан-нера, чистая и аккуратно выглаженная. В другой руке он держал его ботинки, и те сияли, как лунный свет на дожде.
— Услыхал, что ты ворочаешься, — улыбнулся Поттер. — Полегчало?
— Сравненья нет, спасибо.
— Мы приготовили ванну. Добавишь бадейку горячей и мойся сколько душе угодно. Сейчас ребята принесут мыло и полотенце.
Таннер прикусил губу, но, не желая показаться хозяину неблагодарным, кивнул и выдавил улыбку:
— Отлично.
— А там на полке бритва и ножницы. Он опять кивнул.
Сэм положил одежду на качалку, рядом поставил ботинки и вышел из комнаты.
Вскоре Родерик и Калибан внесли лохань, поставили ее на старые мешки.
— Как вы себя чувствуете? — спросил один из них. (Таннер не знал, кто именно. Они были похожи на два долговязых пугала с белоснежными зубами.)
— Отлично, — ответил он.
— Должно быть, есть хотите? Вы спали весь день, ночь и все утро.
— Что с моим напарником? — спросил Таннер. Другой парень покачал головой.
— Плохо ему, никак в себя не придет. Скоро будет док. Наш младший пошел за ним вчера вечером.
Они повернулись, собираясь уходить, и первый добавил:
— Как помоетесь, ма приготовит вам поесть. А мы тем временем попробуем вытащить машину. Пока будете заправляться, отец расскажет вам о дорогах.
— Спасибо.
— Доброго вам утра.
Дверь за ними закрылась. Таннер поднялся, подошел к зеркалу и придирчиво себя оглядел.
— Ну хорошо, только один раз… — пробормотал он.
Он вымыл лицо, подровнял бороду и подрезал волосы. А затем, скрипя зубами, опустился в лохань, намылился и стал тереться мочалкой. Вода почернела. Он с плеском вылез, вытерся и оделся.
Таннер улыбнулся незнакомому темноглазому отражению в зеркале и закурил. Потом расчесал волосы.
— Черт побери! Да я красавец! — хохотнул он и вышел на кухню.
Сэм сидел за столом с чашкой кофе, а его невысокая полная жена в длинной серой юбке суетилась у плиты. Она обернулась, показав круглое краснощекое лицо. Каштановые с проседью волосы были собраны в тугой пучок.
— Доброе утро, — сказала она с улыбкой.
— Доброе утро, — отозвался Таннер. — Боюсь, что я насвинячил в той комнате.
— Ничего, — махнул рукой Сэм. — Давай садись, будем тебя кормить. Ребята сказали о твоем друге?
Таннер кивнул. Когда женщина поставила перед Таннером чашку кофе, Сэм произнес:
— Мою жену звать Сюзан.
Таннер опять кивнул.
— Я тут карту твою взял… Она у тебя из куртки торчала. И вот у двери револьвер висит. Я на досуге мозгами пораскинул и думаю, что лучше всего тебе ехать до Олбани, а там по старому шоссе номер девять, оно неплохо сохранилось. — Поттер разложил карту и стал показывать: — Это тебе не пикник, конечно, но самый верный и быстрый путь…
— Завтрак! — объявила жена и отодвинула карту, чтобы поставить огромную тарелку с яичницей и беконом. Тут же на столе оказались масло, джем и варенье, и Таннер набросился на еду, запивая кофе и слушая Сэма.
Сэм рассказывал о бандах мотоциклистов, хозяйничающих между Бостоном и Олбани. Они накладывали руку на все, на что могли, и поэтому торговцы возили товары целыми караванами с охраной. “Впрочем, с такой машиной тебе нечего бояться, да?” — спросил он, и Таннер ответил: “Надеюсь”, не переставая жевать. Однако ему не давала покоя мысль: а не похожи ли они на его старую шайку? Только бы не это…
Послышался шум, дверь распахнулась, и на кухню влетел мальчишка лет десяти или двенадцати. За ним вошел мужчина с черным чемоданчиком.
— Вот и мы! Вот и мы! — закричал мальчишка.
Сэм встал и пожал мужчине руку, и Таннер рассудил, что ему тоже следует так поступить. Он вытер рот и сжал руку доктора.
— Мой напарник вроде как свихнулся. Бросился на меня ни с того ни с сего. Я его оттолкнул, и он стукнулся головой о приборную доску.
Доктору было лет пятьдесят. Лицо, изборожденное морщинами, усталые глаза…
— Я вас провожу к нему, — сказал Сэм, и они вышли через дверь на другом конце кухни.
Таннер снова сел и положил в рот последний кусочек жареного хлеба. Сюзан подлила ему кофе, и он благодарно кивнул.
— Меня зовут Джерри, — заявил мальчуган, усаживаясь на освобожденный отцом стул. — А ваше имя правда Черт?
— Тихо ты! — прикрикнула мать.
— Боюсь, что правда, — сказал Таннер.
— И вы ехали через всю Долину?
— Ага.
— Ну и как?
— Плохо.
— А чего вы видели?
— Летучих мышей. Здоровых, как эта кухня, а то и побольше. Их там полно, на той стороне Миссисипи.
— И что вы делали?
— Стрелял. Жег. Давил.
— А что еще видели?
— Чудовищ джил — размером с амбар. Пыльных дьяволов — это такие бешеные воронки из ветра, они засосали одну машину. Огненные горы. Непроходимые заросли. Ехал сквозь бури. Ехал по таким местам, где земля как стекло. Или где земля тряслась. Ехал вокруг больших радиоактивных кратеров.
— Вот бы мне так однажды!
— Может, тебе и придется однажды.
Таннер закончил есть и закурил сигарету.
— Отличный завтрак, — сказал он. — Давно так не ел. Спасибо.
Сюзан улыбнулась.
— Джерри, не приставай к человеку.
— Не волнуйтесь, миссис. Все хорошо.
— А что это у вас за кольцо на руке? — спросил Джерри. — Вроде змеи.
— Так и есть, — сказал Таннер. — Чистое серебро с красными стеклянными глазами. Оно досталось мне в одном местечке под названием Тихуана. На, держи.
— Я не могу его взять, — выдавил мальчик и посмотрел на мать молящими глазами. Та покачала головой.
Таннер заметил это и сказал:
— Твои родители помогли мне, позвали доктора к моему товарищу, дали мне постель и накормили. Я уверен, что они не будут возражать, если в знак благодарности я подарю тебе кольцо.
Джерри снова посмотрел на мать. Таннер кивнул, и тогда она тоже кивнула. Парень присвистнул, вскочил и надел кольцо на палец.
— Велико… — огорченно пожаловался он.
— Сейчас мы его немного сожмем. Эти спиральные кольца можно подогнать.
Таннер сжал кольцо и дал мальчугану примерить. Оно все равно оказалось большим; тогда он сжал его снова, и оно подошло.
Джерри надел кольцо и хотел выбежать из кухни.
— Подожди! — окликнула женщина. — Что надо сказать?
Он обернулся и крикнул:
— Спасибо, Черт!
— Мистер Таннер, — поправила мать.
— Мистер Таннер, — повторил мальчик и с грохотом выскочил за дверь.
— Вы очень добры, — произнесла женщина.
Таннер пожал плечами. Он проглотил кофе и затушил окурок. Она дала ему новую чашку, и он закурил еще одну сигарету. Через некоторое время из комнаты вышли Сэм и доктор, и тут Таннер вдруг подумал: где же эта семья провела ночь?
Сюзан налила им всем кофе, и они сели за стол.
— У вашего товарища сотрясение мозга, — сообщил доктор. — Без рентгена я не могу сказать, насколько серьезно положение, а рентгена у меня нет. Все же перевозить его не советую.
— Как долго? — спросил Таннер.
— Может быть, несколько дней, может быть, две недели. Я оставил кое-какие лекарства и все объяснил Сэму. Сэм говорит, что в Бостоне эпидемия и вам надо спешить. Мой совет: езжайте один. Оставьте товарища у Поттеров. Пусть окрепнет и потом отправится с ними на весеннюю ярмарку в Олбани, а оттуда и до Бостона доберется.
— Хорошо, — подумав, согласился Таннер. — Раз другого выхода нет…
Они молча допили кофе.
Черт Таннер и Джерри Поттер шли через морозное утро. Клочья тумана проплывали над землей, трава блестела, как хромированная. В воздухе висела легкая дымка; теплое дыхание на холодном воздухе кристаллизовалось, становясь похожим на клубы выдыхаемого табачного дыма.
— Смотри, Черт! Я курю! — сказал Джерри, указывая на очередное облако “дыма”.
— Да. Интересно, вытащили ли уже мою машину?
— Пожалуй. Бригада там подобралась что надо, — сказал Джерри и спросил: — Чем ты занимаешься, Черт? В жизни, когда не крутишь баранку?
— Я всегда за рулем. Я шофер.
— Ты не собираешься бросить это дело после того, как доберешься до Бостона?
Таннер прокашлялся и сплюнул на траву.
— Там видно будет. Возможно, пойду работать в мастерскую по ремонту автомобилей или мотоциклов.
— А знаешь, кем я хочу стать?
— Нет. Кем же?
— Летчиком. Хочу летать.
Таннер пожал плечами.
— Ты не сможешь. Видел, как летают птицы? Они не поднимаются высоко. Страх не пускает их выше. Ты поднимешься туда на самолете, и ветры убьют тебя.
— Я мог бы летать низко.
— Местность очень неровная, и ветры меняются с высотой. Знаешь, есть холмы, на вершины которых я боюсь въезжать, потому что оттуда может сдуть. Их сразу заметно — потому что волны ветра тащат груды мусора и еще потому что выше некоторой точки нет ничего, кроме голых скал.
— Я буду осторожен.
— Да, но ветры меняются. Они то ослабевают, то усиливаются. И невозможно предсказать, где это может случиться.
— Но я хочу летать!
Таннер взглянул на мальчика и улыбнулся.
— Существует множество вещей, которые люди хотели бы сделать, но оказывается, что в силу тех или иных причин они этого не могут. Воздухоплавание — одна из таких вещей. Тебе придется подыскать что-нибудь другое.
Джерри поджал губы и подфутболил камешек.
— У каждого есть своя мечта, которую человек хочет осуществить, — продолжал Таннер. — Правда, редко удается: либо это оказывается невозможным, либо просто не предоставляется случая.
— Чем бы ты хотел заниматься, если бы не стал шофером?
Таннер остановился, повернулся спиной к ветру и закурил. Затем, два раза глубоко затянувшись, он ответил:
— Хочу быть механиком Большой Машины.
— Какой машины?
— Большой Машины. Это трудно объяснить.
Он закрыл на секунду глаза, затем открыл их и произнес:
— Когда я еще учился в школе, у нас был учитель, который говорил нам, что мир — это огромная машина, что все воздействует на все, что все происходящее является результатом этого воздействия и взаимодействия. Поэтому я задумался и представил себе эту проклятую большую машину со всеми ее рычагами, цепями, приводными ремнями, подшипниками, осями, валами. И вообразил, что она где-то существует, эта машина, и что в зависимости от того, работает она исправно или нет, дела в мире идут хорошо или плохо. Ну, я решил, что она работает довольно плохо и необходимо, чтобы кто-нибудь ее отрегулировал и вообще следил за ней. Я думал об этом днем, на уроках, и вечером, когда ложился спать. Я говорил себе: “Когда-нибудь я отправлюсь на поиски этой машины и найду ее. Я стану ее механиком — буду смазывать, закручивать гайки, заменять износившиеся части, регулировать. И она будет работать, как часы. Погода всегда будет хорошая, у всех будет достаточно еды, не будет войн, не будет больных и пьяных, не будет тех, кому надо воровать, потому что им необходимо что-то, чего у них нет”. Я представлял себя там, в здании завода или в старой пещере, работающим без отдыха, только бы машина была в отличном состоянии и все были счастливы. Иногда, правда, мне становилось смешно. К примеру, захотелось мне в отпуск, я выключаю машину и закрываю мастерскую. И все останавливается, представляешь? Как на фотографии. Все замерли, словно статуи, не закончив начатого дела, — кто на работе, кто за столом, кто в постели. Все остановилось. Я могу гулять по городу, и никто не знает, что я там. Я могу видеть их, брать еду у них с тарелок, одежду и другие вещи — из магазинов, могу целовать их девочек и читать их книги, сколько мне захочется. Затем, когда я устаю от всего, я возвращаюсь и включаю машину. И все опять так же естественно возобновляется. И никого это не волнует, даже если они и знают об остановке, потому что машина работает и все счастливы… Вот кем я хотел быть — механиком Большой Машины. Только я так и не смог найти ее.
— А искал?
— Нет.
— Почему же?
— Потому что не нашел бы.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что ее нет. Машины не существует. Все это было только сравнением. Учитель просто хотел сказать нам, что жизнь похожа на машину, но она не есть машина. Я неправильно понимал его. И годами думал об этой чертовой машине.
— Как ты узнал, что машины нет?
— Позже, когда я спросил его, где же находится машина, учитель объяснил мне, что он имел в виду. Я чувствовал себя полным идиотом.
— Он ведь мог ошибаться?
— Навряд ли. Они слишком умны, эти старые учителя.
— Может, он обманывал вас?
— Нет. Теперь, повзрослев, я знаю, что он имел в виду. Хотя в одном он ошибался. Глупо быть похожим на машину. Но я знаю, что он имел в виду.
— В таком случае, учителя не такие уж и умные, если они хоть в чем-то не правы.
Шагая, Джерри любовался своим новым кольцом.
— Они бывают умными по-разному. Как биолог, которого я встретил недавно. Главным образом, умные на словах. Мой учитель знал, о чем говорил, и теперь я тоже знаю. Но для того, чтобы понять, о чем они говорят, надо повзрослеть.
— Ну а если он все же ошибался? Что если машина существует? И ты ее найдешь когда-нибудь? Ты будешь делать то, о чем мечтал? Захочешь ли ты быть механиком этой машины?
Таннер глубоко затянулся.
— Машины нет.
— Ну а если бы была?
— Да, пожалуй. Пожалуй, мне все еще нравится эта работа.
— Хорошо — потому что я все равно хочу летать, хотя ты и говоришь, что нельзя. Возможно, когда-нибудь ветры изменятся.
— Это было бы здорово, — согласился Таннер, обняв парнишку за плечи.
— Надеюсь, ты найдешь машину и все отладишь, чтобы я смог летать.
Таннер щелчком отправил окурок в кювет.
— Если я когда-нибудь найду ее, это будет первое, что я сделаю.
— Спасибо, Черт!
Таннер сунул руку в карманы и, подставив ветру спину, зашагал дальше.
Солнце поднялось, и змейки тумана на дороге погибали под его каблуками.
Посмотрев на вытащенный автомобиль, Таннер проговорил:
— Что ж, пожалуй, поеду, — и кивнул Поттерам: — Спасибо.
Он открыл дверцу, сел за руль и завел мотор. Затем дважды ударил по клаксону и медленно отжал сцепление. На заднем экране махали ему вслед трое мужчин. Таннер стиснул зубы и яростно надавил на акселератор. Фигурки прыгнули назад и скрылись из виду.
Бурая земля поросла густой травой. Небо было нежно-розовым, и яркое солнце окрашивало день в серебристый цвет. Казалось, что эти места совсем не затронуты хаосом, царившим в остальной части Долины.
Таннер несся вперед и слушал музыку. Дважды он обгонял грузовики и приветственно сигналил; один раз ему ответили.
Таннер ехал весь день и добрую часть ночи, пока наконец не достиг Олбани. Улицы были погружены во тьму, и только в отдельных зданиях светились огоньки. Он остановил машину перед мерцающей вывеской “БАР И ГРИЛЬ” и зашел внутрь.
В маленьком душном помещении царил полумрак. Пол был присыпан опилками. Из джук-бокса в углу раздавалась приглушенная музыка — совершенно незнакомые Таннеру мелодии.
Он сел за стойку и запихнул “магнум” поглубже за пояс. Потом снял куртку и бросил ее на соседний табурет. Подошедшему мужчине в белом переднике он сказал:
— Одну маленькую, пиво и бутерброд с ветчиной.
Мужчина наклонил лысую голову и поставил перед Таннером стаканчик, который тут же наполнил, а затем налил из крана полную кружку пива.
Таннер опрокинул стаканчик и стал потягивать пиво. Бармен толкнул к нему тарелку с бутербродом, царапнул что-то на зеленом листке бумаги и подсунул ему под тарелку. Таннер откусил бутерброд и запил его пивом.
Среди людей, шумных, как в любом другом баре, где он бывал, Таннер остановил внимание на пожилом мужчине с дружелюбным лицом и спросил:
— Что слышно в Бостоне?
Подбородок мужчины дернулся:
— Ничего. Похоже, что к концу недели закроются все наши магазины.
— Каковы последние новости оттуда?
— Люди мрут. Другие пытаются уехать, чтобы не заразиться. Десятки их проходят здесь ежедневно. Но у въезда в Олбани есть пост, где их предупреждают, что им нельзя здесь останавливаться. Поэтому они, минуя город, ищут поселения, где бы им разрешили пожить. Основали целый кемпинг там, на холмах. — Мужчина указал рукой на север. — В трех-четырех милях от города. С площади можно видеть его огни.
— Чума — на что это похоже?
— Никогда не видел людей, умирающих от чумы. Слышал, что больного начинает мучить жажда, на шее и по всему телу высыпают опухоли, затем отекают легкие, и несчастный захлебывается собственной мокротой.
— Но в Бостоне еще есть живые?
— Беглецы еще идут.
Таннер жевал бутерброд и думал о чуме.
— Какой сегодня день?
— Вторник.
Таннер прикончил бутерброд и за пивом выкурил сигарету. Взглянул на счет, где была выведена сумма “0,85”, кинул на стойку доллар и собрался уходить. Он сделал два шага, когда его окликнул бармен:
— Эй, мистер!
Таннер повернулся.
— Ну?
— Ты кого хочешь одурачить?
— Не понимаю.
— Не понимаешь? — Бармен потряс долларом. — А это что?
Таннер взял бумажку и повертел перед глазами.
— Вроде все нормально. Чего тебе не нравится?
— Это не деньги.
— Мои деньги не годятся?
— Вот именно. В жизни не видал таких денег!
— Ну так разуй глаза! Прочитай, что там напечатано внизу.
В комнате стало тихо. К ним подошел мужчина и протянул руку.
— Дай-ка я взгляну, Билл.
Бармен передал ему бумажку. Глаза подошедшего расширились.
— Выдан национальным банком Калифорнии…
— Здесь они недействительны, — заявил бармен.
— Лучших у меня нет, — Таннер пожал плечами.
— Этой бумажкой можешь подтереться! Бостонские деньги у тебя есть?
— Никогда не был в Бостоне.
— А как же ты сюда попал?
— Приехал.
— Нечего дурака валять, парень! Ты где это украл?
— Возьмете деньги или нет? — спросил Таннер.
— И не подумаю! — отрезал бармен.
— Тогда катитесь к черту, — бросил Таннер и пошел к двери.
Он услышал за спиной быстрые шаги и резко повернулся. Перед ним стоял человек, только что рассматривавший деньги, рука его была вытянута вперед.
Правой рукой Таннер придерживал куртку, перекинутую через плечо. Теперь он изо всех сил рванул ее вниз. Край куртки ударил мужчину по макушке, и тот упал. В комнате раздались крики. Несколько человек вскочили на ноги и бросились к нему. Таннер вытащил из-за пояса револьвер и криво улыбнулся.
— Тихо, ребята, — процедил он, и они остановились. — Вы, может, и не поверите, если я скажу вам, что в Бостоне мор, но это правда. А может, и поверите… Не знаю. И наверняка вы не поверите, если я скажу, что еду туда через весь континент от самого Лос-Анджелеса и везу в машине сыворотку Хавкина. Но и это чистая правда. Отнесите мой доллар в бостонский банк, и там вам его обменяют. Теперь дальше… Мне пора двигать, и не вздумайте меня останавливать. Если вы сомневаетесь в моих словах, обратите внимание, на чем я уеду. Вот все, что я хотел вам сказать.
Таннер пятился до самой машины. Когда он завел двигатель и с ревом сорвался с места, на заднем экране появились высыпавшие из бара люди. Таннер засмеялся и посмотрел прямо в лицо мертвой луны.
Эвелин прислушалась. Показалось? Или это не просто звон колокола? Нет, вот опять — стук в дверь. Она подошла к двери и посмотрела сквозь маленькое окошко. Затем отомкнула дверь и широко распахнула ее.
— Фред!..
— Назад! — приказал он. — Быстро! Отойди к окну!
— Что случилось?
— Живее!
Она попятилась, прищурив глаза.
— Родители дома?
— Нет.
Он вошел и закрыл за собой дверь — парень восемнадцати лет с прямыми непослушными волосами. Учащенно дыша, оглянулся.
— Что случилось, Фред?
— Как ты себя чувствуешь? — спросил он в свою очередь.
— Я — нормально.
— По-моему, я заразился. Раньше у меня был жар, а теперь знобит. Под мышками натирает, горло болит. Сколько бы я ни пил, все равно не могу напиться. Поэтому не подходи ко мне.
Эвелин поднесла ладони к лицу, глядя на него будто сквозь полупрозрачные ногти.
— После той ночи я… я тоже чувствую себя неважно.
— Да, я, скорее всего, убил тебя той ночью.
Эвелин было семнадцать — рыжеватая девушка, которой больше всего нравился зеленый цвет.
— Как… что нам делать?
— Ничего, — ответил Фред. — В больницу идти нельзя — нас уложат и будут наблюдать, как мы умираем.
— Нет! Может, скоро появится сыворотка…
— Ха! Я пришел проститься. Я люблю тебя. И не хотел заразить. Если бы мы не сделали этого… о, я не знаю! Прости, Эвви!
Она заплакала.
— Не уходи!
— Я должен. Может, ты всего-навсего простыла. Я надеюсь на это. Прими аспирин и ложись в постель.
Фред взялся за ручку двери.
— Не уходи, — повторила она.
— Я должен идти.
— В больницу?
— Ты смеешься? Они совершенно бессильны. Я просто ухожу…
— Что ты собираешься делать?
Он старался не смотреть в ее зелено-голубые глаза.
— Не хочу проходить через все мучения. Я видел людей, умирающих от чумы. Я не хочу ждать.
— Нет. Пожалуйста, нет!
— Ты не знаешь, что это такое, — сказал Фред.
— Может, привезут сыворотку. Нужно держаться до последнего.
— Не привезут. За городом творится такое…
— Я думаю, что тоже заразилась. Подойди ко мне. Теперь ничто не имеет значения.
Они сошлись в центре комнаты, и он обхватил ее за плечи.
— Не бойся, — сказала девушка. — Не бойся.
Он долго не отпускал ее, затем Эвелин взяла его за руку.
— Идем. Не бойся. Родители придут еще не скоро.
Она увлекла его в свою спальню.
— Раздень меня, — попросила девушка.
Фред повиновался. Они легли в постель.
Несколько минут все заглушало его прерывистое дыхание. Затем он выдохнул в изнеможении, и Эвелин почувствовала, как ее наполнила теплая влага. Погладив его по плечам, она сказала:
— Это было здорово.
— Да. — Он приподнялся, чтобы встать, но локоть подвернулся. — О Господи! Я так ослабел, совсем неожиданно…
Фред перевернулся на бок и сел, спустив ноги с постели. Его начал бить озноб. Накинув парню на плечи одеяло, Эвелин спросила:
— Хочешь пить?
— Да.
— Я принесу.
— Спасибо. — Одним залпом юноша выпил принесенную воду. Напившись, он почувствовал, как в голове застучали колокольчики. — Я люблю тебя. Прости…
— Не надо. Все было хорошо.
Фред беззвучно заплакал. Она этого даже не заметила, пока он не разрыдался. Лицо его было мокрым от слез.
— Не плачь, пожалуйста, — успокаивала она Фреда, вытирая ему слезы уголком простыни.
— Я не могу. Мы умрем.
— Мне страшно.
— И мне.
— И на что это будет похоже?
— Не знаю. Не думай об этом.
— Не могу.
— Мне надо лечь. Извини. У тебя еще есть одеяла?
— Сейчас принесу.
— И еще стакан воды, пожалуйста.
— Хорошо.
Вернувшись, Эвелин накрыла его еще двумя шерстяными одеялами.
— Так будет лучше.
Она принесла ему стакан воды.
— Почему с нами так случилось?
— Не знаю. Просто не повезло.
— Ты собирался… убить себя? Да?
Он кивнул.
— Я не отказался от этой мысли. Вот только пусть мне полегчает… Ха! “Полегчает!” Смешно, правда?
— Нет. Может, ты прав — и все будет ухудшаться.
— Прекрати!
— Мы бы могли уйти без особых мучений. Что ты собирался сделать?
— Взобраться на перила моста и стоять там до тех пор, пока не почувствую себя настолько плохо, что лучше будет броситься вниз.
— Это нелегко, — сказала Эвелин, разглядывая свою тень на стене.
— Можешь предложить что-нибудь получше?
— Нет, — ответила она и повернулась так, что свет, проходящий через жалюзи, полосами упал на ее лицо и грудь. — Нет.
— Ты уверена?
— А может… У мамы есть снотворное, таблетки.
— Да? — Он встрепенулся под одеялом. — Принеси их, пожалуйста.
— Ты уверен, что ты хочешь этого?
— Нет. Но все равно принеси.
Девушка вышла из комнаты и вернулась с маленькой темной бутылочкой.
— Вот они.
Взяв бутылочку в руку, Фред задумчиво уставился на нее, повертел. Открыв крышку, взял в ладонь таблетку.
— Так просто, а?
Она кивнула, прикусив губу.
— Сколько таблеток надо выпить?
— Однажды я читала, что человек принял двадцать…
— А сколько их там?
— Не знаю.
У Фреда на лбу появилась испарина; он отбросил одеяло в сторону.
— Принеси, пожалуйста, воды, Эвви.
— Сейчас.
Девушка наполнила стакан и поставила его на ночной столик рядом с кроватью. Затем подобрала бутылочку, упавшую под одеяло.
— Давай выпьем, — сказал он.
— Ты уверен, что так будет лучше?
— Уверен. Мы просто заснем, правда?
— Говорят…
— По-моему, это лучший выход.
— Да.
— Тогда отсчитай мне двадцать таблеток.
Она подала ему стакан с водой. Парень взял стакан в правую руку, а левую вытянул ладонью вверх. Девушка отсчитала ему в руку таблетки. Взяв в рот две, он проглотил их, запив водой.
— Никогда не умел глотать таблетки… — Затем он проглотил еще две, и еще две, и еще. — Уже восемь. — Он проглотил еще пять раз по две таблетки. — Здесь только восемнадцать, — удивился он.
— Знаю.
— Ты же сказала — двадцать.
— Там больше не было.
— Боже! Значит, для тебя не осталось?
— Ничего. Я придумаю другой способ. Не волнуйся.
— О, Эвви! — Он обнял ее за талию, и она почувствовала на животе его мокрую щеку. — Прости, Эвви! Я не хотел! Поверь.
— Я знаю. Не тревожься. Скоро все будет хорошо. Ты просто заснешь. Я рада, что нашлись таблетки. Я люблю тебя, Фред!
— Я люблю тебя, Эвви!
— Отдыхай.
— Сначала надо сходить в туалет. Я выпил столько воды…
Он с трудом встал на ноги и, держась рукой за стену, пошел в коридор. Войдя в ванную, закрыл за собой дверь.
Она слышала звук бегущей из крана воды, затем было слышно, как спустили воду в унитазе. Вытянув руки, девушка невидящими глазами рассматривала свои ногти. Нижняя губа была влажной и солоноватой. Вода продолжала течь, заглушаемая ударами колокола. Она подумала о родителях, но все равно не решалась войти в ванную.
Олбани — Бостон. Пара сотен миль. Самый тяжелый участок пути пройден. Ужасы Проклятой Долины по большей части остались позади.
Ночь. Она простиралась вокруг, обняв машину нежными темными крыльями. Звезды, казалось, сияли ярче. Словно сама природа шептала ласково и ободряюще: “Все будет хорошо”.
Дорога змеилась среди холмов, поросших деревьями и высокой травой. Навстречу ехал грузовик, и Таннер притушил фары. Водитель грузовика сделал то же самое.
Около полуночи он выехал на развилку и тут же оказался в перекрестии слепящих огней, вспыхнувших одновременно с двух сторон. Около шестидесяти прожекторов поливали его светом слева и справа.
Таннер вжал акселератор в пол и услышал, как где-то сзади взревели моторы. Он узнал этот звук. Мотоциклы.
Они выскочили на дорогу и помчались следом.
Они явно не знали, за кем гонятся. Таннер мог открыть огонь из пулеметов, мог затормозить и сжечь их из огнемета или закидать гранатами. И все же он не сделал ничего подобного.
Ведь это он мог сидеть на головном мотоцикле и самозабвенно мчаться впереди своих людей, не думая ни о чем, кроме преследования… Таннером завладела какая-то странная грусть, тоска, и он отвел руку от пульта управления огнем. “Сперва попытайся уйти”.
Мотор ревел на полной мощности, и все-таки от мотоциклистов было не оторваться. Когда они начали стрелять, он понял, что придется ответить. Шальная пуля могла попасть в бак или пробить шину.
Первые выстрелы, безусловно, просто предупреждение. Но рисковать нельзя. Если б только они знали… Динамик!
Таннер стукнул по кнопке и схватил микрофон.
— Эй, котятки, кроме лекарств для Бостона, у меня ничего нет. Лучше отстаньте от меня подобру-поздорову.
Немедленно последовал выстрел, и тогда он открыл огонь из пулеметов. Одни падали, но другие продолжали стрелять. Тогда он стал кидать гранаты. Огонь стал тише, однако не прекратился.
Поэтому Таннер ударил по тормозам и повернул огнеметы. Пятнадцать секунд. И наступила тишина. Когда воздух очистился, он посмотрел на экран.
Они валялись по всей дороге. Рядом с перевернутыми разбитыми мотоциклами дымились тела. Некоторые были еще на ногах и держали винтовки. Таннер перестрелял их поодиночке.
Он собирался отъезжать, когда заметил, что кто-то поднялся, сделал несколько неверных шагов и снова упал. Его рука застыла на рычаге передач.
Это была девушка.
Он раздумывал секунд пять, потом выпрыгнул из машины и побежал к ней. Одна фигурка зашевелилась и приподнялась на локте. Таннер дважды выстрелил и продолжал бежать, сжимая револьвер в руке.
Девушка ползла к мужчине со снесенным лицом. Вокруг Таннера на дороге валялись тела — уже неподвижные или еще подергивающиеся. Всюду были кровь, почерневшая кожа в алом сиянии стоп-сигналов машины, стоны, завывания и вонь обгоревшего мяса…
Когда Таннер подбежал к девушке, она стала проклинать его слабым голосом. В глазах ее стояли слезы.
Все вокруг были мертвы или умирали, поэтому Таннер схватил девушку на руки и понес к машине. Он откинул спинку и опустил ее на пассажирское сиденье, убрав оружие подальше. Потом завел мотор и двинулся вперед. На экране заднего обзора было видно, как две фигуры поднялись на ноги, но тут же рухнули.
Это была высокая девушка с длинными грязными волосами, сильным подбородком и широким ртом. Под глазами синели круги. Правая сторона лица покраснела, словно от загара. Левая штанина была порвана и пропитана кровью. Таннер пришел к выводу, что девушку задело из огнемета и она упала с мотоцикла.
— Очухалась? — спросил Таннер, когда судорожные всхлипывания немного стихли.
— А тебе что? — резко ответила она, прижимая руку к щеке.
Таннер пожал плечами.
— Так…
— Ты убил почти всех наших.
— А что бы они сделали со мной?
— От тебя бы и мокрого места не осталось, если бы не твоя поганая машина.
— Она не моя, — миролюбиво ответил Таннер. — Вообще-то она принадлежит государству Калифорния.
— Эта штука не могла приехать из Калифорнии.
— Черта с два, я сам ее привел.
Девушка выпрямилась и стала растирать ногу. Таннер закурил.
— Дашь мне сигарету?
Он протянул ей зажженную и закурил другую. Когда он передавал сигарету, она заметила татуировку.
— Что это?
— Мое имя.
— Черт?
— Черт.
— Откуда такое?
— От моего старика.
Они молча курили. Потом она заговорила:
— Зачем ты поехал в Долину?
— Потому что иначе бы меня не выпустили.
— Откуда?
— Из места, где на окнах решетки. Я сидел.
— И тебя отпустили? Почему?
— Из-за эпидемии. Я везу сыворотку Хавкина.
— Ты Черт Таннер.
— А?
— Твоя фамилия — Таннер, да?
— Допустим. Откуда ты знаешь?
— Я слышала о тебе. Все думали, что ты погиб во время Большого Рейда.
— Ошибались…
— На что это было похоже?
— Понятия не имею. Я уже носил полосатый костюм. Потому и жив остался.
— Зачем ты меня подобрал?
— Не хотел смотреть, как загибается девушка.
— Спасибо. У тебя найдется поесть?
— Еда там, — он показал на холодильник. — Как тебя зовут?
— Корни. А полностью Корнелия.
— Хорошо, Корни. Когда поешь, расскажешь мне о дороге впереди.
Она с жадностью набросилась на еду.
— Здесь куча всяких банд. Так что приготовься.
— Готов, — отозвался Таннер.
— Эти экраны показывают во всех направлениях?
— Угу.
— Дороги тут в общем нормальные. Скоро будет одна большая воронка, а за ней пара маленьких вулканов.
— Понял.
— Больше беспокоиться не о чем, кроме “Регентов”, “Дьяволов”, “Королей” и “Любовников”.
Таннер кивнул.
— Много у них народу?
— Точно не знаю, но больше всех у “Королей”. Сотни две.
— Твои как звались?
— “Жеребцы”.
— Что ты теперь собираешься делать?
— Что скажешь.
— Хорошо, Корни. Я высажу тебя, где захочешь. А можешь поехать со мной в город.
— Решай, Черт. Куда ты, туда и я.
Голос у нее был низкий, хрипловатый, слова она произносила медленно, с ленцой. Штаны из грубой материи не скрывали длинных ног и тяжелых тугих бедер. Таннер облизал губы и перевел взгляд на экран. Подержать ее немного?..
Внезапно дорога стала мокрой. На ней появились сотни рыб, и каждую секунду падали новые. Сверху раздались оглушительные раскаты, на севере разлилось голубое сияние.
Машина оказалась в воде. Поток бил в капот и крышу, тушил экраны. Небо вновь почернело и родило тоскливый, душераздирающий вой. Вскоре ливень ослаб, но завывания продолжались. Через пятнадцать минут они перешли в рев.
Девушка смотрела на экраны, изредка бросая взгляды на Таннера.
— Что ты собираешься делать? — наконец спросила она.
— Уйти, если смогу.
— Впереди, насколько видно, тьма. Вряд ли тебе это удастся.
— Я тоже так думаю, но что остается?
— Укрыться.
— Если знаешь где, покажи.
— Есть одно местечко — мост, под который можно заехать.
— Годится. Свистни, когда его заметишь.
Она стянула ботинки и потерла ноги. Таннер предложил ей сигарету.
— Эй, Корни, я сейчас сообразил… справа от тебя аптечка. Да, эта. Там наверняка найдется какая-нибудь мазь. Лицо-то горит, наверное…
Корни достала тюбик, выдавила немного мази и втерла в кожу щек. Она чуть улыбнулась и положила тюбик на место.
— Ну, полегче?
— Да, спасибо.
Стали падать камни, голубое сияние ширилось. Небо просветлело и запульсировало.
— Что-то в последнее время бури участились.
— Я слышала, будто ветры успокаиваются — мол, небо очищает себя.
— Хорошо бы, — заметил Таннер.
— Тогда мы увидим его таким, как оно выглядело раньше, — синим и с облаками. Знаешь, что такое облака? Такие беловатые рыхлые штуки, которые плавают в небе. От них, кроме дождя, ничего не бывает.
— Да, знаю.
— Видел их когда-нибудь в Л-А?
— Нет.
Поднялся туман, и Таннер был вынужден снизить скорость. По краям извивающихся, как змеи, темных полос появились желтые подтеки. По машине загромыхал камнепад.
— Нам каюк, — прошептала Корни.
— Черта с два. Этот гроб рассчитан еще и не на такое… Что там, впереди?
— Мост! — воскликнула она, подавшись вперед. — Вот он! Сворачивай с дороги налево и спускайся вниз, там пересохшая река.
Начали срываться молнии; загорелось дерево. Вместе с низвергающимися потоками воды продолжала падать рыба.
Машина медленно сползла по жиже. Достигнув русла реки, Таннер повернул направо и въехал под мост. Полыхали молнии, в небе кружили каруселью вихри, и постоянно гремело. Мост гудел от ударов камней.
— Здесь мы в безопасности, — сказал Таннер и выключил двигатель.
— Дверцы заперты?
— Они запираются автоматически.
Таннер выключил фары и зажег внутренний свет.
— Хотел бы я угостить тебя чем-нибудь покрепче…
— Ничего, я с удовольствием выпью кофе.
— Сейчас сделаем.
Он сполоснул кофейник, наполнил его водой и поставил греться.
Они сидели и курили, а вокруг бушевала непогода.
— Знаешь, приятно так сидеть в тепле и уюте, словно крыса в норе, в то время как снаружи творится черт знает что. Только послушай, как молотит! А нам плевать.
— Ну, — согласилась она. — Чем ты думаешь заняться, когда доберешься до Бостона?
— Понятия не имею… Может, найду работу, поднакоплю деньжат и открою гараж.
— Здорово. Сам, наверное, будешь много ездить?
— Спрашиваешь. В городе-то, конечно, банд нет?
— Нет, все по дорогам.
— Так и думал. Может быть, наберу свою. — Он потянулся к девушке и крепко сжал ее руку.
— Я смогу угостить тебя кое-чем покрепче. — Она достала из правого кармана фляжку, отвинтила колпачок и протянула Таннеру. — Держи.
Он сделал глоток, поперхнулся и на секунду застыл.
— Блеск! Ты женщина с большими скрытыми способностями. И все такое. Спасибо.
— Ерунда…
Корни тоже сделала глоток и поставила флягу между ними. Таннер прикурил две сигареты и протянул одну девушке.
— Я бы хотела ехать с тобой до самого конца. Мои все полегли, и мне больше не с кем гонять. А ты там станешь большим человеком. Может, оставишь меня при себе хоть на время?
— Посмотрим… А какая ты?
— Что надо! Могу даже растереть плечи, если они у тебя ноют.
— Еще как ноют.
— Так я и думала. Нагнись.
Он наклонился к ней, и она начала тереть его плечи. Руки у нее были твердые и сильные.
— У тебя здорово получается.
— Спасибо.
Таннер выпрямился, прогнулся назад. Затем подхватил фляжку и снова приложился. Корни чуть пригубила.
Вокруг них бесновались адские фурии, но мост стойко держал оборону. Таннер погасил свет.
— Давай! — сказал он и притянул девушку к себе.
Она не сопротивлялась, и он нащупал пряжку ремня. Потом наступила очередь пуговиц. Через некоторое время Таннер разложил сиденье.
— Ты не прогонишь меня? — спросила она.
— Нет.
— Я помогу тебе. Я сделаю все, что ты скажешь, чтобы добраться до Бостона.
— Отлично.
— В конце концов, нам без Бостона жизни нет.
— Еще бы.
Потом слова стали не нужны.
Таннер разлепил глаза. Наступило утро, буря утихла. Корнелия не проснулась, даже когда он слазил в задний отсек, завел двигатель и повел машину по густо поросшему травой склону холма.
Небо опять просветлело. Дорога была усеяна хламом. Таннер вел машину на бледное солнце. Наконец Корнелия зашевелилась.
— О-о-ох, — протянула она.
— Вот-вот, — согласился Таннер.
Неожиданно дневной свет померк, и вверху образовалась гигантская черная полоса, прорезавшая небо прямой автострадой.
Они медленно ехали по лесистой долине. Накрапывал дождь. Девушка вернулась из заднего отсека и занималась завтраком, когда Таннер разглядел сзади точку, почти слившуюся с горизонтом. Он дал полное увеличение и попытался уйти от того, что увидел. Корнелия подняла взгляд.
Мотоциклы, мотоциклы, мотоциклы.
— Твои люди?
— Нет. Моих больше не осталось.
— Паршиво, — пробормотал Таннер и вжал акселератор в пол. Он надеялся только на бурю.
Машина с визгом вошла в поворот и начала подниматься на очередной холм. Мотоциклы приближались. Таннер убрал увеличение, но экраны все равно не смогли скрыть числа преследователей.
— Наверное, “Короли”, — сказала Корни. — Только у них столько народу.
— Паршиво.
— Для них или для нас?
— Для них и для нас.
Она улыбнулась.
— Я бы хотела посмотреть, как ты орудуешь этой штукой.
— Похоже, тебе представится такая возможность. Они гонят, как бешеные.
Дождь утих, но туман густел. Таннер видел фары в четверти мили сзади и насчитал от сотни до полутораста мотоциклов.
— Далеко до Бостона?
— Миль девяносто.
— Плохо, что они преследуют нас, а не мчатся навстречу, — проговорил Таннер и навел на задний экран перекрестие прицела.
— Это что? — поинтересовалась Корнелия.
— Крест. Я собираюсь их распять.
Она улыбнулась и порывисто сжала его руку.
— Можно мне помочь? Ненавижу этих ублюдков!
— Чуть погодя, — отозвался Таннер. — Чуть погодя, уверен.
Он потянулся назад, достал шесть ручных гранат, повесил их на свой широкий черный пояс и засунул туда же револьвер. Девушке он протянул винтовку.
— Умеешь обращаться?
— Да, — немедленно ответила Корни.
— Хорошо.
Таннер не отрывал взгляда от пляшущих на экране огней.
— Какого черта тянет эта буря?! — пробормотал он, когда огни сместились ближе и в тумане стали вырисовываться очертания мотоциклистов.
Когда они приблизились на сотню ярдов, Таннер швырнул первую гранату. Она взмыла в сером воздухе и через пять секунд взорвалась с грохотом и вспышкой. Таннер начал бить из пулеметов, водя прицелом из стороны в сторону. Затем он пустил еще одну гранату.
— Ты их остановил?
— На время. Огни еще видны, но уже подальше.
Через несколько минут они достигли вершины холма. Туман там разошелся, и сверху проглядывало темное небо. Потом они вновь устремились вниз, и справа поднялась стена из камня, глины и грязи. Спускаясь, Таннер внимательно разглядывал ее.
Когда дорога выровнялась и машина съехала на самую низкую точку, он включил фары на полную яркость и стал выискивать участок, где бы стена отстояла подальше от дороги.
Сзади выплеснулось море надвигающихся огней.
Таннер нашел достаточно широкое место, резко развернулся, так что его занесло, и встал лицом к преследователям. Теперь стена была слева.
Он взвел ракеты, пустил одну, поднял на пять градусов, пустил две, поднял еще на пять градусов и пустил три. Потом сбросил на пятнадцать градусов вниз и дал еще одну.
Туман вспыхнул, раздался грохот катящихся камней. Земля дрожала — начался обвал. Таннер вывернул руль вправо, отводя машину назад, и пустил две ракеты прямо перед собой. Теперь с туманом смешалась пыль; почва продолжала трястись.
Он развернулся и вновь поехал вперед.
— Надеюсь, это их остановит…
Таннер зажег две сигареты и протянул одну Корнелии.
Через пять минут машина поднялась на пригорок. Налетевший ветер разогнал туман, и тогда сзади опять появились огни.
Полезла вверх радиоактивность. Таннер внимательно осмотрелся и заметил вдали кратер.
— Вот он, — раздался голос девушки. — Здесь с дороги надо сходить. Держись правее.
— Понял.
Сзади послышались выстрелы — первые за весь день. Таннер навел прицел, но стрелять не стал. Расстояние было слишком велико.
— Ты проредил их наполовину, — сказала Корнелия. — Даже больше. И все же это крепкие ребята.
— Вижу…
Машина вспарывала туман. Таннер пересчитал оставшиеся гранаты. Гранаты кончались…
Он свернул вправо, когда автомобиль запрыгал на выбоинах в бетоне. Радиоактивность повышалась. Кратер был примерно в тысяче ярдов левее. Дождь все усиливался.
Сзади из мглы выплыли огни. Таннер прицелился в самый яркий и выстрелил. Огонь потух. Навел еще на один и снова выстрелил. И тот потух.
— Еще парочка, — заметил Таннер. Однако теперь сзади послышались выстрелы.
Он взялся за правосторонние пулеметы, и на экране появилось перекрестие прицела. Когда там выросли три мотоциклиста, пытающихся обойти его с фланга, он открыл огонь и уложил их. Сзади опять поднялась стрельба, но он не отвечал, переключив все внимание на дорогу.
— Я насчитала двадцать семь огней, — сообщила Корни.
Таннер на бешеной скорости вел машину и сосредоточенно курил. Через пять минут его обошли с флангов. Он не стрелял, экономя патроны и подпуская их ближе. И лишь когда они почти совсем сомкнулись, навел пулеметы и обстрелял каждый огонь в пределах досягаемости, одновременно вжимая акселератор.
— Уложил шестерых, — сказала Корнелия, но Таннер слушал доносящуюся стрельбу.
Он швырнул назад гранату, а когда попытался бросить вторую, замок только щелкнул.
Теперь он стрелял лишь по отдельным целям и только когда был совершенно уверен в попадании. Вскоре впереди показалась дорога.
— Держись параллельно, — посоветовала Корнелия. — Тут укатано. По дороге нельзя ехать еще с милю.
Пули рикошетили от бронированного корпуса машины. Таннер не отвечал. Он несся вдоль зарослей кустарника и деревьев, полускрытых цепким туманом, а дождь все усиливался. Когда они выскочили на шоссе, он бросил взгляд на огни и спросил:
— Сколько теперь?
— Около двадцати. Как у нас дела?
— Меня беспокоят шины. Если попадет пуля, они не выдержат. И еще шальной выстрел может разбить “глаз”. А кроме этого, нам бояться нечего. Даже если они остановят машину, нас еще надо извлечь.
Мотоциклисты приблизились. Были видны оранжевые вспышки, и доносились звуки выстрелов.
— Держись! — процедил Таннер и ударил по тормозам. Автомобиль завертелся и пошел юзом по мокрому асфальту.
Огни внезапно оказались совсем рядом, и Таннер пустил назад струю пламени. Мотоциклисты шарахнулись в стороны, и он врубил боковые огнеметы. Потом он снял ногу с тормоза и вдавил акселератор, даже не задержавшись, чтобы оценить свою работу. Машина рванулась вперед, и Таннер услышал смех Корнелии.
— О Боже, как ты их кладешь! Ты кладешь всю их проклятую банду!
— Невелика радость, — процедил он. — Огни есть?
— Нет.
Затем через несколько секунд:
— Три.
Потом:
— Семь.
И наконец:
— Тринадцать.
Таннер сжал зубы.
— Проклятье. Кончается…
— Что кончается?
— Все: удача, топливо, патроны… Пожалуй, тебе лучше было остаться там, где я тебя подобрал.
— Нет, — отрезала Корни. — Я с тобой. До конца.
— Значит, ты чокнутая, — сказал Таннер. — Я еще цел. Когда меня ранят, будет совсем другая музыка.
— Ну что ж, — произнесла она. — Увидишь, как я запою.
Он положил руку ей на бедро.
— Хорошо, Корни. Держись, мы еще повоюем.
Таннер потянулся за сигаретой, обнаружил, что пачка пуста, и выругался. Она открыла новую пачку и прикурила ему сигарету.
Туман стал рассеиваться. К тому времени, как он докурил, видимость намного улучшилась. Ясно различались прижавшиеся к мотоциклам фигурки. Они ехали следом, но догнать не пытались.
— Если они просто хотят составить нам компанию, я не возражаю, — заметил Таннер.
Потом раздались выстрелы, и послышался свист вырывающегося из шины воздуха. Он сбавил скорость и открыл огонь. Несколько мотоциклов упали.
Сзади опять стали стрелять. Полетела вторая шина. Таннер притормозил, развернулся, так что машину занесло, и, встав лицом к противнику, выпустил одну за другой все оставшиеся ракеты. Потом он стал поливать их из лобовых пулеметов, пока мотоциклисты не рассыпались по сторонам. Тогда он открыл огонь слева. Затем справа.
Патроны в правосторонних пулеметах кончились, и он вновь стал бить слева. Потом бросил гранату.
Теперь стреляли только из пяти мест: трое слева и двое справа — откуда-то из-за деревьев, растущих вдоль дороги. Вокруг валялись тела и разбитые мотоциклы. Некоторые еще дымились. Асфальт был разворочен и исковеркан. Таннер развернул машину и медленно поехал на шести колесах.
— Мы безоружны, Корни.
— Что ж, им пришлось еще хуже.
— Да…
На заднем экране показались пять выехавших на дорогу мотоциклистов. Они держались на порядочном расстоянии, но не отставали. Таннер попробовал выйти на связь по рации — ответа не получил. Он резко остановился — мотоциклисты тоже остановились, далеко-далеко позади.
— По крайней мере, они нас боятся. Считают, что у нас еще есть зубы.
— Есть, — уверенно сказала она.
— Да, но не те; что они думают.
— Еще получше.
— Приятно иметь дело с оптимистом, — проговорил Таннер и медленно тронулся с места.
Мотоциклисты двинулись вслед, держась в отдалении. Таннер следил за ними по экранам и тихо ругался. Через некоторое время они стали приближаться. Двигатель ревел на полной мощности, но пять мотоциклистов нагоняли. Подъехав вплотную, они стали стрелять. Несколько пуль срикошетило, а потом Таннер услышал, как полетела еще одна шина.
Он снова остановился. Мотоциклисты держались сзади, вне досягаемости огнеметов. Таннер чертыхнулся и поехал дальше. Машину водило из стороны в сторону и кренило вправо. На обочине стоял врезавшийся в дерево грузовик — все стекла разбиты, колеса сняты, на водительском месте скрючился над рулем скелет… Вокруг скользили клочья тумана. Солнце померкло. Темная полоса в небе расширилась и начала извергать дождь с пылью и мелкими камнями.
“Хорошо, — подумал Таннер, когда в крышу забарабанило. — Хоть бы посильнее”. И его желание исполнилось. Земля задрожала, северный небосклон озарился голубым сиянием. В грохоте выделился рев, и с оглушающим треском справа упал валун.
— Надеюсь, следующий свалится на наших дружков.
Впереди показалось оранжевое свечение. Подсознательно Таннер заметил его еще пару минут назад, но только сейчас обратил внимание.
— Вулкан! — воскликнула Корни. — Значит, нам осталось миль семьдесят, не больше.
Теперь трудно было сказать, продолжалась ли стрельба. Раздающаяся со всех сторон канонада могла заглушить любые выстрелы, а падающий гравий бил похлеще рикошетящих пуль. Пять фар упорно держались сзади.
Таннер достал “магнум”, а из бокового кармашка — коробку патронов к нему и протянул девушке.
— Держи. Патроны в карман.
Вдруг от пяти огней сзади осталось четыре, и они сбавили скорость, потускнели.
— Надеюсь, несчастный случай, — вслух подумал Таннер.
Показалась гора — усеченный конус, истекающий огнем.
Они покинули дорогу и съехали влево, на хорошо наезженную колею. Пока объезжали вулкан — на это ушло минут двадцать, — появились их преследователи и стали медленно приближаться.
Таннер вернулся на дорогу и погнал по дрожавшей земле. В небе блуждали зеленые огни, вокруг падали тяжелые, бесформенные глыбы. Машину вело в сторону, она с трудом поддавалась управлению. Скорость не поднималась выше сорока миль в час. Из радио доносился только треск
Таннер миновал крутой поворот, остановился, потушил весь свет, вытащил чеку из гранаты и стал ждать.
Едва на экране появились огни, он распахнул дверцу, выпрыгнул и швырнул гранату сквозь завесу дождя. Когда раздался взрыв и на экране возникла вспышка, он был уже за рулем и вел машину.
Девушка истерически засмеялась.
— Ты накрыл их, Черт! Ты их накрыл!
Таннер приложился к фляге, и Корни допила то, что осталось. Они закурили.
По разбитой, скользкой дороге машина поднялась на пригорок и покатила вниз. Чем дальше они спускались, тем гуще становился туман.
Из мглы возник свет, и Таннер приготовил огнеметы. Однако это был просто грузовик, мирно ехавший навстречу. В следующие полчаса им повстречались еще два.
Снова заполыхали молнии, и начали падать камни размером с кулак. Таннер свернул с дороги и въехал в рощу, под кроны высоких деревьев. Небо совершенно потемнело, стало черным, как смоль, потеряв даже голубоватое свечение. Они ждали три часа, но буря не утихала. Один за другим погасли четыре обзорных экрана, а пятый показывал только мрак под колесами. Последнее, что увидел Таннер, было громадное расщепленное дерево с надломанной верхушкой, раскачивающейся из стороны в сторону и готовой вот-вот упасть. Несколько раз что-то с ужасающим треском раскалывалось над их головами, и машина тяжело содрогалась. Крыша в трех местах глубоко прогнулась. Освещение потускнело, затем опять вспыхнуло. Из радио теперь не раздавалось даже шума.
— Плохо дело, — проговорил Таннер.
— Да.
— У нас есть шанс, если переживем бурю.
— Какой?
— В багажнике два мотоцикла.
Они откинули сиденья, курили и ждали; через некоторое время погас свет.
Ураган бушевал весь день и половину ночи. Они заснули внутри искалеченной машины, защитившей их от бури. Когда немного стихло, Таннер приоткрыл дверцу и выглянул наружу.
— Подождем до утра, — сказал он.
Корнелия потянула его за руку, и они опять заснули.
Генри Соме, доктор медицины, знал, что ничего сделать нельзя. Он накрыл молодого человека простыней и кивнул мисс Акерс.
— Мертв. Пусть отпечатают справку, я подпишу.
— Кремация? — спросила мисс Акерс, вся в белом.
— Да.
Затем Соме подошел к девушке.
— Эвви? — склонился он над ней.
— Да? — еле слышно ответила она.
— Как ты себя чувствуешь?
— Можно попить?
— Конечно. Вот, пожалуйста.
Он налил стакан воды, приподнял девушку и поднес стакан к ее губам. Он знал, что скоро сам заразится. Иначе быть не могло. Он совсем не остерегался…
— Где Фред? — спросила она, выпив воду.
— Спит.
Эвелин закрыла глаза. Доктор опустил ее на подушку и перешел к следующей кровати.
— Сколько она еще протянет? — спросила мисс Акерс, вся в белом.
— День или два.
— Тогда у нее еще есть шанс, если появится сыворотка?
— Да, если будет сыворотка.
— Думаешь, не появится?
— Нет. Слишком далеко, слишком. Шансы почти равны нулю.
— Я думаю, сыворотка будет.
— Хорошо. Истинный верующий… — сказал врач и, спохватившись, добавил: — Извини, Карен. Я не хотел. Просто очень устал.
— Знаю. Ты не спишь уже вторые сутки.
— Я вздремнул недавно.
— Час — это совсем мало, когда усталость так велика.
— Правда. И все равно извини.
— Шанс есть, — продолжала она. — Можешь не верить, но мой брат — он шофер — говорит, что через Долину проехать можно.
— В оба конца? За такой короткий срок? Сомневаюсь. Для этого нужны удача и лучшие водители. А мы даже не знаем, есть ли у них вакцина… Девочку можно было бы спасти, запросто. Мне бы чуть-чуть сыворотки — и все в порядке. А так остается лишь вести счет.
— Я верю. Сыворотка будет.
— Хорошо бы.
Они шли по коридору; мисс Акерс коснулась его руки.
— Не убивайся. Этому нельзя помочь. Никто не виноват, — сказала она, вся в белом. — Палата сто тридцать шесть свободна.
Несколько мгновений доктор Соме стоял молча, затем кивнул в знак согласия — она права.
Когда они лежали в палате, он думал о Долине, но не проронил ни слова о своих мыслях.
— Скоро, — прошептала мисс Акерс. — Скоро. Не волнуйся так.
Он погладил ее по плечу.
— Ты помнишь те Три Дня?
— Нет.
— Я помню. Мы посылали людей на Луну, на Марс, на Титан. Мы покоряли космос — и теряли время. У нас была Организация Объединенных Наций. И что же? Каких-то три мерзких дня — и все пошло к черту. Карен, я был там, когда появились ракеты. Я был там и слушал радио, пока оно не замолчало. Они атаковали всю Землю. От Нью-Йорка осталось только радиационное пятно. И от большинства крупных городов тоже. Возможно, остались острова: в Карибском море, Гавайи, Япония, острова Греции. Они продолжали передачи, когда все другие радиостанции уже замолчали. Возможно, в Японии и в Средиземном море еще есть люди, не знаю. Наверняка есть живые в Карибском бассейне. Я был там, когда это случилось. Тогда, как и теперь, царило чувство безысходности. Интересно, живы ли еще люди на Марсе? И на Титане? Вернутся ли они когда-нибудь? Сомневаюсь… Я думаю, мы уже мертвецы, Карен. Пришло время признать это. Если когда-нибудь небо очистится, вряд ли на Земле сохранятся живые, чтобы увидеть это. Может, и останутся где-нибудь на острове у Западного побережья, хотя я не уверен. Если мы справимся с эпидемией, то уродов будет еще больше, чем сейчас. Человек перестанет быть человеком.
— Мы справимся. Людей много. Некоторые наверняка выживут.
— Надеюсь, что ты права.
— Послушай колокола, — сказала она. — Каждый символизирует смерть. Раньше они звонили по праздникам, символизируя жизнь. Я знаю: придет тот, кто сумеет пересечь Долину. Но даже если и не придет, все не умрут. Не надо сдаваться.
— Я не могу. Я чувствую: все кончено. Прикоснувшись к нему, она сказала:
— Все, что ты способен сделать, ты делаешь. Вопрос, как ты относишься к этому. Я не помню те Три Дня, но и они не были концом. Запомни. Мы еще здесь.
Он поцеловал ее. Вокруг было темно и пахло антисептиком.
— Ты такой человек, какие нужны людям.
— Я всего лишь медицинская сестра. Почему ты не спишь? Я закончу обход. Ты отдыхай. Может, завтра…
— Да. Может, завтра, — повторил он. — Я не верю, но спасибо.
Услышав вскоре, что он заснул, мисс Акерс встала с кровати и закончила за него обход.
Колокола сотрясали воздух, поскольку рядом с больницей было три церкви, но она продолжала обход: считала пульс, измеряла температуру, наливала воду, улыбалась. Хотя она и не знала те Три Дня, она ощущала, что, всякий раз входя в больничную палату, она жила, как в те дни. Но она улыбалась, и, возможно, улыбка была последним оружием человека.
На рассвете Таннер прошлепал по грязи через ветки, камни и дохлую рыбу, открыл багажник и снял с креплений мотоциклы. Он проверил их и залил баки горючим. Потом пролез в машину и снял заднее сиденье, под которым лежал наглухо завинченный алюминиевый ящик — драгоценный груз. Таннер подхватил его и отнес к своему мотоциклу.
— Здесь лекарство? — спросила Корни.
Он кивнул.
— Уж не знаю, как оно хранится, может, даже охлаждается, но ящик не очень тяжелый, его можно поставить на мотоцикл сзади. Возьми в одном из отделений ремни, и где-то там бумага, моя амнистия. Большой плотный конверт.
Она все достала и помогла укрепить ящик на мотоцикле.
— Придется ехать медленно, — сказал Таннер, когда они выкатили машины на дорогу.
Он закинул за плечо винтовку, натянул перчатки и завел мотор. Она сделала то же самое, и они бок о бок поехали по шоссе.
Примерно через час навстречу прошли две машины. Сидевшие сзади дети прильнули к окнам и проводили мотоциклистов взглядами. У водителя второй машины под мышкой висела кобура.
В розовом небе за решеткой угрожающе мрачных полос поднималось серебряное солнце. Оно было тусклым, однако Таннер все равно надвинул на глаза защитные очки. У подножия холмов лежал туман, воздух был влажным и прохладным. Дорога стала заметно лучше. Таннер ехал, погрузившись в мысли о Бостоне.
Около полудня сквозь шум моторов донесся выстрел. Сперва Таннер решил, что ему послышалось, но выстрел повторился. Корни вскрикнула, свернула с дороги и врезалась в булыжник. Таннер инстинктивно пригнул голову, резко затормозил, съехал на обочину, прислонил мотоцикл к дереву и бросился на землю.
Он стянул с правой руки перчатку и сполз в канаву. Оттуда была видна Корни. Она лежала без движения, и на груди была кровь.
Стреляли откуда-то из-за холма, и ему показалось, что он заметил ствол ружья. Таннер снял с плеча винтовку, выстрелил и сразу же отполз влево. Ответная пуля взметнула пыль у его головы, и он, извиваясь, как червяк, прополз футов пятнадцать к груде камней. Там, свернувшись калачиком, Таннер выдернул чеку, резко подпрыгнул и швырнул гранату. Он упал на землю одновременно с выстрелом и приготовил вторую гранату. Грохот, вспышка, вокруг стали падать комья грязи… Таннер вскочил, бросил вторую гранату и побежал вперед, держа винтовку наготове.
Это было лишним. От стрелявшего остались только лохмотья одежды. Таннер вернулся к Корнелии.
Она не дышала, и сердце не билось.
Он руками разрыл глубже канаву, из которой отстреливался, опустил туда тело, закидал грязью и вкатил на могилу ее мотоцикл. Потом достал нож и на передке машины выцарапал: “Ее звали Корнелия. Я не знаю, сколько ей лет, откуда она родом и как ее фамилия, но она была подругой Черта Таннера, и я любил ее”.
Он завел свой мотоцикл и поехал. До Бостона оставалось около тридцати миль.
Вот вам сцена — без сюжета и действующих лиц. Вставьте ее в рамку, если хотите, и назовите, как угодно: “Хаос”, “Творение”, “Кошмары периодической системы” или “…” (любое имя по вашему усмотрению).
Сцена выглядит так: тысяча столбов, наподобие тех, что увидел пилот Мермоз, в первый раз пересекая Южную Атлантику на своем гидросамолете и пролетая над районом, известным как Черная Дыра, у побережья Африки. Тысяча гигантских столбов, в которых грохочут поднятые в воздух тонны воды и песка, — хвост торнадо, как окрестил их Сент-Экзюпери. Сначала они покачиваются, расширяясь кверху, а затем застывают неподвижно, словно архитектурные сооружения, поддерживающие арку могучих ветров. Столбы опоясывают всю Землю, беспрерывно питая ветры водой и песком, и не имеют четких очертаний; они напоминают выполненный углем эскиз, который в свете молний сначала начинает подрагивать, а затем пульсировать, как тысячено-гий паук или китайские иероглифы, выгравированные разными цветами: мрачным красным, ярким желтым, холодным голубым, ослепительным белым и мистическим фиолетовым, — если вы будете здесь (а не дай вам Бог), чтобы увидеть все это. Всасывая и перемешивая воду с песком, разделенные со дня творения Земли, торнадо поднимают смесь до неба, где она превращается в плазму и, образуя грязевые реки, растекается до самого горизонта. Наполняя грязной смесью тучи, небо делает их похожими на космические туманности, оно не дает грязи осесть ни на секунду, топит в ней звезды, скрывает луну, прячет солнце, затеняет небосвод, перемещая на всех высотах миллиарды жидких, твердых и газообразных частиц по орбитам, которые довольно долго способны поддерживать только эти мощные ветры. Иногда потоки вдребезги разбиваются о вершины гор, о высокие деревья и здания, поливая землю дождем с камнями, обломками деревьев, трупами животных и рыб, кирпичами, железом, песком, стеклом, кораллами, усмиряя землю и море, которые слишком долго и слишком много вредно воздействовали на природу, призывая к ответу тех, кто не считался с гармонией между стихиями, кто засорял небеса миллионами тонн загрязняющих веществ и страхом, наполнял воздух радиоактивностью из пяти тысяч боеголовок, преждевременно взорвавшихся под воздействием радиации, достигшей такого уровня, что эти боеголовки просто разорвались на части в результате спонтанной цепной реакции, нарушив голубое спокойствие неба в те три дня, когда равновесие между стихиями было уничтожено, не устояв перед стоном, который издало небо в знак протеста, так что выстраданное им слово “Насилие!”, а может, “Помогите!” или даже “Господи!” и сам факт этого отчаянного крика содержит обещание и надежду на возможное очищение земли, воды и воздуха… а может, и нет, ибо выстраданное слово могло быть леденящим душу воплем свершившейся слепой судьбы; и, поднимаясь к небу, столбы поглощают огонь из зараженных точек, где упали кобальтовые бомбы — и не только они. Можно представить на мгновение тысячу небесных столбов, служащих предостережением человечеству: в этот мир входить нельзя. Не исключено, что им, питающим циркулирующие ветры, даже начнут когда-нибудь поклоняться, потому что столбы возникают, как ангелы, из пыли или зеленых глубин моря, расправляют свои нечеловеческие плечи и устремляются туда, куда человек не в силах ступить, а затем, как сонм святых, соединяют то, что над ними, с тем, что под ними, обеспечив передачу вещества до того, как они впадут в состояние покоя, сжимаясь и разжимаясь, будто пружина. И среди этих вещей, которые дает, а затем — разумеется, измененными — вновь забирает небо, нет ни одной, что разбивает сердце сильнее, чем жизнь; вы познаете это, если когда-нибудь сможете наблюдать (а не дай вам Бог), как свет замещается темнотой и превращается в море там, где моря не было испокон веков, как город, дом, собака или человек возно-1 сятся на небеса, преображаются и отдаются земле первозданной хлябью, будто слюной, стекающей с посиневших губ, где снова начнут развиваться простейшие одноклеточные, а может, и не начнут, потому что дороги ветров — это не дороги людей и жизни, как наверняка заметил благородный Мермоз той ночью, несмотря на то, что они находятся довольно близко, тем не менее они далеко отстоят друг от друга. Именно это в большей степени, чем все остальное в целом мире, требует внимания.
Пустая сцена, ничего больше — ни сюжета, ни действующих лиц. Из-за этой близости и этой удаленности. Поместите ее в рамку, если хотите, и назовите, как угодно.
Но ветры кричат на семь голосов судного дня — если вы будете там (а не дай вам Бог), чтобы услышать их, — и вряд ли им можно найти подходящее имя.
Через некоторое время сзади послышался шум мотора. С боковой грунтовой дороги на шоссе выскочил “харли”, и уйти от него с таким грузом было невозможно. Таннер не увеличил скорость и позволил себя догнать.
Вскоре с ним поравнялся высокий худой человек с огненно-рыжей бородой. Он улыбнулся, снял с руля правую руку и махнул в сторону обочины. Таннер затормозил и остановился.
— Куда спешишь, парень? — спросил рыжебородый.
— В Бостон.
— Что у тебя в ящике?
— Так, лекарства.
— Травка? — Брови мужчины полезли вверх, и губы вновь растянулись в улыбке.
— Средство от болезни в Бостоне.
В руке рыжебородого появился пистолет.
— Слазь с мотоцикла.
Таннер повиновался. Рыжебородый поднял руку, и из кустов на обочине вышел человек.
— Откати машину этого типа дальше по шоссе ярдов на двести и поставь посередине. Потом вернись на место.
— В чем дело? — спросил Таннер.
— Как тебя звать? — будто не слыша, потребовал рыжебородый.
— Черт. Черт Таннер.
— Катись ты к черту!
Таннер пожал плечами, стянул правую перчатку и показал татуировку.
— Не верю, — сказал рыжебородый, глядя на татуировку.
— Как знаешь…
— Заткнись! — взревел рыжебородый и снова поднял левую руку.
В зарослях кустарника возникло какое-то движение. Человек двадцать или тридцать выкатили свои мотоциклы и выстроились по обеим сторонам дороги.
— Меня зовут Большой Брат, — заявил рыжебородый.
— Рад познакомиться.
— Знаешь, что тебе сейчас надо делать?
— Могу догадаться.
— Пойдешь к своему мотоциклу и попробуешь его забрать.
Таннер улыбнулся.
— Это будет трудно?
— Раз плюнуть!.. Только сперва отдай винтовку. — Большой Брат поднял руку, и вдоль дороги один за другим затарахтели мотоциклы. — Шагай.
— Ты думаешь, я псих?
— Нет. Давай винтовку и топай.
Снимая винтовку с плеча, Таннер продолжил движение и ударил прикладом под рыжую бороду. Потом бросил винтовку, сорвал с пояса гранату, выдернул чеку и швырнул ее влево. Она не успела еще взорваться, как он выхватил вторую и бросил направо.
Мотоциклисты двинулись к нему.
Таннер упал и выставил перед собой винтовку. Одновременно раздался первый взрыв. Когда раздался второй, Таннер уже стрелял.
Он уложил троих, затем поднялся и стал пятиться, стреляя с бедра. Патроны кончились, перезаряжать было некогда. Таннер успел трижды выстрелить из револьвера, прежде чем его свалили ударом цепи по голове.
Он очнулся от рева моторов. Рядом кружили два мотоциклиста, один из них был Большой Брат. На дороге валялись тела. Едва Таннер поднялся, как его сшибли колесом. Он пополз вправо и застонал от боли — по пальцам проехали шины, а затем последовал удар цепью по рукам.
Он заметил камень, подождал, когда мотоцикл снова приблизится, и, вскочив на ноги, бросил свое тело на подъехавшего врага; поднятая правая рука, зажавшая камень, опустилась один раз. При этом Таннера протащило по дороге, а когда он упал, на него наехал второй мотоцикл.
Бок пронзила невыносимая боль, словно разом сломались все кости. И все же, сделав адское усилие, Таннер протянул руку и ухватился за подпорку мотоцикла. Его проволокло футов десять, прежде чем он вытащил из ботинка кинжал. Удар вверх — и тонкий лист металла поддался. Потом пальцы Таннера разжались, он упал на бетон и почувствовал запах бензина. Рука нырнула в карман куртки и извлекла зажигалку.
В двадцати футах впереди Большой Брат разворачивался, из пробитого бензобака на дорогу текло горючее.
Таннер приготовил зажигалку — с колпачком в виде черепа и крылышками по бокам. Палец крутанул колесико, посыпались искры, загорелся фитиль. Таннер поднес его к луже бензина, и вспыхнувшее пламя прочертило на бетоне огненный след.
Большой Брат закончил разворот и, пригнувшись к рулю, уже мчался на Таннера. Когда он увидел, что произошло, его глаза расширились и ухмылка мгновенно слетела с лица. Он попытался спрыгнуть с мотоцикла, но было поздно.
Бензобак под ним взорвался, и Большой Брат рухнул на землю с куском железа в голове.
Таннера захлестнул огонь, он слабо колотил руками, пытаясь погасить языки пламени. Тело было в крови, члены сковала смертельная усталость. Он увидел свой мотоцикл, невредимо стоящий дальше на дороге, и пополз.
Добравшись до мотоцикла, Таннер перекинул тело через сиденье и минут десять лежал, свесившись, не в силах пошевелиться. Дважды его вырвало.
Через час он сумел оседлать мотоцикл, но не проехал и полумили, как навалилась дурнота и началось головокружение.
Таннер свернул с дороги и последними усилиями закатил мотоцикл в кусты. Затем, пошатываясь, упал на землю, и все погрузилось во тьму.
В театре Агонии, на сцене Бреда, по освещенному молниями ландшафту Ночи и Сна бредут воспоминания — то, что было, и то, чего не было, то, что есть, и то, чего никогда не может быть, сексуальные или бесполые, серьезные или абсурдные, редко запоминающиеся, прекрасные, глупые, приземленные, печальные или веселые, разноцветно-темные и темно-разноцветные. Вот, пожалуй, и все, что можно сказать о них, разве только следует добавить, что неизвестно, от какой искры они зажигаются.
Человек в черном идет по разбитой дороге под тускло светящимся небом.
Он будто говорит: “Я отец Смерт, священник из Олбани, совершаю паломничество в бостонский собор, дабы помолиться о спасении человека. Через горы, через Долину, мимо сверкающих вершин и через качающиеся мосты тяжелой поступью идут мои ноги. В этом лесу рядом с дорогой, где толстым ковром лежит роса, я дождусь заката”.
Слышится звук, похожий на урчание двигателя, только он все никак не утихает и в то же время не становится громче. Затем к этому звуку добавляется звук стучащих о днище автомобиля с интервалом в пять секунд камешков.
К лесу приближается еще один человек, одетый во все серое, в красной маске с концентрическими кругами вокруг отверстий для глаз, с узкой прорезью для рта и тремя “V” в центре лба.
Подходя к святому отцу, он будто говорит: “Я бы хотел побеседовать с тобой, священник”.
“Что ты хочешь сказать?”
“Я прошу тебя помолиться за одного человека”.
“Сие моя обязанность. За кого мне помолиться?”
“Не обязательно знать его имя. Он лежит далеко отсюда, похороненный в чужой земле”.
“Как же я смогу молиться за него, не зная имени?”
“И тем не менее молись. Всем созданиям, без различия, будет польза”.
“Я не могу сделать этого”.
Среди ритмичных ударов и грохота звучат размеренные слова: “Молись. Хотя молящееся сердце и не упоминает имени, тот, кому адресована молитва, знает его. А потом оставь эту ночь и иди со мной, в мой дом”.
Он поднимает ветку, и там виднеется дверь.
Что это за место? Что-то наподобие храма? Похоже на салон легкового автомобиля, только значительно больше. Человек в маске садится за руль. Пристально глядя вперед, он не двигается с места.
“Кто ты?”
“Не имеет значения. Тот, кто ведет”.
“Куда? Зачем? В чем причина?”
“Знай, что когда я брался за это дело, я не хотел умирать. Мне было страшно, но я вел. Я преодолел множество препятствий на пути, громы и молнии сыпались с неба на мою голову, сон хотел сломить меня после смерти моего друга, но я боролся с ним лекарствами и собственной волей, понимая, что незримый огонь, проходящий через поврежденную радиационную защиту, сжигает мое тело. Я и машина слились воедино для выполнения поставленной задачи. Вновь и вновь ранит меня этот огонь, голова моя становится все тяжелее”.
Он медленно опускает голову на руль.
“Сутки, двое, трое… С выжженными глазами, одержимый безумием, я навечно врезал свои следы в Долину. Но раны одолевают меня, а дороге все нет конца”.
Он опять приподнимает голову.
“Они убивают меня — чудовища земли и неба. Убивают. Но я веду. Я достигаю цели, передаю сообщение и прощаюсь с жизнью. Мне пора идти — уж скоро рассвет. А ты ступай через эту дверь”.
Он встает и покидает машину, а священник выходит. Лес, и ничего больше вокруг, потому что машина исчезает, хотя звук работающего мотора слышится еще долго.
“Странные происходят вещи. Я не засну. Я буду молиться”.
Священник склоняет голову и так стоит, в безмолвии, несколько минут.
Опять появляется человек в маске. Его голова забинтована. Кажется, он говорит: “Ветры усиливаются, тучи затягивают небо, и ночь темна. Дикий ветер прочесывает лес. Ветви качаются. Луна не всходит до зари, а потом она не видна. Нет ни тишины, ни покоя”.
“Назови свое имя”.
Человек подносит руку к маске и прикрывает ее.
— Брейди. Дай мне покой.
Потом маска и бинты летят на землю, на них падает серая одежда. На востоке зарождается день.
Среди грохота звучат слова:
“Он был ранен, и сила его духа ослабла, подобно росе, которая даже сейчас испаряется”.
Кричит петух, начинает светать.
Он укрылся под сенью деревьев — под сенью деревьев спрятал себя.
Сон уходит, а куда — тоже неизвестно.
Первое, что он увидел, очнувшись, была засохшая корка крови на боку. Левая рука распухла и посинела. Пальцы на ней вздулись и задеревенели. Когда Таннер попытался их согнуть, то чуть не закричал от боли. Голова раскалывалась, во рту стоял привкус бензина. Борода подгорела, правый глаз затек и почти не открывался. Таннер был таким усталым и разбитым, что долгое время лежал без движения, не в силах шевельнуться.
— Корни… — пробормотал он и затем: — Черт побери!..
В памяти вдруг всплыло все, что произошло, и перед глазами живо встали яркие картины.
Таннер задрожал, и не только от сырого тумана. Влага пропитала брезентовые штаны, ноги замерзли. Тьма стояла кромешная. Вдали послышался шум проходящей машины.
Таннер с трудом перевернулся на живот и положил голову на локоть. Мысленно он вернулся в свою тюремную камеру — теперь она казалась почти раем. Потом он подумал о Денни — тому, должно быть, сейчас тоже плохо. Таннер скривился от боли — наверное, сломана пара ребер. И еще он подумал о чудовищных тварях юго-запада и о темноглазом Греге… Его мысли вернулись к Лос-Анджелесу и к Побережью, к старой банде, к Большому Рейду. Все, с этим покончено навсегда… Потом мимо прошла Корни, на груди ее запеклась кровь. Он яростно пожевал бороду и крепко зажмурил глаза. Могли бы вместе добраться до Бостона… Сколько еще осталось?
Таннер приподнялся и пополз вперед. Он полз, пока не почувствовал перед собой что-то твердое. Дерево. Сел, привалился к нему спиной и дрожащей рукой полез в карман куртки. Из смятой пачки вытащил сигарету, разгладил и вспомнил, что зажигалка осталась где-то на дороге. Таннер ощупал карманы и нашел отсыревший коробок. Третья спичка зажглась. Глубоко затянулся… Неожиданно начался озноб, захлестнула волна лихорадки. Он судорожно закашлялся, расстегнул воротник и почувствовал во рту вкус крови.
Все его оружие исчезло, кроме непосильно тяжелой гранаты на поясе.
Наверху во тьме раздалось громыхание. После шестой затяжки сигарета выскользнула из пальцев и зашипела на влажном мхе. Голова Таннера упала на грудь, и все исчезло.
Наверное, была буря. Он не помнил. Он очнулся, лежа на правом боку, спиной к дереву. Ветер унес туман, и в небе светило розовое полуденное солнце. Издалека доносилось щебетание птиц. Таннер выдавил ругательство и почувствовал, как пересохло горло, страшно хотелось пить. Он подполз к мутной луже и утолил жажду.
Немного отдохнув, он поднялся на ноги, добрел до спрятанного мотоцикла и там дрожащими руками зажег сигарету.
Часы были разбиты, и Таннер понятия не имел, сколько сейчас времени. Когда он тронулся в путь, солнце уже скатывалось к горизонту. В ушах свистел ветер, как бы ограждая от непрошеных мыслей. Сзади к багажнику был надежно привязан груз. Таннеру представилось, как кто-то открывает ящик и находит там груду разбитых ампул… Он попеременно хохотал и ругался.
Попадались встречные машины, но ни одна не ехала к городу. Дорога была в отличном состоянии. По сторонам стояли дома; Таннер не останавливался. Больше он вообще не собирался останавливаться — если не остановят…
Солнце опустилось еще ниже, и небо потемнело. Судя по дорожному указателю, до Бостона оставалось восемнадцать миль.
Через десять минут Таннер зажег фару. Затем он поднялся на пригорок и, перед тем как начать спуск, немного притормозил.
Далеко внизу сияли огни, и чуть слышно раздавался мерный колокольный звон. Бьющий в лицо ветер донес знакомый запах морской соли.
Солнце скрылось за холмом, и Таннер ехал в бесконечной тьме. Высоко в небе, меж двух черных полос, появилась звездочка… Теперь огни мерцали и по сторонам, дома стояли теснее и придвинулись ближе к шоссе.
Он уже почти на месте. К кому обратиться в городе? В Лос-Анджелесе ему этого не сказали.
Улица была тиха и безлюдна. Таннер нажал на клаксон, и между зданиями покатилось гулкое эхо. В доме слева светилось окно.
Таннер остановился, перешел улицу и заколотил в дверь. Один телефонный звонок — и дело сделано.
Изнутри не раздавалось ни звука. Он толкнул дверь и обнаружил, что она заперта. Может быть, тут все умерли? Может быть, уже вообще не осталось живых?.. Придется вламываться.
Таннер сходил к мотоциклу за отверткой и вернулся к двери.
Выстрел и звук двигателя он услышал одновременно. Таннер быстро повернулся и стал спиной к стене, сжав в руке гранату.
— Стой! — раздалось из мегафона на подъехавшей машине. — Стреляем без предупреждения!
Таннер покорно поднял руки на уровень головы.
В машине было двое полицейских, и тот, кто сидел на месте пассажира, нацеливал в живот Таннера револьвер.
— Ты арестован, — объявил он.
Водитель вылез из машины, обогнул ее спереди и медленно приблизился, позвякивая наручниками.
— Ну-ка, давай ручки…
И Таннер протянул ему чеку от гранаты.
Полицейский тупо уставился на нее, а потом в его глазах вспыхнул ужас.
— У него бомба!
Таннер криво улыбнулся.
— Заткнитесь и слушайте. Или стреляйте, и тогда вместе отправимся на тот свет. Мне надо добраться до телефона. Ящик на багажнике мотоцикла полон сыворотки Хавкина… Я привез ее из Лос-Анджелеса.
— По Долине на мотоцикле?!
— Моя машина сдохла на полпути от Олбани, как и те ребята, которые хотели меня остановить. А теперь заберите лекарство и доставьте его куда следует.
— Как вы себя чувствуете, мистер?
— Мне нездоровится. — Таннер выдавил улыбку. — Пока держусь, но рука устала. — Он вытащил из куртки письмо и передал его полицейскому с наручниками. — Моя амнистия. Выдана Калифорнией на прошлой неделе.
Полицейский открыл конверт и вытащил бумагу.
— Похоже на правду, — произнес он. — Выходит, Брейди доехал…
— Брейди мертв, — оборвал его Таннер. — Послушайте, мне плохо. Сделайте что-нибудь!
— О Боже, держите ее крепко! Садитесь в машину! Сейчас, мы только снимем ящик — это одна минута! Потом подскочим к реке, и вы бросите гранату. А пока держите ее изо всех сил!
Они отвязали ящик с лекарством и поставили на заднее сиденье. Правое переднее стекло опустили, и Таннер сел рядом с водителем, высунув руку наружу. Взревела сирена.
Боль постепенно распространялась по всей руке до плеча. Как приятно было бы разжать пальцы…
— Где вы тут держите свою поганую реку?
— Еще чуть-чуть, осталось совсем немного.
— Поспешите… — выдавил Таннер.
— Заедем на мост — и бросайте как можно дальше.
— Проклятье, у меня нет сил…
— Жми, Джерри!
— Я жму, кретин, но мы не на крыльях!
— Дурно… Я, кажется, вырубаюсь…
Машина влетела на мост и с диким скрежетом остановилась.
Таннер не успел открыть дверцу, как оба полицейских были уже рядом.
Он пошатнулся, и они подхватили его, подвели к ограждению.
— По-моему, я не…
Он выпрямился, отвел руку назад и швырнул гранату. Далеко внизу раздался взрыв, и вода забурлила.
Полицейские вздохнули, а Таннер хрипло рассмеялся.
— Со мной все в порядке. Я вас просто подкалывал.
— Ах ты!..
Потом он упал, и в свете фонарей они увидели, как разлилась по его лицу мертвенная бледность.
Когда весной, в день открытия памятника Черту Таннеру, заметили, что на постаменте выцарапаны непристойные слова, никто не догадался спросить у очевидного виновника, зачем он это сделал. А на следующий день было уже поздно, потому что он исчез из Бостона, не оставив своего адреса. Одну из украденных в тот день машин в городе никогда больше не видели.
Бронзового Таннера на бронзовом “Харли” почистили и вновь спрятали под покрывалом, дабы сохранить для грядущих поколений. Но ветер, гуляющий по городской площади, все равно заносит его грязью, и небеса выливают на него нечистоты.
1969 
© Перевод В.Баканов, 1990

Вячеслав Рыбаков
Зима

Возможно, кто-то, как и он, еще отсиживался в подвалах, убежищах, бункерах. Возможно, кто-то еще не замерз в Антарктиде. Вполне возможно, в стынущих темных глубинах еще дохаживали свое подлодки, снуло шевеля плавниками винтов и рулей. Все не имело значения. Этот человек ощущал себя последним и поэтому был последним.
После того как над коттеджем прогремели самолеты — бог знает чьи, бог знает куда и откуда, — подвал затрясся, едва не лопаясь от переполнившего его адского звука, — сверху уже не доносилось никакого движения, только буря завывала. Человек едва не оглох тогда и не скоро услышал, что малышка проснулась — перепуганно кричит из темноты, заходится, давится плачем. Конечно, это были самолеты — один, другой, третий, совсем низко. Зажег фонарик. Пошатываясь, — для себя он не успел захватить никакой еды, а прошло уже суток четверо, — побежал к дочери. Бу-бу-бу! Кто это тут не спит? Страшный сон приснился? Фу, какой противный сон, давай его прогоним, вот так ручкой, вот так. Прогна-а-али страшный сон! Спи, не бойся, папа тут. Все хорошо.
Примерно через сутки ударил мороз.
Ледяные извилистые струйки медленно, словно крупные хлопья снега, падали сверху, с потолка, затерянного в темноте. Теплые вещи летом хранились здесь — повезло, — и человек все нагромоздил на малышку, только свое пальто надел на себя. Где-то он читал об этом или слышал — вся дрянь, гарь, миллионы тонн гари и пыли, которые взрывы выколотили из земли, плавали теперь в стратосфере, пожирая солнечный свет. Малышка стала плакать чаще, чаще звала маму, чаще просила есть, — человек экономил молоко и все кутал ее, все боялся, что она простудится. Гу-гу-гу! Кто это тут не спит? Ночь на дворе, видишь, как темно — хоть глаз коли. Мама утром придет. “Мама” она уже две недели как выговаривала, а “папа” никак не хотела, это его очень огорчало, хотя он и не подавал виду, посмеивался.
Потом все как-то сразу подошло к концу. Когда малышка вновь захныкала, человек едва мог встать, едва нащупал коченеющими руками свой фонарик — пустил в потолок обессилевший красноватый луч. Высветился стол, кроватка под ворохом одежды, тонущие в тени шкафы и стены. Человек слил остатки воды в кастрюлечку, из коробка достал последнюю спичку, из шкафчика — последний пакет молока, уже до половины пустой, из аптечки снотворное. Растолок все таблетки. Снял с полки очередную книгу, разодрал, — чиркнув спичкой, зажег бумагу под кастрюлькой. Стало светлее, подвал задышал, заколыхался в такт колыханиям рыжего огня. Резало привыкшие к темноте глаза. Но человек смотрел, читал напоследок — раньше, в толчее дел, некогда было перечитывать любимые книги, теперь дела уже не мешали.
“Нет! Не в твоей власти превратить почку в цветок! Сорви почку и разверни ее — ты не в силах заставить ее распуститься. Твое прикосновение загрязнит ее, ты разорвешь лепестки на части и рассеешь их в пыли. Но не будет красок, не будет аромата. Ах! Не в твоей власти превратить почку в цветок. Тот, кто может раскрыть почку, делает это так просто…” Пламя медленно, словно лениво, ползло по странице, переваривало ее, и страница ежилась, теряя смысл. Оставались хрупкие, невесомые лохмотья. Сюда нальешь воды, на две трети бутылочки примерно. Уразумел? И в воде разогревай. Мы всегда превыше всего ценили мир, говорил человек в экране энергично и уверенно.
Если нам понадобится еще пятьдесят ракет, мы развернем все пятьдесят, и никто нам не помешает. Мы руководствуемся только своими интересами и своей безопасностью. Вашей безопасностью! Мы не устаем бороться за мир с оружием в руках везде, где этого требуют жизненные интересы нашей страны. Перестань косить в телевизор. Одно и то же бубнят каждый день. Мир, мир, а переезд третий день починить не могут… Попробуй обязательно, не перегрел ли. Да не рукой пробуй, а щекой! Она чмокнула его в щеку. Ой, у тебя и щеки-то ничего не поймут, я тебя до мозолей зацеловала. Или не только я? Не уезжай, попросил человек. Я к вечеру вернусь. Отец очень звал, супу вкусного хочет. Ну я же к вечеру вернусь. А ты оставайся тут за родителя. Научишь ее “папа” говорить, пока я не отсвечиваю. Ой, как я буду назад спешить, мечтательно проговорила она и пошла к станции, а он остался за родителя. Когда согрелось молоко в стеклянной бутылочке с мерными щербинками на боку, он высыпал туда порошок и тщательно разболтал.
— Соображаешь, чем пахнет? — спросил он хрипло и попробовал бутылочку щекой. — Сейчас папа тебя накормит.
Услышав слово “накормит”, она завозилась, пытаясь выпростать руки из-под укрывавшей ее рыхлой горы.
— Папа, — отчетливо сказала она, когда человек перегнулся к ней над сеткой кровати. Поспешно зачмокала, скривилась — горьковато, — но ни на миг не выпустила соску, только смешно морщилась, вразнобой перебирая мышцами маленького лица.
— Вот умница, — приговаривал человек, свободной рукой поддерживая пушистый теплый орешек ее головы. — Вот молодец… Как славно кушает…
Она все-таки высвободила руку, он стал запихивать ее обратно, он и теперь боялся, что она простудится. Не сбавляя темпа, она шумно дохлебала последние капли, отодвинула его руку и, удовлетворенно смеясь, вцепилась крохотными пальцами в щетину на его подбородке. Он ткнулся в гладкую кнопку ее носа, потерся лбом, щеками — она хохотала, повизгивала.
— Гу-гу-гу. У кого это носик такой маленький? У кого это ручка такая тепленькая? Гли-гли-гли! Ну, будет, будет, не балуйся, а то молочко обратно выскочит.
Он так и стоял, пока пальцы ее не разжались и рука не упала. Она уснула, как тонет камень. Он опустился на стул рядом с кроваткой, сжался, точно ожидал удара. Ее дыхание, отчетливо слышное в морозной тишине, стало затрудненным, легонечко булькнуло на выдохе и разорвалось. Скорчившись, он ждал — но она не дышала. Он не мог поверить, что все случится так просто.
Но она не дышала. Фонарик угасал час за часом, вот уже лишь нить красновато тлела — она по-прежнему не дышала. Он встал — оглушительно скрипнул стул, — попятился, сбил на пол кастрюлечку со своей последней водой. От грохота, казалось, лопнули уши.
Надсаживаясь, едва не падая от усилий, откинул, уже не боясь ничего снаружи, массивную крышку люка, и внешний воздух холодным комом рухнул вниз.
Шумные порывы морозного, сладковатого ветра привольно перекатывались в темноте. Под ногами — ковер и осколки. Сколько же здесь рентген? Вслепую сделал несколько шагов; ударившись о косяк, выбрался из гостиной в коридор. Ведя рукой по стене, добрался до наружной двери и изо всех сил оттолкнул ее от себя.
Он едва устоял. Ледяной поток, наполненный хлесткой снежной крупой и пеплом, словно водяной вал, ударил в грудь, ободрал лицо. Человек вскинул руки, заслоняя глаза, и только теперь бутылочка выпала из окостеневших пальцев — со стеклянным стуком, едва слышным в реве ветра, она скатилась по невидимым ступеням. Где-то неподалеку протяжно скрипели платаны. Слепота была нестерпима, до крика хотелось хоть на секунду разорвать ее или выцарапать себе глаза.
Истертый, избитый ветром, он дополз до гаража. Скуля от бессилия, долго не мог попасть внутрь. Замерз замок, у двери намело. Протиснулся. Залез в машину. Захлопнул дверцу, отсекая влетавшие в кабину вихри, и от блаженства на несколько минут потерял сознание.
Когда он уже отчаялся завести мотор, мучительное урчание стартера в какой-то раз все же сменилось мягким рокотом, нелепо уютным в этом аду. Машина преданно дрожала, как всегда. Машина была жива. Человек включил фары и, захлопнув лицо ладонями, закричал от свирепой боли, от беспощадного удара света. Перед намертво зажмуренными глазами пульсировало ослепительное изображение — изломанные деревья с примерзшими к ветвям тряпочками листьев и черные, сникшие цветы в снегу и пепле.
Струи поземки летели навстречу, косо пересекая шоссе. Машина вспарывала их, колеса то и дело скользили по ледяной крупе, зависали, отрываясь от покрытия, и тогда ревущая буря грозила смахнуть машину с дороги. Некоторое время человек бездумно соблюдал рядность; потом, когда фары высветили днище опрокинутой громады контейнера, ушел влево и со странным чувством мертвенного освобождения пустил разграничительный пунктир под кардан. Один раз где-то далеко — за городом, за мысом, в открытом море — полыхнула долгая голубая зарница.
Что-то горело? Взорвалось? Или война еще шла? Он обогнал окаменевшую колонну армейских грузовиков и бронетранспортеров — многие перевернулись, свалились с шоссе, когда на них обрушилось… что? Вокруг выступов на корпусах крутились снежные вихри. Он притормозил — машину слегка занесло и долго волокло боком. Прикрывая лицо, вышел наружу. Ветер ошеломлял, душил, незастегнутое пальто рвало плечи, взлетая к затылку. Влез в один из кузовов. Смерзшейся грудой лежали ледяные манекены в полевой форме. Некоторые успели достать противогазы, некоторые даже успели их надеть. Выдрал из груды один автомат, потом другой. Волоча в каждой руке по автомату, доковылял до машины. Снегопад усиливался, — бешеная, сверкающая пляска в лучах фар, и тьма вокруг.
Город не очень пострадал. Видимо, бомба взорвалась где-то южнее, в районе химкомбината — поговаривали, что там выполняют заказы военного ведомства. Наверное, оттуда и тянуло странным сладковатым угаром. Часто приходилось разворачиваться у завалов, у перевернутых автобусов и машин. Один раз автомобиль будто въехал на каток; всю улицу, и бог знает сколько еще улиц, залила лопнувшая канализация. Его опять сильно занесло, он едва не врезался в растоптанный девятиэтажный дом, прокопченный долгим пожаром. Здесь он тоже предпочел вернуться и поискать объезд.
По знакомой лестнице поднялся на третий этаж. Поставил автомобильный фонарь на пол, долго возился с ключами — не слушались пальцы. Потом не открывался замок. Наконец вошел. Словно бы вышел обратно на улицу. Здесь, за столь надежно запертой дверью, здесь, где всегда еще с порога охватывало чувство тепла, уюта и покоя, выла и вихрилась та же пурга, опаляла щеки, стены обросли серыми от пепла сугробами, и край пола неровный, иззубренный — обрывался в пустоту. Там несся снежный вихрь, глубинно мерцая от света фар внизу. И она, присыпанная пеплом и снегом, лежала лицом вниз на полу кухни, и кастрюля из-под супа лежала в полуметре от ее головы, и кусочки мяса, моркови, сельдерея вмерзли в твердую, заиндевелую кипу волос.
Тесть был, как всегда, в кабинете. Здесь часть стены внесло внутрь, и она, раскрошив книжный шкаф и письменный стол, распалась на несколько плоских обломков. Трещины были плотно забиты черным снегом. Из одной неловко торчали пальцы, сжимавшие шариковую ручку. Человек едва не разорвал себе руки в тщетных попытках сдвинуть обломки, потом вернулся на кухню, осторожно оторвал от пола жену — на одежде и на обожженной щеке ее торчали тоненькие, неровные крылышки мутного льда. Он обломал их и, зацепив двумя пальцами фонарь, вышел на лестницу. Прислонив жену к стене, аккуратно запер дверь.
У машины, мерно мурлыкавшей на холостом ходу, он оглянулся на дом. Была какая-то запредельная насмешка в гротескно решетчатой обнаженности сотен одинаковых клеток. Вон там жил кибернетик, в которого жена одно время была влюблена, вон там, где смятое пианино свесилось в пургу. Вспоминая, как ревновал, он открыл дверцу и хотел, как всегда, усадить жену рядом с собой, но она не помещалась, она замерзла, вытянувшись. Он уложил ее на заднее сиденье.
Возле магистрата новая мысль пришла человеку в голову. Крепкое, старинное здание, фасадом обращенное к северу, удивительно уцелело. Уцелели почти все стекла. Уцелели рвущиеся, хлопающие по ветру флаги по обе стороны парадного подъезда. Тормозя, человек проехал мимо ушедшей в снег важной машины; внутри темнел, запрокинувшись, ледяной манекен шофера — он так и не дождался пассажира. Обдирающая, как наждак, пурга ворвалась в кабину. Визгливый грохот распорол шипение и завывание, летящие клубы снега озарились пульсирующим оранжевым светом. Приклад колотился о плечо.
Беззвучными призрачными водопадами стекла фасада срывались в пляшущую мглу, один из флагов вдруг отделился от стены и, напряженный, как парус, косо полетел вниз. Короткий красный огонь выплескивался из дула. Глаза слепли от леденеющих на щеках слез, руки свело судорогой — но от ужасающей пошлости, претенциозности происходящего его тошнило.
Потом тошнота не прошла — усилилась, начались спазмы, а желудок давно был пуст, и лишь немного желчи выбросилось в рот. Задыхаясь, человек хотел выплюнуть желчь на лежащие в снегу пустые автоматы, но тут из носа хлынула кровь — кровь в нем еще была. Сколько же здесь рентген? У него звенело в голове, все качалось.
С женой на руках он спустился в подвал, уложил ее на диван. Накрыл своим пальто, подоткнул в ногах, чтобы ей было теплее. Прилипший к пальто снег не таял.
Автомобильный фонарь наполнял подвал бесчеловечным белым светом.
Что-то пробормотав, человек поспешил обратно, наверх. Через несколько минут вернулся, неся полупустую бутылку коньяку. Закрыл люк — крышка лязгнула, рухнув в пазы, и завывание ветра сразу стало далеким и не важным.
Налил в рюмку. С губ в спокойном морозном воздухе слетал пар. Пригубил, зашелся кашлем, расплескивая ледяной коньяк. Едва переведя дух, отчаянно выпил, налил снова, рюмка колотилась в его руке, тускло отблескивающие капли слетали с кромки стекла. Снова выпил, спеша, но зубы у него все равно стучали. Оторвал рюмку от губ, и она, лишившись опоры губ, заплясала в пальцах и выпрыгнула из них, сверкнула в сторону, в тень. Сел на край дивана, сбросил пальто на пол — разлетелись рыхлые полоски снега, — ковыляющими пальцами раздергал красивую тесьму у ворота, стал сдирать блузку, надетую, как он любил, на голое тело. Тонкая отвердевшая ткань отделялась вместе с кожей, ошпаренной разливом супа. Едва не падая от поспешности, бросился к аптечке, щедро смазал бурые проплешины мазью от ожогов. Потом выплеснул на ладонь немного коньяку и принялся растирать не захваченную ожогом кожу. Хрипло дыша, пристанывая при каждом вздохе, человек работал исступленно, точно боялся опоздать. Через некоторое время, вдруг спохватившись, поднес горлышко к ее губам, попытался, невнятно и ласково воркуя, разжать ей челюсти и дать выпить глоток. Не сумел. Снова плеснул на ладонь. Вдруг замер, ошеломленный догадкой, — задергалось иссеченное пургой лицо.
— Она не умерла!! — закричал он и с удвоенной силой принялся растирать жесткое, как настывший камень, тело — кожа лохмотьями ползла с его ладони, по животу и груди жены потянулись первые, легкие полосы крови.
— Глупенькая, а ты что подумала? Дуешься на меня — а сама не поняла! Я снотворного ей дал, снотворного! Она проснется утром и позовет тебя опять, и что я ей скажу? Она тебя ждет, зовет все время, только “мама” и говорит! — разогнулся на миг, поднял глаза на кроватку и увидел сидящего на стуле мужчину в грязной, не по погоде легкой хламиде до пят. Окаменел. Гость смуглый, бородатый и благоуханный — безмолвно смотрел на него, и свет фонаря яркой искрой отражался в его больших печальных глазах.
Человек медленно поднялся.
— Ну вот… — хрипло произнес он.
Гость молчал. Это длилось долго.
— Думаешь, я сошел с ума?
Гость молчал, его коричневые глаза не мигали.
— Хочешь коньяку?
Гость молчал. Выл ветер наверху. Бутылка с глухим стуком вывалилась на пол и откатилась в сторону, разматывая за собой прерывистую тонкую струйку.
— Опять пришел полюбоваться, какие мы плохие?
Гость молчал.
— А сам-то! Мы оглянуться не успели, а у тебя уже кончилось молоко! И ничего лучше меня не придумал ты! Раскрыл, называется, почку… Бог есть любовь! — фиглярски выкрикнул он. — Прихлопнул!!
Гость молчал.
— А я отогрею их, вот увидишь, — тихо сказал человек.
По щекам гостя потекли крупные детские слезы. Несколько секунд человек смотрел недоуменно, потом понял.
— Э-э, — сказал он и, безнадежно шевельнув рукой, снова опустился на диван. Гость упал перед ним на колени. Схватил его руку, прильнул горячим, мокрым от слез лицом. Плечи его вздрагивали.
— Не бери в голову, — с трудом выговорил человек и вдруг улыбнулся. Все пустяки. — Положил другую руку на голову гостя и принялся гладить его мягкие ароматные волосы. На вьющихся черных прядях оставалась сукровица, тянулась отблескивающими жидкими паутинками. — Гли-гли-гли. Страшный сон приснился? Поверь, все пустяки… Не получилось раз, не получилось два когда-нибудь получится. Ты только не отчаивайся.
— Я тоже думал, отогрею, — жалобно пролепетал гость прямо в притиснутую к его лицу ладонь. Худые плечи под хламидой затряслись сильнее.
Бок о бок хозяин и гость вышли из дома, и груда пурги обвалилась на них. Параллельно земле мчался неистовый, всеобъемлющий поток, волшебно подсвеченный изнутри фарами машины, затерянной в его глубинах.
— Спички-то хоть найдутся? — спросил человек. Горячая рука вложила в его пальцы коробок. Человек криво усмехнулся: — Этого добра у тебя всегда для нас хватало…
Идя на свет, он добрался до машины, вынул из багажника запасную канистру. Зубами отвернул пластмассовую крышку, вернулся к двери, затерявшейся было в пурге. Гость уже исчез — будто привиделся. Задыхаясь, поднялся по ступеням, поставил канистру на пол коридора и пнул ногой. Канистра опрокинулась в темноту. Присев, человек подождал, пока бензин растечется. Потом, пробормотав глухо: “Отогрею, вот увидишь…”, зажал несколько спичек в кулаке и неловко чиркнул.
Пламя с ревом встало едва не по всему дому сразу. С опаленным лицом человек скатился с крыльца в сугроб у самой границы гигантского гремящего костра. Стало светло как днем; оранжевая, мохнатая толща стремительного снега просматривалась далеко-далеко. Увидел, как затлела, задымилась одежда, и подумал: холодно.
1987 
© В.Рыбаков, 1987

Эдуард Геворкян
Путешествие к Северному пределу

Пролог

Восходящие потоки разъели проплешину в плотной облачной ткани, и мутное белесое пятно Луны глянуло вниз, туда, где волны накатывали на изрезанную протоками землю. Две большие птицы, парящие в ночной выси, углядели огромную темную тушу, медленно плывущую вдоль берега. Сложив крылья, они спикировали на нее, но длинное тело оказалось не дохлым китом, а несъедобной громадой, от которой несло кислой вонючей гарью, а внутри, в гулком чреве, что-то гремело, стучало, изрыгало непонятные и страшные звуки.
Несколько взмахов могучих крыльев — и птицы уносятся прочь, все дальше и дальше от одинокой баржи, идущей глухой ночью невесть куда.
Рыбы, поднявшиеся из глубины, недолго сопровождали ржавый ковчег. Шум, звонкие удары металла о металл, протяжные скрипы распугали их, и юркими серебристыми тенями они ушли вниз, в надежный спасительный мрак.
Между тем судно, удерживаясь на грани двух стихий, не желая сливаться с тем, что внизу, и не умея стать тем, что вверху, держало свой путь к темным берегам.
Волны разбивались о баржу в пену и брызги с монотонным шипением “пршшш… пршшш…”, а маленькому человеку, что лежал со связанными за спиной руками, прижавшись щекой к сырым лохмотьям краски, казалось, что кто-то снова издевательски окликает его: “Приемыш! Приемыш!”…

1

— Приемыш! Приемыш! — кричала Вера дурным голосом, но Сергей, не обращая внимания на ее вопли, хлестал тонким прутом по босым ногам.
К обидным словам он с малых лет привык. Четыре дочери у дяди Харитона, а шуму от них было как от десяти. Спуску они не давали никому. Старшие, Клавдия и Наталья, распугали всех женихов окрест, а младшие, близняшки, Вера и Алевтина, каверзами своими изводили соседей и старших сестер. Хоть и были сестры — старшие и младшие — от разных матерей, но нраву одинаково буйного. Отец же, человек степенный, часто дивился тому, как от двух его тихих, кротких жен, почивших в бозе, появились ни на кого не похожие разбойные девки.
Родителей своих Сергей не знал. Дядя рассказывал, что в последний раз виделся с ними в Саратове, перед исходом в Москву, и с тех пор вестей от них не было. Племянника своего Харитон отыскал в приюте, да и то после того, как приют сгорел, а дети мыкались по временным пристанищам. Впрочем, о той поре дядя говорил глухо, а Сергей и подавно не хотел о ней вспоминать.
Двоюродные сестры сразу же принялись шпынять мальца, а когда он чуток подрос, кто-то из них возьми и брякни, что будто он вовсе им не родня, а так, подобрал Харитон из жалости невесть какого приблудыша. А потому, мол, знай свое место и слушайся их беспрекословно!
Сколько помнит себя Сергей, не давали они ему проходу. Дядя по службе частенько отсутствовал, вот сестры и борзели вовсю. То ущипнут походя, то обманку подсунут: яйцо пустое, воском налитое, или крендель из крашеной глины. А как стукнуло парню двенадцать лет, стал он потихоньку отпор давать. Вот и сейчас, когда Вера ни с того ни с сего влепила ему в лобешник деревянной ложкой, не стерпел, скрутил ее и хворостинкой отстегал по голым ногам, да так, что на визг выскочили старшие, прут отобрали и чуть самому не всыпали.
Сергей вырвался из их рук, перескочил через плетень и сбежал вниз по косогору, и пробрался мимо огородов к частоколу. Огляделся по сторонам — дозорных не было видно, наверно, дремлют у себя на насесте, что над воротами. А потом он нырнул в потаенный, одному ему известный ход и вскоре вылез из кустов, что нависали над оврагом. Здесь он часто прятался от всевидящих глаз ябедницы Алевтины. Овраг длинной прямой линией уходил к городу. Дно его заросло малинником, но кое-где на склонах торчали высокие разлохмаченные стебли ядовитой крапивы. Дурохвосты в эти края порой забредали, но в овраге ни разу не видели хищных котяр. Говорят, запах старого железа их отпугивает. А железа здесь хватало.
Харитон как-то пояснил, что раньше, когда Москва городская досюда тянулась, это и не овраг был вовсе, а дорога подземная. Тут она поверху шла, но ближе к реке она ныряет глубоко вниз. Так что же по ней не ходят-ездят, недоверчиво спросила Клавдия, на что Харитон только рукой махнул отъездились, мол. Потом он рассказал, как давным-давно, до моровой погибели, здесь ходили поезда, и тысячи людей катались на них. И он тоже катался, а когда лихо накатило, то он в этих поездах трупы вывозил на чумное огнище.
Наслушавшись историй, Сергей долго потом ковырялся в овраге и раскопал на дне куски металла, обломки бетонных плит и несколько совершенно целых керамических плиток с синим узором. Клавдия немедленно плитки отобрала и пристроила их у себя на кухне — горячую посуду ставить.
Однажды Сергей, выбрав до последней ягодки ближайшие малинники, забрел по оврагу далеко, пока не уперся в насыпь. Вскарабкался было на нее, но на середине зацепился за кривой ржавый штырь и чуть не полетел в щель, что зияла между насыпью и обломками бетона от старого рухнувшего моста. Из щели дуло сырым холодным ветром, лезть туда было боязно, да и надобности никакой не имелось.
Говорили, что под заброшенными домами, вернее, под тем, что от них осталось, таятся огромные пещеры, да такие, что вся деревня по самые крыши уместится. И что, мол, там много чего сохранилось от прежних времен, только вот проку от того добра нет, кто найдет и вынесет наружу — тому хворь неминуемая и карачун выйдет. А еще, сказывали, в подземных покоях спят на холодных лежаках хрипуны. На вид они поначалу люди как люди, только ежели приглядеться — светятся будто гнилушки. Станут речи мудреные заводить, так не разговаривают, а хрипят! Повстречать такого страхолюда — погибель верная, с перепугу околеешь, а то еще хрипун метровым языком тебя обовьет и к себе под землю утянет, а там до смерти заговорит или же попросту удавит.
Сладко и страшно было слушать эти байки тягучими вечерами, а потом, накрывшись с головой овчиной, вздрагивать, засыпая, от внезапного скрипа ставен или еле слышного далекого мява дурохвоста, по весеннему гону забежавшего в жилые места…
Порой соседи, вернувшись с дальних огородов, рассказывали о непонятных людях, проходивших старыми тропами по своим непонятным делам. С такими не связывались и старались не попадаться им на глаза. Ну а если кто на лупил нарвется, это уже как повезет. Одни, бывало, и уходили, но вот Михаилу, с которым гуляла Клавдия, не повезло. Отстал от своих, пока отбивались, да и пропал. С тех пор Клавдия совсем озлобилась. Сергей помнил, как однажды ночью лупилы напали на поселение. Хорошо, дозорные вовремя заметили! Запалили костры, единственный справный бердан соседа Кузьмы не подвел, хлопнул картечью, а тут и мужики набежали, окружили зверье, что пролезло через ограду, и на колья всех подняли. Потом лекарь приходил, старичок такой сердитый, раненых и покусанных зашивал, а Сергею дал посмотреть в увеличительное стекло.
Сейчас времена тихие. Дружинники Правителя далеко окрест все прочесали, лихих людей повышибали, дурохвостов разогнали, а лупил уже год никто не видел и не слышал.
За огородами начинались вырубки. Лес здесь стоял хилый, не лес, смех один, на жердины разве что годный. В этих местах попадалось иногда доброе железо. Кузнец Василий был рад всякой железке, которую ржа не брала. Сам их в дело не пускал, а когда набиралась подвода, отвозил в Москву. Там умельцы в мастерских, что при Хоромах, из них ковали мечи, снасть воинскую разную. Обратно же кузнец нужное барахло привозил. Детвору, которая ему железки таскала, одаривал сладостями, безделицами мелкими. Сергею же он выточил небольшой, но очень острый ножичек.
Но сегодня парню было не до поисков железа. Из-за глупой свары с сестрами он опаздывал на встречу со Степаном. Его друг жил в поселении недалеко от берега. Они сговорились встретиться в полдень у длинных домов и вдвоем начистить хрюсло наглому и подловатому Тимофею, который давно крутился вокруг голубятни Степана и сманил его лучшего турмана.
Конечно, Степан его не дождался. У длинных домов никого не было. Из темных проемов пустых коробок доносились потрескивание и шорох осыпающейся бетонной крошки, слабо гудели сквозняки и где-то высоко время от времени хлопала уцелевшая фрамуга.
Возвращаться домой не хотелось. Там его немедленно заставят помогать по хозяйству или погонят на огород пропалывать сорняки. Идти к берегу — тоже невелика радость — а ну как нарвешься на Тимофея? В одиночку с ним не справиться.
Откуда-то из-за холма донеслось мычание. Другая корова замычала в ответ. Сергей взобрался по косогору вверх, осторожно прополз между кустами и раздвинул ветки.
На большой поляне два десятка коров мирно подбирали траву. Пастуха не было видно. Сергей чуть подался вперед — ежели это отбившиеся от стада, то он может пригнать их в деревню. Потом, как положено, хозяин коров, если такой сыщется, должен выделить ему теленка, а то и бычка.
Он собрался уже выйти на поляну, но тут же прянул назад. Коровы не были беспризорными. Правда, пастух, у них какой-то странный…
Рослый парень со светлыми вьющимися волосами расположился в тенечке, поодаль. Но вместо того, чтобы дремать или же бдеть, он, раскорячась, нелепо поводил руками, приседал, заваливался на бок. Вдруг схватил свой посох и запрыгал, размахивая им во все стороны. Посох был что твоя оглобля! Пастух крутил его со свистом, подбрасывал, тыкал концом вперед и назад, а потом размахнулся и саданул было по лопухам, да задел концом за пенек. Палка вылетела из рук и шмякнулась о коровью спину. Та лишь тихо взмумукнула, но даже головы не повернула в сторону обидчика.
Сергей не выдержал и рассмеялся. В тот же миг пастух кувыркнулся в густую траву, схватил посох и, вскочив на ноги, укрылся за деревом. Сергей вышел из зарослей и помахал ладонями, показывая пустые руки.
Парня, что присматривал за коровами, звали Андреем. Был он старше Сергея года на три–четыре. Жил в Филях, оттуда и стадо пригнал, на хорошие кунцевские травы.
— А что ты с жердью делал? — спросил Сергей.
— Палочному бою учился, — ответил Андрей.
Они немного потолковали о том, чем сподручнее от дурохвоста отмахиваться — дубиной или ножом. Андрей похвастал, что в прошлом году шального котяру хлыстом уложил. Хороший был хлыст, из бычьей кожи, с железной гайкой, вплетенной в конец. Жаль, потерял. Сергей похвастал своим ножом и пару раз метко всадил его с десяти шагов в ствол кривой березки. Пастух уважительно покачал головой и признал, что так он не может.
— Научи палкой драться, а я покажу, как нож кидать, — сказал Сергей.
Но не успел Андрей ему ответить, как громкий треск из-за холма заставил их насторожиться. Они замерли, прислушиваясь.
Треск повторился, затем чуть потише что-то дробно застучало.
— Где это? — прошептал Сергей.
Андрей пожал плечами и кинулся бежать вверх по склону. За ним рванул и Сергей, ловко перепрыгивая через торчавшие кое-где из земли замшелые обломки бетонных плит.
С вершины холма было видно далеко. Они долго смотрели по сторонам, но ничего подозрительного не увидели. В жилых местах курились дымы, сквозь густую зелень пробивались серые глыбы больших высоких домов, которых еще не взяли время и плесень, а на далеком горизонте в сером небесном мареве клубились налитые теплым дождем тучи…
Снова издалека затрещало-застрекотало, потом бухнуло раз, другой, третий.
— Смотри! — вскрикнул Андрей и схватил Сергея за плечо. — Вон туда смотри, видишь?!
Приглядевшись, Сергей разглядел вдали яркие вспышки, в небе где-то над рекой возникали и тут же исчезали дымные облачка.
— Что там творится? — прошептал Андрей.
Подростки как зачарованные не отрывали глаз от далекого темного треугольничка, вокруг которого что-то погромыхивало, трещало и вспыхивало, будто сильная гроза подкралась низами и теперь бьется молниями и громами, зажатая меж берегов. Словно в подтверждение над рекой взбухли вдруг темные облака, несколько раз в выси полыхнуло зарницей.
Сергей вспомнил, как однажды они с дядей рыбачили в тех краях, доплыли аж до монастыря, а напротив как раз торчала мрачная громада, видная отсюда маленьким шпеньком.
— Это стрельба, вот что это такое! — убежденно сказал Андрей. — Из пушек садят! Только кто с кем дерется, а? Эх, бинокль бы сюда, да где его добыть?!
— Какой еще бинокль? — спросил Сергей.
Ответа он не получил. Яркая вспышка — и на месте далекого строения взбух огненный шар, а чуть позже докатился и тугой грохот.
— Стадо разбежится! — всполошно крикнул Андрей и припустил вниз.
Вдали над рекой медленно расползалась черная клубящаяся туча. В середке ее образовался проем, в нем большим зрачком проглянуло солнце. Что тогда напугало Сергея, он и сам потом не мог себе объяснить. Набрал воздуху полную грудь, попятился, а потом изо всех сил кинулся к ложбине, а оттуда знакомыми тропами ноги сами вынесли к дому.
Весь день он ходил сам не свой, отвечал невпопад. Сестры его не трогали. Они тоже что-то прослышали о странных делах в Москве от прохожего коробейника. К вечеру, когда мужики вернулись домой, Алевтина забегала по соседям, но ничего путного не вызнала. Кто-то слышал выстрелы, кто-то видел огонь и дым, но какая там заваруха идет, никто не знал. Бесстрашная Наталья вызвалась сгонять в соседнюю деревню, но ее не пустили. Темнело быстро.
На ночь к дозорным вышло подкрепление. Известное дело: как в Москве смута случится, так жди лихих людей или нечисти лесной. Костров не разжигали, но груды хвороста, политые маслом, расположили в проходах так, чтобы в случае незваных гостей враз запалить. Три мужика с арбалетами полезли на вышку, а зады, что выходили к огородам, стерегли с крыши не боящийся высоты старый Кузьма со своим берданом и последними тремя патронами да пара крепких парней с мешком булыжников. Сергей сунулся было по пожарной лестнице к ним, но был изгнан под присмотр сестер. Те его погнали спать, да и сами легли.
Он долго ворочался, напряженно вслушиваясь в перекличку сторожей за ставнями, в шорохи и потрескивание, идущие невесть откуда. В такие тревожные времена они перебирались во внутренние комнаты. Четырехэтажный крепкий каменный дом, вокруг которого составилось поселение, раньше был школой. К первому этажу со всех сторон пристроили избы да сараи, строили тесно, вдвоем с трудом между домами разойтись, зато и постороннему не развернуться. У каждой семьи была своя комната и в каменном здании, что-то вроде убежища. Сюда перебирались, если ждали набега. А самую большую комнату приспособили для сборищ, посиделок и иных нужд, когда требовалось собрать все два десятка семей поселения. На втором этаже комнаты пошли под амбары, а выше ходу не было. Дети стереглись высоты, их стращали Страхом Небесным, который неминуемо поразит всякого, кто в старых домах вверх поднимается. Впрочем, Сергей хоть пугал рассказами о страхоедах мелюзгу, но при этом сам частенько, несмотря на запреты, пробирался сквозь пролом в забитой двери на третий этаж, а однажды даже забрался на четвертый. Там было душно, но интересно. В одной из комнат сохранилась на стене большая черная доска, на которой под слоем пыли он разглядел нарисованную мелом рожицу. Сквозь щели в заколоченных окнах пробивались узкие полотна света, высвечивая разбитые столы и стулья, обрывки плакатов, висящих на стенах, шкафы с треснувшими или выбитыми стеклами, за которыми пылились деревянные пирамиды, цилиндры и другие странные вещи. На уцелевшем шкафу Сергей нашел забавную карту, наклеенную на шар. Эта штука ему понравилась, и он притащил ее домой. Был немедленно отодран за уши Клавдией, а карту, которую она назвала глобусом, обтерли мокрой тряпкой и как украшение выставили на большой комод, сработанный умельцем Кузьмой. Сергей вспомнил, как дядя Харитон долго рассматривал глобус, крутил в руках, а потом сказал, что толку от него мало, вода неправильно нарисована, а многих стран и в помине нет, затопило напрочь. Так глобус и остался безделицей на комоде. Время от времени Сергей пытался разобраться, где находится их поселение, приставал с вопросами к сестрам, но те лишь отмахивались.
Голубой шар глобуса медленно вращался перед ним, тая в дымке, потом он превратился в дядино лицо… Сергей засопел и уснул сразу.
Утром невыспавшиеся, а потому злые мужики остались дома. Толпились на крыше, опасливо поглядывая в небо, долго высматривали, чего в Москве творится, но ничего, конечно, не углядели. Лишь вдали, там где вчера полыхнуло, курилась струя дыма, еле заметная отсюда. Поговорили, посудачили и ушли отсыпаться. За ограду велели никому не ходить, мало ли что!
Сергей покрутился у дозорных, потом сунулся было к известной лишь ему щели, но пролом был заколочен. Тут его позвала Алевтина и велела натаскать воды. Только он наполнил бочку, как Вера пристроила его пельмеши крутить, а это дело он любил.
К обеду объявился дядя Харитон. Одежка на нем была вся в грязи, лицо в копоти, поперек щеки царапина. Сестры запричитали в голос, но он цыкнул на них и, велев напоить коня, пошел мыться. Сменив одежду, сел за стол и устало потер глаза. Тут соседи набежали, набилась полная горница людей. Приступили к нему с вопросами, что да как…
— Дайте поесть хоть! — зашипела Наталья.
— Уймись, егоза! — цыкнул на нее дед Кузьма. — Не молчи, Харитон, рассказывай, что там стряслось?
— Что стряслось, то и утряслось, — махнул рукой дядя. — Свое добро чуть не упустили, обратно отбивать пришлось.
— Измена, что ль? — понимающе прищурился Кузьма.
— Дурость наша… — устало ответил Харитон. — Пока итильские послы нам баки забивали, их смертники Бастион захватили. Наших ребят положили, а потом сами себя подорвали, чтоб техника нам не досталась.
— Это какой же бастион? — спросил кто-то из молодых.
— Ну, дом высокий, что напротив стадиона.
— Университет, — пояснил дед Кузьма. — Раньше там много народу училось. И техники всякой хватало, приборов.
— А ты откуда знаешь? — сварливо встряла в разговор Алевтина.
— И я там когда-то учился, да недоучился. Вроде там еще ученые люди оставались? — Он вопросительно посмотрел на Харитона.
Тот пожал плечами.
— Всякое говорят. Будто ученые стакнулись с итильцами и сдали им Бастион. Врут, наверно. Патрули видели, как они на плотах ушли еще до заварухи.
— Догнать надо бы…
— Не до них теперь, — махнул рукой сотник.
— Что же теперь будет? — спросила Алевтина.
— Война будет! — ответил ей дед Кузьма.
Все замолчали.
— К тому дело идет, — нехотя выдавил из себя Харитон. — Правитель ходит свирепый, как черт, маршал еще злее. Будет поход на Казань, никуда не деться.
Охнули дружно сестры, растерянно переглянулись соседи. Уйдет войско, кто за порядком следить будет?
— Когда в поход-то? — спросил Кузьма.
— Не знаю. Ведьмаков наших поистратили уйму, бестолковщины наелись полный рот. С таким воинством далеко не уйдешь. Сейчас порядок наводить будут. Отпуска уже отменили, еле уговорил тысяцкого домой отпустить ненадолго.
Дед Кузьма крякнул и пошел из горницы, за ним потянулись и остальные. Сестры захлопотали, накинули скатерть, Алевтина внесла большую миску с пельменями, достала бутыль. Харитон перекрестился и взял ложку.
Дома побыл сотник недолго. Поел, отдохнул малость, взял белья чистого, наказал жить в мире и убыл. Сергей проводил его до излучины, держась за стремя каурого. Харитон озабоченно поглядывал по сторонам, потом велел ему возвращаться, пообещав на днях выбраться домой.
Сергей на прощание похлопал коня по боку и побежал обратно. На пригорке он остановился и проводил взглядом всадника, забирающего берегом влево, к дальним понтонам. Вот дядя исчез за деревьями, потом снова показался на светлой кромке близ воды, а потом совсем пропал в рощице.
Сергей вздохнул. Следующей весной дядя обещал определить его к себе в сотню. Пару раз водил его в Хоромы — большое темное здание на Котельнической набережной. Показал службы, конюшню, мастерские. Там он впервые увидел вблизи магов, о которых рассказывали жуткие истории. Совсем нестрашные, люди как люди, и огненного глаза посередь лба нет. А когда парень шепотом спросил сотника, отчего это ведьмаки такие невзрачные, тот сердито осек его и сказал, чтоб больше ведьмаками их не называл. Они и на магов раньше не откликались, пояснил он. В Саратове их называли манипуляторами гиперакустики, да только так скорее язык узлом завяжется, нежели выговоришь. Впрочем, когда чуть позже Сергей, забывшись, снова обозвал их ведьмаками, дядя только хмыкнул.
Теперь, наверно, свидеться с ним удастся разве что через неделю или две, подумал Сергей и пошел домой. Скажи кто ему, что дядю он увидит только через много месяцев, а сотник с трудом признает его, — удивился бы парень, да ненадолго, и не такое случается ныне.
Прошла неделя. В Москве было тихо. Мужики, ходившие по торговым делам, узнали, что дружина готовится к походу, почти все питейные заведения вокруг Хором позакрывали. А еще в кабачках, что у Дорогомиловской дамбы, видели они раненного у Бастиона дружинника. Тот был уже пьян в лоск и норовил улечься под лавкой. Однако перед тем, как свалиться туда, успел такое рассказать заплетающимся языком про заваруху, что мужики сначала не поверили, а поверив, струхнули. Залети в поселение шальной снаряд или полосни лучом басурмане — все, веники, сгорели бы в одночасье. Сотника повидать им не удалось, дальше Солянки к казармам не пустили, гостинцы велели в караульной сторожке оставить, передадут, мол, в руки.
Вечером все собрались в общей комнате, взгрели двухведерный самовар, склепанный Кузьмой из старой канистры, семейные принесли печева, варенья всякого… Сергей почти и не пил духовитого чаю, заваренного на смородиновом листу. Он уперся подбородком в кулаки и жадно слушал рассказы о летунах, которых пожгли над рекой засевшие в Бастионе итильцы, о магах, что своими зеркалами пускали огненные шары, о том, как осерчавшие дружинники сгоряча перебили казанское посольство. Потом долго судачили о хорошей жизни до того, как великая погибель пришла, о чудных делах на севере, где будто бы средь вод таится уцелевший от бед не тронутый временем и лихими людьми тайный город Питер, где живут просто и весело, да только входа туда нет никому пришлому… А когда все разошлись спать, он долго сидел на лавке, уставившись глазами в темный мятый бок самовара. Вся его беготня по оврагам и буеракам, драки с Тимофеем и возня с детворой показались вдруг унылым, неинтересным занятием. Скорей бы дядя взял его в дружину — вот где весело!
Потянулись дни. Скучные, похожие один на другой. Кузнец Василий, который был заодно и старостой поселения, приставил его к деду Кузьме в коптильню. Пора было на зиму припасы делать. Сергей весь пропах дымом, сестры ворчали, но терпели — парень был при деле. Потом он помогал гончару Николаю горшки обжигать. Большие глиняные жбаны хорошо брали фермеры. Но то ли глина худая попалась, то ли Николай не с той руки начал, горшки частью полопались, частью вышли кривыми. Выкинули все за ограду близ ворот.
А еще через неделю в поселение завернул обоз со старателями. Две телеги, доверху набитые барахлом, въехали во двор. Старателей было четверо, одного из них Василий признал, а то могли и не впустить. Иногда под видом торговых людей промышляли сущие разбойники. Еще рассказывали, что в одной деревеньке под Калугой пустили на ночь незнакомцев, а те под утро обернулись нежитью, сожрали всех стар и млад, деревеньку же спалили.
Знакомого старателя Василий увел к себе. Кузня стояла чуть поодаль, за врытыми в землю бетонными плитами. Поселяне опасались огня. Старатели между тем выгрузили с телег большие тюки, связки металлических кружек, фляги, кастрюли, тряпье разное. Подошли женщины, глянули на добро и разошлись, не желая показывать интерес.
Старателей разместили в свободной комнате, рядом с общим залом. Те отволокли свое добро и выставили его на погляд в коридоре вдоль стены. К вечеру Василий уже знал, что кому приглянулось, и повел долгий, обстоятельный торг. Знакомый его оказался вожаком старателей. Пока женщины накрывали столы да ставили угощение, они с божбой и матюгами пытались объегорить друг друга. Потом Василий с подручным в две ходки притащили тяжелую связку болтов для арбалетов, десяток мечей из хорошей стали и два испорченных карабина. Вожак осмотрел старое оружие, покачал головой и сказал, что знает умельцев, которые могли бы починить стволы, да только патронов к ним сейчас не сыщешь. Впрочем, от оружия не отказался. Часть тюков старатели унесли к себе в комнату, остальное Василий велел спрятать до поры в кладовой. Тут и еда приспела.
Напившись чаю, гости, как положено, повели разговор о делах нынешних и прошлых, о том, что видели и слышали во время своих хождений по городам и весям, вернее, по тому, что от городов осталось. Старатели промышляли в заброшенных домах. В поисках мало-мальски ценных вещей их заносило в места дикие, покинутые людьми. Порой их грабили жители кордонов, частенько за ними охотилась всякая голь лихоимная, зная, что в обозах старателей можно разжиться добром, а если хорошо поискать, то и золотишко сыщется.
Вожак старателей, степенно оглаживая бороду, рассказывал, как под Ростовом они набрели на военный городок и чуть не пропали в лабиринтах подземных ходов и шахт. А близ Серпухова они еле отбились от лупил, потеряв двух человек. Повезло, что вода была рядом, плюнули на барахло и уплыли, держась за гривы лошадей вниз по течению. И еще рассказал вожак, что встречал странных людей: те говорили складно, выспрашивали про старое оружие, а по одежке да по говору, видать, из-за Волги пришли.
Женщины охали, а мужчины недоверчиво покачивали головами, когда вожак, осушив пару кружек браги, поведал им о дивных плавающих лесах Черноморья, об умном и страшном зверье, что водится за Уральским хребтом, о бурных водах, которые уносят неосторожных рыбаков к Северному пределу и сбрасывают их в кипящую бездну, о подземных дворцах, что откроются только тому, кто знает тайное слово, о непотребствах, учиняемых бандами одичавших беженцев, не нашедших себе угла-пристанища, о тех, кому в небесах являлись картины сражений между отрядами странных воинов, тела которых после гибели падали на землю и вспыхивали огнем ярым, паля все вокруг, о приходе никому не ведомых пророков, возвещающих, разумеется, окончательный конец света… Где быль, а где сказка, завороженные слушатели не могли разобрать. Да и не хотели.
Сергей спросил о хрипунах. Вожак ухмыльнулся и сказал, что такие еще не попадались, но он только за свою артель может говорить. От других он разное слышал: и о хрипунах, и о ползунах, что наполовину сверху человек, а остальная половина — не то червяк, не то змея, и о говорящих паучинах многоруких-многоногих с человеческими головами, но о трех языках. Всякое рассказывают. Есть, по слухам, места, где раньше всякая гадская химия и неведомая дрянь хранилась. Хранилась, перепрела да и растеклась, травя все окрест. Туда вообще соваться не следует. Кто вляпается в то густое варево или нанюхается вонищи едкой, ум-разум вмиг потеряет. Там даже звери дикие чумеют, а люди и вовсе в нелюдей превращаются.
Потом вожак хлебнул еще браги и заговорил о трудном своем ремесле. Старателя всякий норовит обобрать, полагая его за богатея. А пока что-нибудь стоящее раскопаешь — лаз трижды завалит, а раскоп пять раз засыплет. Старые дома почти все порушило и землей занесло, что уцелели — мхом поросли, в них змей и твари противной — чертова уйма, дерево все сгнило, железо проржавело, пластик потрескался, бумага старая расползлась…
— Будет ныть-то! — хмыкнул дед Кузьма. — Не было бы навара, не полезли бы могилы копать.
— Навар есть, — согласился вожак. — Как же без навара. Только могилы мы не трогаем, упаси Боже! — И он перекрестился. — В жилые края вообще не заходим, разве что для мены. Ну и золотишко какое найдем, сдаем Правителю, в обмен, конечно. А захоронения не трогаем. Не-е…
— Да и что там на кладбищах найдешь… — невпопад сказал рыжебородый старатель, но осекся под строгим взглядом вожака.
— Все-таки вы ребята мародеры, — укоризненно сказал Кузьма.
— А это как посмотреть. — Вожак пожал плечами. — Все мы в каком-то смысле мародеры. После эпидемии одни мародеры и остались. Что не успели растащить, вода смыла. Вот и доскребаем остатки былой цивилизации, растаскиваем уцелевшее, а сами и горшка толком слепить не умеем.
— Ты мои горшки не тронь! — вдруг заорал молчавший доселе Николай, вскочил с лавки, уронив большую кружку с недопитой брагой, и схватил за грудки вожака.
Тот от неожиданности отпрянул назад, ножки табурета под ним поехали, и он спиной ухнул на пол. Николай, вцепившийся клещом, кувыркнулся за ним. Кинулись разнимать, кто-то в суете смазал одному из старателей по уху, тот не стерпел и полез в драку. Василий раскидал кучу, утихомирил драчунов, а Николая взял крепко за плечо и велел пойти проспаться. Но гончар с пылу и спьяну извернулся и хватанул зубами за пальцы старосты. “Ах ты!” — взревел Василий, и в следующий миг Николай улетел к стене, шваркнулся об нее и затих, блаженно улыбаясь. Тут женщины завизжали и дружно взялись за дебоширов. Алевтина цапнула бадью с холодной водой и плеснула в старателя. Тот пригнулся — и струя попала деду Кузьме аккурат в лицо.
— Ой, — только и сказала Алевтина.
Все на миг замерли, потом уставились на деда, который набрал воздуху да от распирающей злобы слова вымолвить не мог, только рыбой рот разевал. Первый засмеялся кузнец, за ним грохнули остальные.
Потом пили мировую. Оклемавшись, Николай полез было целоваться с вожаком артельщиков, но тут пришла жена гончара и погнала его спать.
За ней и другие женщины стали уводить мужиков по домам. Несмотря на отчаянное сопротивление Сергея, сестры и его чуть ли не силком отволокли домой. Словно маленького! При этом Вера еще и приговаривала, что если не будет слушаться, то они его старателям отдадут, а те его на корм хрипунам пустят.
Ближе к утру ему приснилось, будто сестры хватают его за руки-ноги и несут куда-то по темному коридору, а потом бросают в подпол, глубокий и холодный. Вот он лежит внизу, рядом плещется вода, а далеко вверху гулкие голоса вопрошают, куда это он запропастился. Вот и дядя допытывается, где он, а противные визгливые сестры отвечают, что, мол, сбежал, неблагодарный такой… Сергей пытается закричать, позвать дядю, но на рту у него сидит большая пупырчатая жаба и ждет, когда он разожмет губы, чтобы проскочить к нему в живот. Вдруг жаба оказалась у него внутри, и это было не страшно, а смешно, ему даже расхотелось звать на помощь, он знал, что не простая жаба в нем сидит, а там, наверху, глупые сестры пытались ему навредить, а только помогли.
Проснулся от щекотки. Простыня, которой он укрылся, сползла, а по животу ползала большая черная муха.
Пополудни старатели запрягли коней и начали грузить добро на телеги. Тут выяснилось, что одному из них вожак поручил вести телегу с железом в Хоромы, к мастеровым, менять и торговать, а при хорошем наваре открыть лавку и дожидаться их. Остальные же намеревались идти в места нехоженые, а там как повезет. Сергей глядел на их сборы с крыльца, и ему почему-то было тоскливо. После рассказов гостей жизнь в поселении казалась ему скучной и однообразной. Опять нудные хлопоты по хозяйству, вечное недовольство сестер, унылые вечера. Были бы хоть одногодки в поселении, а то одна мелюзга. Вот и вся забава, что к Степану бегать, а там только и дел, что голубей гонять да с Тимофеем драться. Дядя, правда, обещал в дружину взять, когда время приспеет, да только ждать еще сколько! То ли дело старатели — каждый день на новом месте, новых людей видят, приключений невпроворот, а сколько интересных вещей находят… Ему вдруг смерть как захотелось уйти вместе с ними, блуждать по длинным и жутким проходам в старых засыпанных зданиях, превратившихся в холмы, поросшие березняком, проползать узкими ходами подземелий в поисках неведомых сокровищ…
— Ты чего без дела стоишь! — закричала из кухни Клавдия. — Наруби дров, живо!
Один из старателей аж вздрогнул от ее крика. Что-то сказал вожаку, тот рассмеялся. Вот досада, расстроился Сергей, совсем его за пацаненка считать будут. Ну что ж, решил он, надо дело делать, а не обиды строить. От обид будешь бит.
Он плохо помнил время, проведенное в приюте, да и недолго он был в доме, куда отовсюду навезли детей. Одному научился там сразу и навсегда никогда не ждать, пока другие поделятся или помогут. Сам найди и сам возьми, а главное — не мешкай.
На одну телегу навалили тюки с мягкой рухлядью, на другую — железо всякое. Старатели пошли к кузнецу прощаться, а Сергей, не долго думая, бочком-бочком подобрался к телеге. Огляделся, приподнял с краю дерюгу и нырнул под нее. Поерзал, устаиваясь так, чтобы можно было глядеть сквозь щели в досках. Вздрогнул, когда один из тюков сполз на него. Сверху глухо донеслись голоса, кто-то чихнул, а потом телега дрогнула под ним и колеса заскрипели.

2

Сырой хворост разгорался долго, с дымом и треском. Наконец полешки занялись — мелкие язычки пламени, торопливо облизывающие кору, слились воедино и огонь заполыхал вовсю. Вскоре варево в котле забулькало, от него вкусно потянуло мясным духом. Конь мерно хрупал овсом из торбы, время от времени вздрагивая, когда громко стреляла головешка.
На ночевку старатели остановились у большой бетонной коробки с глухими стенами. Вместо окон под крышей темнели узкие бойницы, окаймленные металлическими крюками. На ржавые изогнутые железяки были насажены какие-то белые и коричневые куски. Такие же обломки усеивали незаросшую площадку перед дверью, словно сердитая хозяйка устроила у себя на кухне дебош и перебила всю фаянсовую посуду. Правда, тарелки, наверно, могли вместить цельного порося. Ржавый навесной замок прикипел к железной двери. Место было вроде нетронутое, но внутрь заходить не стали. До утра подождет.
Далеко на берегу мерцали огоньки, теплый ветер доносил запахи жилья пахло дымом и печеным хлебом, но уже быстро темнело, а в ночь мало кто пустит незнакомых людей на постой.
Сергей прислонился к шершавой стене. Спать хотелось — мочи нет, да плеск воды усыплял. Но бурчание в животе от голодухи не давало заснуть. С утра всего краюху хлеба перехватил, а потом уже и не до еды было.
Третий месяц, как он у старателей. Обнаружили его в телеге аж под Серпуховом! Хотели домой погнать, да уж больно далеко ушли. Одного отпускать — не дойдет, сгинет. Потаскал его Никита, вожак, за ухо, наградил парой крепких подзатыльников да смирился с нежданным пополнением артели. К тому же худому пацану сподручней в узкие щели пролезать. С первым же патрулем послали весть Харитону, чтобы домашние не искали, не тужили.
Вскоре Сергей понял, что маху дал — ни дворцов подземных, ни сокровищ несметных не было и не предвиделось. Работа у старателей скучная, пыльная и кропотливая. Ходи по старым домам в трухе по колено, палочкой ковыряйся, может, наткнешься на что-нибудь ценнее пустых бутылок или склизкого тряпья. А то еще приходилось прыгать с пробитого лаза в темную дыру, и еще неизвестно, хватит ли веревки до пола. Однажды не хватило, перекрытия этажей давно обвалились, и Сергей повис на конце веревки. Хорошо, что Никита держал крепко и успел вытащить, прежде чем остатки крыши начали разваливаться под ногами вожака. Впрочем, тогда они все же пробрались внутрь через боковой лаз. Интуиция не подвела Никиту, в уцелевшем подвале нашли гору битой техники. По этой части докой был Антон, невысокий коренастый старатель. Он и показал, какие части выламывать. Набрали с полмешка маленьких смешных пластинок, во все стороны ощетинившихся тонюсенькими короткими проводочками. Потом Антон объяснил, что в каждой детальке есть малая толика золота. Умельцы в Хоромах знают, как его выплавить.
В глухих подземельях, по рассказам старателей, добра всякого уцелело больше, но там и утонуть можно запросто, а то и заснуть навсегда, поддавшись не то сонным чарам, не то дурному воздуху.
Попадалась им всякая утварь, редко целая, пару раз находили забавных зверушек из камня и кости. Безделушками обычно задаривали на постое нестрогих вдовушек или вольных женок. А когда Сергей впервые наткнулся на покойника, то с перепугу чуть в оконный проем не выскочил с пятого этажа. От мертвого человека почти ничего и не осталось, только кости его выпирали под истлевшей до дыр простыней, а череп покоился на свернутом в валик тряпье. Сергей и не помнил, как ссыпался с лестницы и оказался снаружи. Никита отругал его за пустой страх и велел топать обратно, поискать на костяшках пальцев кольцо или перстень. Сам же Никита в это время вместе с Антоном расковыривали заколоченное окно в доме напротив. Пришлось вернуться…
Потом привык помаленьку, но однажды, когда они влезли в длинный полуосыпавшийся дом у Тульской караулки, чуть было враз не отвык, приняв обыкновенного мертвяка за хрипуна. В этот дом, как оказалось, в прошлом году старатели пару раз заходили, но выше второго этажа не поднимались. Антон проворчал, что все эти кишки бетонные ему не нравятся, нечисть всегда ходит прямыми путями, здесь ей вольготно. Но когда Сергей полез на третий этаж, возражать не стал, только хмыкнул и перекрестил в спину. На этаже кисло воняло старой трухой, плесенью и гнилью. Дверные проемы по краям обросли мхом. В первой же квартире он и наткнулся на труп. Покойник сидел в кресле из выцветшего пластика, спиной к двери, а потому его и не было видно от входа. Сергей только дотронулся до спинки с высокими подлокотниками, как кресло со скрипом развернулось к нему и мертвец уставился веселыми глазницами прямо ему в лицо. От скрипа этого бешено заколотилось сердце, парню показалось на миг, что покойник с ним заговорил на языке мертвых, а на нем, как известно, только хрипуны и говорят!
Сергей перевел дыхание, успокоился и заметил, что с фаланги мертвеца свисает какая-то цацка вроде медальона, а в другой руке белые кости удерживают сложенный вдвое лист. Медальон оказался круглым диском из зеленого стекла на тонкой цепке. Сергей сунул его в карман и потянул к себе второй предмет. Сдул с него пыль. Цветная картинка хорошо сохранилась — елка, украшенная яркими шарами, сани, запряженные оленями, бородатый старик в санях… Сергей раскрыл открытку, и тут вдруг слабо затренькала еле слышная музыка, почти неслышный голосок запел нежно и мелодично о чем-то. Вот тут самый ужас и навалился: даже если бы мертвец обернулся хрипуном, вздрогнул и встал да грохнул бы нечеловеческим хохотом — страху и то было бы меньше. Неожиданное мягкое треньканье музыкальной картинки возвещало присутствие неуместных повелителей этих звуков, незнакомых, а потому страшных вдвойне. Сергей уронил открытку и, прижимаясь спиной к стене, попятился к выходу.
Про медальон он начисто забыл, только на следующий день на привале сунул руку в карман и нащупал прохладный кругляш. Виновато протянул его Никите. Тот повертел его, сказал, что это безделица из нефрита, жаль, только цепочка не золотая или серебряная, и небрежно кинул ее Сергею. Не долго думая, он повесил медальон себе на шею.
А еще им приходилось отбиваться от людишек, жадных до легкой добычи. Недалеко от Твери старатели переправились через заводи и вышли к забытой промышленной зоне. Карта этих мест с тайными пометками Никите обошлась в золотое колечко с красным камешком. Карту он выменял, по его словам, в Москве у одного надежного старичка. Однако когда они пробрались через густой ольховник к проломам в бетонной ограде, то обнаружили, что на территории завода орудуют три, а то и четыре старательские артели. То ли старичок оказался ненадежным, то ли они про нетронутое место разнюхали или выследили друг друга. Толку от этого, правда, как выяснилось, было ровным счетом никакого — все мало-мальски ценное разобрали и унесли давно, еще до прихода большой воды. Меди тоже почти не осталось, еле заметные длинные канавки указывали места, откуда вытягивали кабель. Правда, Сергею повезло, и он раскопал в мусорной куче тяжеленную штуковину с ведро величиной. Антон сказал, что это электромотор, в нем медного проводу должно быть немало. Хотел его раскурочить, но Владимир, осмотрев мотор и чуть ли не обнюхав его, сметая пыль с корпуса своей рыжей бородой, посоветовал взять его как есть в целости. Вдруг он исправен, и ему применение найдут! Антон долго ругался, а потом все приставал к Владимиру насчет электричества, спрашивал, чем тот его вырабатывать будет, и обидные советы давал. Дня два они возились в изрытой вдоль и поперек зоне, но ничего стоящего не нашли, мелочь разве что. Поругались немного с другими артельщиками, до драки, однако, дело не дошло. А вот на обратном пути как раз и напоролись на засаду.
Они миновали поселение на правом берегу, и у самой переправы из-за плетня к ним вышли два невзрачных мужичка. Один помахал рукой и остался у плетня, второй, улыбаясь приветливо, пошел навстречу. “Лезь под телегу”, тихо сказал Никита, придерживая коня и доставая из-под тюка, на котором сидел, маленькую торбу, глухо и тяжело брякнувшую о борт.
Сергей непонимающе уставился на вожака, но Никита без объяснений пихнул кулаком в бок, да так, что парень вмиг оказался под шершавыми досками. Антон и Владимир подскочили с двух сторон и загремели рухлядью, доставая пики. “Так ведь улыбаются”, — жалобно пробормотал Сергей. Он не понимал, почему насторожились старатели. “В том-то и дело, что улыбаются! — отозвался обычно неразговорчивый Владимир. — С чего это они незнакомым людям улыбаются?” Тут Сергей не выдержал и выполз из-под телеги.
— В гости к кому или по делу? — спросил подошедший человек, сверкая на солнце большой лысиной, и снова заулыбался, второй же продолжал махать рукой у плетня, но уже не старателям, а кому-то в сторону.
— Да так, проездом, — ответил Никита.
— А за проезд надо платить, — благодушно сказал лысый. — Тут у нас с этим строго. Даланя не любит, когда задарма проезжают.
— Это ты, что ли, папаня? — спросил Антон.
Лысый перестал улыбаться.
Тут снизу от реки поднялись еще четверо, а впереди широко шагал громадный детина, размахивая жутким секачом на длинной рукояти.
— Где вас носит! — крикнул тот, что махал рукой, а лысый снова осклабился, но улыбка на этот раз вышла совсем скверная.
— А вот и Папаня, — сказал он. — Значит, так, за проход оставите коня и телегу, сами свободны. Папане надо поклониться и благодарить за доброту.
— Да я бы поклонился, — протянул Никита, не глядя в сторону поднимающейся к ним оравы, и запустил руку в торбу, — только у меня дружок несговорчивый, что не по нраву, шум поднимает, из-за пустяка взрывается…
— Это еще кто? — насторожился лысый, оглядывая старателей.
— Вот он, дружок-то, — с этими словами Никита разжал кулак и протянул лысому темный предмет, похожий на булыжник, а когда лысый шарахнулся от него в канаву, Никита вроде бы лениво взмахнул рукой, предмет полетел в сторону оравы, а сам вожак кинулся на Сергея, сбил с ног и прижал к пыльной земле. Только Сергей успел заметить, что Антон и Владимир тоже залегли, как невдалеке сильно бухнуло и поверх голов что-то вжикнуло, словно промчался пчелиный рой.
Всех, кто стоял на пути к переправе, раскидало в стороны, а кого и в клочья разметало. Лысый, подвывая, выбрался из канавы и тряс отвисшей челюстью. Антон несильно стукнул его тупым концом пики в лоб, и лысый, охнув, повалился обратно в канаву.
Старатели оттащили в сторону тела незадачливых разбойников, убитых и раненых. Верзиле осколок задел ногу. Он все пытался встать, громко матерясь при этом и неуклюже размахивая секачом. Потом уполз в заросли. Антон проводил его взглядом, хмыкнул и сказал, что в такую дурацкую засаду он еще ни разу не попадал. Но миновав плетень, они обнаружили за ним еще одного мужика. Он был ранен в живот, одной рукой зажимал рану, а другой рот, чтобы заглушить стон. Рядом лежал черный вороненый ствол с длинным рожком.
— Засада-то не дурацкая, — нахмурился Никита, — если бы этого не задело, враз бы снял нас одной очередью. Нам повезло, а ему нет.
— Что же они тянули? — удивился Антон.
— Покуражиться захотели, вот и нарвались! — ответил Никита. — Смотри, у него бинокль был. Жаль, все стекла разбились.
Он повертел в руке штуковину из двух коротких трубок, заглянул в дырки.
— Хорошо, хоть лошадку не зацепило, — сказал Антон.
— Да, повезло… — повторил Никита.
Он поднял ствол и аккуратно замотал его в мешковину.
— Старый “дегтярь”. В хозяйстве сгодится. Я на этих сучар последнюю гранату стратил.
— У меня одна еще осталась.
— Это хорошо…
Раненый между тем перестал зажимать себе рот, негромко выругался, уронил голову и затих.
— Здорово бабахнуло! — сказал Сергей.
— Здорово, — согласился Никита и тут же влепил ему такую оплеуху, что парень кубарем полетел со склона к воде.
— Будешь знать, как своевольничать! — крикнул ему вдогонку Никита.
Щека потом долго горела, но Сергей не обижался. Не надо было из-под телеги вылезать. Ослушался вожака, вот и схлопотал.
После этой засады целый месяц прошел тихо и без приключений. Пару раз, правда, чуть не попали в ловушки, оставленные какими-то мелкими негодяями. В одном заброшенном городишке к северу от Москвы они нашли почти нетронутые строения.
Раньше здесь был, наверно, институт или лаборатория — уцелевшая стеклянная посуда удивила Сергея: круглые прозрачные бутыли с широкой горловиной, стеклянные спирали, плоские блюдца, а то и штуковины вовсе непонятной формы и назначения. Бинокля, о котором ему рассказал Никита, найти не удалось, хотя здесь сохранились кое-какие приборы. Антон хотел было их прямо так и взять, но Никита велел разобрать и вынуть самое ценное. С этими приборами хлопот не оберешься, сказал он. Антон и Владимир понимающе переглянулись. Сергей тоже слышал краем уха, что ведьмаки Правителя строго следят, чтобы всякую хитрую технику аккуратно им доставляли, а потом еще строже допытываются, где взяли, что еще оставили, с кем встречались, то да се, морока, словом…
Вот в этом месте и чуть не нарвались. Потянул Сергей за ручку уцелевшей двери, да хорошо рядом Никита оказался, заметил тонкую леску в проеме, что от двери тянулась. Когда со стороны окна влезли, увидели, что другим концом привязана та леска к горлышку бутыли с темной жидкостью, а бутыль на самом краю стола пристроена.
— Вот гады ученые, — выругался Антон. — Травануть хотели. А ну как дети бы сюда забежали?!
Никита покачал головой и внимательно оглядел ловушку.
— Недавно поставили, — сказал он. — Пылища на ней от силы месяца три-четыре. Не ученые. Кто-то шарил здесь да памятку оставил.
Осторожно понюхал пробку и, сморщившись, зажал пальцами ноздри.
— Точно отрава, — согласился он с Антоном. — Если бы разбили — веники.
Уходили из городишка осторожно, стараясь не сходить с еле заметной колеи на заросшей дороге. Но все равно чуть не напоролись на самострел. Спусковая веревка прогнила, и поэтому, когда Владимир, ведущий под уздцы коня, отогнул ветку, что свисала над дорогой, самопал не выстрелил. А то сидела бы в нем стрела со ржавым гвоздем вместо наконечника.
Вечером на привале, когда они вышли к воде и остановились у здания без окон с висячим замком на железной двери, Сергей стал допытываться, кто же это им такие подлянки устраивает. Никита вообще не ответил, а Антон сумрачно пояснил, что ныне всякие людишки попадаются, даже среди старателей. Гадят за собой, капканы налаживают. Молчун Владимир вдруг разговорился и долго втолковывал парню, по каким приметам можно определить, где прошли честные промысловики, где мелкие грабители, а где хитрованы подлые ловушки насторожили и как те ловушки обходить.
Антон буркнул, что таких выблядков надо убивать. Из-за них о старателях дурная молва идет. Люди думают, что золота и добра всякого у них немерено, тогда как за кусок приличной нержавейки порой головой рискуешь.
— Куда же все подевалось-то? — почесал в затылке Сергей. — Я слышал, после мора всего было навалом, бери не хочу!
— Попробовал бы взять. Мародеров на месте кончали! — буркнул Никита. А барахло, говорят, какие-то реставраторы прибрали к рукам, хорошо все почистили. Только куда все вывезли, никто не знает.
— Есть потаенное место, — значительно сказал Антон, подняв палец и выразительно глянув на Сергея. — Закрома, понимаешь? Туда все и свезено, схоронено. А схорон тот не всякому откроется, даже если место найдешь. Слова нужные знать надо да и траву особую при себе иметь.
— Разрыв-траву, что ли? — усмехнулся Владимир.
— Можно и ее. Только есть что и посильнее.
— А-а… — только и протянул Владимир, понимающе качая головой.
Сергей понял, о чем идет речь. Дома мужики долгим вечером судачили как-то о волчьей траве и о том, как люди Правителя сурово наказывают любого, кого поймают хоть е малой понюшкой. Траву ту будто бы везде с корнем изводят, говорили одни, а другие утверждали, что вовсе и не истребляют, из нее, мол, лекарство маги варят. А гончар тогда встрепенулся и кричать стал, что никакого лекарства не варят, отрава это чистая, у его дружка кум сдуру этой травки перебрал и кранты ему, в лупилу тут же сковырнулся, пришлось бедолагу на месте кончать…
Никита звякнул ложкой о котел. После еды разговаривать не было сил, веки слипались, огоньки на углях плыли перед глазами разноцветными пятнами.
Завернувшись в кошму, Сергей прилег у стены. Ему показалось, что он и не спал вовсе, но когда встрепенулся от тычка в бок, уже светало. Вскочил, потер лицо ладонями и потянулся к ведру: ему полагалось спозаранку ходить за водой. Однако Владимир ухватил его за плечо и негромко велел оставаться на месте. Сергей насторожился. Старатели были чем-то обеспокоены. Никита влез на телегу и осматривался по сторонам, Владимир, отпустив парня, поднял с земли арбалет, Антон же, тихо ругаясь, сбивал ломиком замок с двери.
Наконец вожак спрыгнул с телеги.
— Худо дело, — сказал он.
Сергей поднял голову и увидел зарево. Над подлеском со стороны поселения, куда они так и не добрались засветло, поднимался столб серого дыма. Издалека доносились еле слышные крики, треск, ему показалось, что кто-то исходит плачем.
— Деревню жгут! Уходить надо… — Никита вдруг замолчал.
Сквозь низко стелющуюся туманную проседь меж редких сосенок на косогоре вдруг проступила странная фигура. Припадая на руки и корячась, прыгал от дерева к дереву кто-то в развевающихся лохмотьях. Заметив старателей, вскинул руки, подскочил на месте и завыл радостно. Не успел Владимир поднять арбалет, как фигура исчезла в тумане.
— За подмогой побежал, — сплюнул Владимир и выругался в сердцах. Бросаем все, и ходу, братцы, ходу!
— Теперь не уйдешь, догонят, — отозвался Никита и рывком поднял с телеги короб с оружием. — Ну, что ты там? — Это он уже Антону.
— Сейчас, сейчас. — С этими словами Антон крутанул ломик, и замок, хрустнув, отлетел.
Владимир обрезал постромки и хлопнул кнутом по широкой спине мерина. Сивый укоризненно скосил на него глаз, переступил копытами, но остался стоять.
— Да пошел отсюда, глупый, — с размаху ударил опять Владимир. — Сожрут тебя, мясо ходячее!
Мерин коротко всхрапнул и побрел прочь.
Сергей почувствовал, как у него вдоль позвоночника пробежала струйка холодного пота. Еще ни разу не было, чтобы старатели прогоняли коня. Значит, из всех передряг, в которые они попадали, эта самая серьезная. Без мерина им барахло не унести, придется все железки бросать, а где Потом новым тяглом обзаводиться?
— Разбойники напали? — шепотом спросил он у Владимира.
Тот лишь мотнул головой, а Никита услышал и сказал:
— Хуже, парень, гораздо хуже. Это лупилы. С разбойниками еще договориться можно или отбиться. А с этими разговор другой — или мы их всех перебьем, или…
Он замолчал, а потому, как перекосило лицо Владимира, Сергей понял, что если лупилы просто убьют старателей, то это еще не самое худшее. Но тогда и ему веники, вот черт!
— Ну, скоро вы там?! — раздался голос Антона из темного проема.
Никита и Владимир втащили в здание короб с оружием, Сергей подхватил узел со снедью и затащил его в темное помещение, чуть не грохнулся на скользком полу, выбежал обратно, подхватил котел, но тут вожак крикнул, чтобы он тащил канистры с водой. Антон успел еще прихватить мешок с самыми ценными железками, а Владимир связку пик.
Вдруг неподалеку разнесся такой крик, вой и жуткое уханье, что старатели оцепенели. На опушку сквозь легкий туман выступила темная полоса, она становилась все больше и вдруг распалась на цепь полуголых и совсем голых людей, которых и людьми-то назвать нельзя было. Сотня или две их было — Сергей не смог сосчитать, в глазах от страха потемнело, колени задрожали. Лупилы визжали, верещали, размахивали руками, палками, а у некоторых парень успел разглядеть длинные колья, на которые были насажены круглые штуки. Это были человеческие головы.
Он опомнился, когда Никита за шкирку втащил его в здание. Антон захлопнул дверь и вставил ломик вместо шкворня в приваренные обрезки труб.
— Дверь крепкая, — сказал он, — а вот дужки совсем трухлявые. Хорошо хоть дверь наружу открывается, враз не вышибут.
Тут о дверь что-то сильно грохнуло, затем еще, и торжествующие крики сменились разочарованным воем.
Сергей перевел дыхание и осмотрелся. Узкие окна сверху еле пропускали свет, но зато сквозь них сюда никто не пролезет. В центре небольшого зала темными глыбами возвышались цилиндры, окруженные плотным частоколом из труб. Кислый запах старого металла смешивался с тошнотворной вонью прогорклого масла. Никита чиркнул зажигалкой — дрожащий огонек высветил черные застывшие потеки на бетонном полу, обрывки толстых проводов, свисающие с гирлянды больших фаянсовых тарелок, увенчивающих верхушки цилиндров. Вдоль стен зияли развороченными чревами железные шкафы, металлическая лестница вела к узкому решетчатому балкону, опоясывающему помещение чуть ли не под самым потолком. Антон внимательно оглядел помещение, задержал взгляд на балконе и кивнул, словно разглядел что-то интересное.
— Подстанция. Жаль, провода все срезали…
С этими словами он подергал какие-то рычажки у основания цилиндра. В недрах его слабо хлюпнуло, из пробоины в трубе часто закапала густая жидкость.
— Трансформаторное масло! — обрадовался Антон. — Я думал, все давно раскурочено, а тут даже изоляторы целы. Если сумеем ноги унести, то непременно вернемся. Меди здесь должно быть невпроворот.
— Ты как собираешься свои ноги уносить, под мышкой, что ли? — спросил Никита, наматывая на палки ветошь.
Обмакнул тряпку в масло и запалил факел. За дверью между тем бесновались лупилы и время от времени чем-то с грохотом били об дверь. Старатели подтащили к двери опрокинутый металлический шкаф, накидали в него обломки фаянсовых изоляторов и подперли кольями.
Страх у Сергея пропал: лупилы оказались людьми — сквозь стены просачиваться они не могли, росту были обычного, и рты, судя по крикам, у них человеческие, а вовсе не клювы с острыми зубами, рассказами о которых пугали малышей. Да и в волков они вроде пока не оборачивались, хотя вопли порой затихали и тогда противно скрипел ржавый металл, словно его царапали когтями. А хоть бы и волки! Каждый старатель знал, что хрипун хуже лупилы, от хрипуна сталью не отобьешься и пулей не остановишь.
Удары в дверь становились все чаще, количество вмятин на ней росло, они сливались в большой волдырь. Никита разглядывал захваченный у разбойников ствол, озабоченно покачивая головой, а Владимир вынул из короба два обреза и мешочек с патронами. Антону достался арбалет, а Сергею, цапнувшему было обрез, досталось по рукам.
— Не балуй! — буркнул Владимир. — Бери пику и тесак.
— Ну, полезли наверх! — скомандовал Никита.
Сергей задрал голову и опасливо посмотрел на хлипкие прутья лестницы и узкий балкон, огороженный редкими перилами.
А что как все ржа поела? Вот кувыркнутся прямо лупилам на головы, смеху будет! Он чуть было не рассмеялся, но вовремя зажал рот ладонью — неладный смех рвался из него, душил, сводил низ живота коликами… Антон похлопал его по плечу.
— Что, пацанок, уссался?
— Кончай болтать! — крикнул вожак, — сейчас дверь вышибут!
И он полез наверх. Ступени под ним зазвенели, а когда сапоги Никиты загрохотали по решеткам балкона, то за ним полез Владимир, повесив за спину обрезы и прихватив с собой пику. В помещении стало светлее, Никита укрепил факел между перилами и запалил второй. В дверь бухнуло так сильно, что ломик прогнулся. Сергей и сам не понял, как очутился наверху с тесаком в руках.
— Эй, вояка, пику забыл! — крикнул снизу Антон.
Сергей перегнулся через перила и ухватил за конец двухметровой пики, которую протягивал ему Антон.
— Чего ждешь? — страшным голосом заорал Никита. — Давай скорее!
— Сейчас кран прикручу, масло вытекает, — спокойно отозвался Антон.
— Оставь как есть!
Антон поднял было глаза на Никиту, потом хмыкнул, вмазал изо всех сил каблуком по трубе и отскочил. Булькнув, масло потекло веселее.
Антон быстро забрался наверх и, не обращая внимания на ругань вожака, пробежался по балкону. Остановился у темного пятна и, согнувшись, звякнул металлом о металл.
— Здесь ход на крышу, — крикнул он.
Завизжали ржавые петли, утренний свет высветил его фигуру у лаза. Сергей вздохнул с облегчением, здесь, наверху, под самым потолком они были в западне, а в узкие бойницы не пролез бы даже он, не говоря уже о старателях.
В этот миг дверь внизу не выдержала, засов развалился и в проеме показались нелепые и сверху вовсе не страшные фигуры лупил. Первые ударились о шкаф и кувыркнулись на пол, а за ними хлынула волна человеческих тел и откинула шкаф с наваленным в него хламом в сторону. Сергей ожидал, что Владимир ударит по кнм волчьей картечью или Никита срежет очередью из пулемета. Парень дрожал от нетерпения, он был уверен, что сейчас стволы в руках старателей загрохочут, изрыгнут смертоносное пламя и лупилы полягут все до единого. Но, к его разочарованию и ужасу, вожак и Владимир не собирались стрелять. Отложив стволы в сторону, они встали по обе стороны от лестницы с пиками наперевес.
И те, кто успел добраться до середины ступенек, полетели вниз под вой и невнятные выкрики лупил, набившихся в помещение. Сейчас их лица Сергею уже не казались человеческими, губы бессмысленно дергались, щеки и глаза были в непрестанном движении, всклокоченные волосы и грязные, почти черные руки тянулись к старателям… Одни кривлялись, грозили кулаками, другие лезли напролом, прямо по куче тел, медленно росшей у лестницы. Некоторые умудрились забраться на шкафы и подпрыгивали, пытаясь ухватиться за решетчатый пол балкона. Кое-кому это удалось, они повисли, раскачиваясь и дрыгая ногами. Решетки угрожающе заскрипели, но тут прибежал Антон и заработал тесаком. Лупилы с визгом посыпались вниз, пальцы полетели вслед. Сергей раскрыв рот смотрел, как споро орудовали пиками Никита и Владимир, но вдруг заорал от боли и выронил тесак. Сквозь решетку просунулась рука и вцепилась ему в ногу. Он дернулся изо всех сил, но хватка была мертвой. Парень чуть не грохнулся на спину, однако успел схватиться за перила.
— Руби! — крикнул Антон с противоположной стороны балкона.
Пока Сергей дрожащими пальцами нашаривал упавшее лезвие, Никита обернулся и сделал два быстрых шага в его сторону.
Выхватил свой тесак, с поворота отрубил кисть и, не останавливаясь, вернулся обратно, чтобы проткнуть пикой добравшуюся до середины лестницы страхолюдную бабищу.
Кое-как отцепил Сергей от лодыжки пальцы, отбросил их подальше и, приободрившись, забегал, подражая Антону, вдоль стен, тыкая лезвием в самых нахальных лупил. Один из них вдруг изогнулся, зацепившись ногами за перила. Он вполз на решетку и встал на четвереньки, оскалившись обломками зубов. Тут на него и набежал Сергей, воткнув с размаху лезвие в открытый рот. Безумие в глазах лупилы на миг исчезло, он удивленно взглянул на парня и повалился набок. Сергей чуть не выронил тесак, но подавил дурноту и столкнул мертвяка вниз, едва не сбив жирно коптящий факел.
Сколько времени продолжалась избиение лупил, он не знал. Но вот он заметил, что хоть вражины бестолково лезут под удар, падая один за другим, однако Никита и Владимир заметно устали, движения их немного замедлились. Одного они даже пропустили аж до самого верха. Владимир, прислонившийся к стене перевести дыхание, просто саданул лупилу каблуком по макушке. И чуть было не поплатился — голова у того оказалась крепкой, и он вцепился обеими руками в ногу Владимира. Но и тут выручил вожак, воткнув острие пики в затылок злыдня. Тот рухнул вниз, унося с собой сапог.
В помещение набилась чертова уйма лупил. Поначалу они носились по залу, падая друг дружке под ноги, мешая добраться до лестницы. Чем больше их становилось, тем беспорядочнее и хаотичнее было их копошение. Сергей остановился, переводя дыхание, и посмотрел вниз. Темная ворочающаяся масса взбухала и опадала, словно тесто у нерадивой хозяйки. Упавшие поглощались этой массой, их попросту затаптывали. Рано или поздно, вдруг подумал Сергей, они дотянутся до нас по трупам своих дружков. Он не успел испугаться, как Никита что-то прокричал, а Антон схватил его за руку и потащил к лазу на крышу.
— Стой здесь! — приказал он, а сам побежал к лестнице и приволок стволы. — Вытаскивай на крышу, да осторожнее.
Сергей выскочил на плоскую крышу и зажмурил глаза от света. Почти на ощупь аккуратно уложил на бетонную плиту “дегтярь”, принял от Антона обрезы и арбалет. Потом вернулся обратно и помог ковыляющему Владимиру перебраться через высокий порог. Никита между тем отбивался в одиночку.
— Ну-ка, подай самострел! — Антон протянул руку, и Сергей передал ему арбалет.
— Давай, Никита! — крикнул он вожаку.
Никита кивнул, нанес еще один удар пикой и в несколько прыжков оказался у лаза. Нырнул вслед за Антоном, глянул через плечо и со словами: “А вот сейчас гостинца моего отведаете!” — достал из кармана гранату. Кинул в помещение и, закрыв дверь, отскочил.
Хрясть! Дверь со стуком распахнулась, изнутри донеслись крики и верещанье. Сергей не сдержался и заглянул в помещение. В темноте он увидел только, как один из факелов, сбитый взрывной волной, катится по решетке, роняя горящие капли, а потом летит вниз. Тут Никита отпихнул его и хотел было снова закрыть дверь, но вдруг насторожился и замер. Вопли лупил стали громче и перешли в сплошной рев. По лицу вожака заплясали красноватые блики.
— Ага, — удовлетворенно сказал он, — вот теперь попрыгают! Маслица на всех хватит.
И, отойдя в сторону, уселся, вытирая пот со лба, на большое перевернутое корыто из выцветшего от времени и солнца пластика. Рядом валялись пустые бочки из-под краски. Владимир и Антон оттащили оружие подальше от края, а Сергей посмотрел на вожака, но увидев, что тот не обращает на него внимания, сунулся в лаз.
Тьмы в помещении больше не было, чадящее пламя металось, словно живое. Оно и было живым — лохмотья, измазанные маслом, горели на лупилах. Прыгая из стороны в сторону, они метались, поджигая других. Кто-то лез к выходу, но в тесноте и давке они лишь топтали друг друга, а тут загорелись и трупы, плавающие в лужах натекшего масла. Загудел, рванул огонь, пыхнул огромным костром, упругим жаром ударило в лицо Сергею. Отшатнувшись, он успел лишь заметить, что крики лупил стихли.
Захлопнув дверь, он постоял немного, прислушиваясь, как под ногами еле слышно гудит пламя. Из бойниц в стенах винтом поднялись над крышей две густые струи черного дыма. Из дверных щелей тоже потянуло кислой гарью.
Крик и вой теперь шел снаружи — вокруг здания бесновалась толпа, полукругом растягиваясь перед огненным языком, выползающим из дверного проема. Никита, кряхтя, поднялся, подошел к краю, глянул и вернулся к бочкам. Оглядел их и пинком отправил одну вниз.
— Много еще осталось зверья поганого, — с досадой сказал он.
— Ну, теперь, стало быть, поменьше, — рассудительно заметил Владимир, заряжая обрез. — Хорошо горят!
С этими словами он выпалил сразу из двух стволов. И тут же пригнулся. Большой камень, запущенный снизу, чуть не угодил ему в голову.
— А вот это зря! — хмыкнул Владимир и бухнул из второго обреза.
Крики усилились.
Никита подтащил к кромке “дегтярь”, установил его на сошники, залег и повел стрельбу одиночными выстрелами. Сергей возбужденно метался по крыше, ему хотелось, чтобы скорее все кончилось. Вчетвером они одолели, а он в этом не сомневался, огромную стаю лупил. Когда он расскажет об этом Харитону, тот может поначалу и не поверить, но старатели подтвердят, а как же! Сестры вообще изойдут от зависти. Тварей, что горели в здании, ему было ничуть не жаль. Страшно даже подумать, что эти уроды сотворили с деревенькой, до которой старатели вчера так и не добрались.
Он видел, как один за другим падают лупилы, окружавшие здание с трех сторон. Но крыша под ногами нагревалась все сильнее, сквозь стыки бетонных плит просачивались тонкие струйки дыма. Обрыв был недалеко, в нескольких метрах от стены, а там вода, но допрыгнуть, если что, не удастся, да и эти зверюги, по слухам, воды не боятся, хотя истинные псы бешеные…
Два или три десятка уцелевших лупил рассыпались по кустам. Время от времени они перебегали от дерева к дереву. Теперь, когда их вопли стихли, были слышны лишь стоны раненых и далекий тихий свист, словно кто-то поставил самовар и забыл про него. Тут переменился ветер и дым понесло на крышу. Никита и Владимир, кашляя, отбежали к другому краю.
Отдышавшись, Владимир сказал:
— Вроде отбились, — и уселся на пол, снимая оставшийся сапог. — Горячо, однако! — добавил он, трогая ладонью бетон.
— Теперь хорошо бы вниз спуститься, пока крыша не обвалилась, сумрачно отозвался Никита. — Веревку хоть какую взяли?
Антон развел руками.
— Ладно, тогда придется из одежки крутить, все лучше, чем ноги ломать. — С этими словами Никита потянул с себя грязную, в прорехах и копоти рубашку.
Еле слышный свист, невесть откуда идущий, усилился. Старатели насторожились, замерли, прислушиваясь. Звук нарастал снизу, из-под ног. Антон выругался.
— В трансформаторах масло кипит!
Два громких хлопка слились воедино. Сергей не успел сообразить, почему бетонная плита под ним дрогнула и ударила по ногам. Он увидел только, как середина крыши разверзлась, а из пролома выхлестнул сноп багрового пламени. Опаляющая волна сдула его с места, он удивился тому, что летит в окружении пустых бочек. В тот же миг понял, что летит в воду…

3

“Приемыш… приемыш…” — шипят волны, облизывая ржавый борт и расточаясь пеной. Баржу несет сквозь ночь, люди, что затаились в ее чреве между небом и водой, не знают, да и знать не хотят, что ждет их на рассвете.
Сергей лежал у переборки. Веревки, стягивающие руки за спиной, впивались в запястье, но он не чувствовал боли. Когда из-за качки его щека прижималась к мокрым лохмотьям краски, он, не открывая глаз, судорожно дергал головой, прижимая горячий потный лоб к холодному металлу. Всего день или два прошли с тех пор, как его швырнули в темную яму, но ему казалось, что он пребывает во мраке долго, очень долго.
И слишком много времени прошло с тех пор, как его подобрал морской народ. Хотя было это всего месяца два или три тому назад…
Взрыв швырнул его в воду, это и спасло Сергея. Оглушенный ударом, ничего не соображая, он вынырнул, задыхаясь, вцепился из последних сил в плавающее рядом большое корыто и успел вползти на него. Что стало с артельщиками, он не знал — пылающий столб огня, с ревом поднявшийся над обрывом, — это было последнее, что он увидел, прежде чем потерял сознание.
Он пришел в себя ближе к вечеру. Не понимая, где находится, пошевелил пальцами, дернул ногой. От неосторожного движения корыто заплясало на воде, накренилось и черпнуло воды. Сергей вцепился судорожно в закругленные края из толстого пластика, задрал голову и огляделся. Берегов не было видно.
Некоторое время он лежал, затаив дыхание. Потом понемногу осмелел и даже рискнул встать на четвереньки. Корыто угрожающе осело набок, и он снова лег на хлюпающее водой дно. Впрочем, и за те короткие мгновения он не увидел ничего похожего на землю. Ветер и течение вынесли его к большой воде. Сергей осторожно перевернулся на живот и принялся загребать ладонями. Сначала его суденышко вертелось на месте, потом он приноровился и оно вроде бы поплыло вперед. Но он не успел даже устать, когда бросил это занятие, сообразив, что понапрасну тратит силы. Куда плыть, в какую сторону? В конце концов он уселся посередине корыта, выплеснул ладонями сколько мог со дна набравшуюся воду и стал ждать, когда же наконец покажется суша.
Волны почти никакой не было, только ветер гнал мелкую рябь. В быстро сереющем небе синими пятнами набухали облака. Солнечное закатное пятно просело за горизонт аж по самую макушку. По-настоящему он испугался, когда совсем стемнело. Мрак-то его не страшил, наоборот, уютно ему было в теплой ночи, что заботливо укрыла от недобрых глаз. К тому же быстрая вода намного лучше стоялой колодезной. Да только в непросвет — ной тьме его дурацкое корыто могло пронести мимо спящих селений рядом с берегом или прямо на какой-нибудь островок, а он ничего не увидит. Разве что домашняя скотина какая мумукнет или взблеет, а то и дымком от жилья потянет. Тогда, конечно, хоть вплавь!
Вода оказалась чуть солоноватой, но пить можно. Сергей немного приободрился. От жажды не околеет, а там поутру, глядишь, и все образуется. Не может быть такого, чтобы с ним худое приключилось! А то, что живот подводило от голода… Так ведь дело привычное: старатели, бывало, истратив вчистую припасы, порой день, а то и два без еды перебивались, пока не выходили из гиблых и грязных мест, где зверь был хоть и непуганый, да мясом плох, а все, что на земле росло, так вообще сущая отрава.
Стараясь не делать резких движений, он медленно лег, уперся затылком о высокий борт, ногами — в противоположный и заснул.
А утром проснулся от криков и смеха, идущих откуда-то сверху, и словно небо больно тыкало в него большим жестким пальцем. Открыв глаза, он вместо неба увидел ржавую, в белесых потеках стену, что нависала над ним, головы, торчащие над стеной, а пальцем оказался длинный багор, которым его корыто подтягивали к огромному, как ему тогда показалось, судну.
Потом, когда все его злоключения у морского народа будут казаться Сергею невнятным сном, самое последнее, что забудется — монотонный скрежет и хлюпающее чавканье старой помпы. Ему надо было следить за тем, чтобы топливный бачок во время работы не опустел, и еще время от времени заливать в положенные отверстия сизое масло из жестяной масленки с длинным носиком. Поначалу дело не ладилось, да и боязно было подойти к рычагам, что угрожающе выставили свои острые локти. Вскоре он наловчился замерять уровень масла длинным и тонким, как спица, штырем. Но страх не проходил. Сквозь гнилые прокладки бьют куда ни попадя струйки воды, а в сильную качку выхлопную трубу движка пару раз да вырвет из патрубка, и пока ее вставляют обратно, удушливый вонючий дым ест глаза, а желудок норовит извергнуть все съеденное. Впрочем, кормили плохо — от рыбы вяленой, квашеной, соленой тошнило, даже если движок не плевался дымом. Рыбу Сергей не выносил и раньше. Правда, после удачного набега тем, кто был внизу, приносили в котелке немного мяса и овощей, но на его памяти такое случалось раза два или три.
Спать приходилось здесь же, прямо у стальной переборки, за которой находилось машинное отделение. Судовой двигатель запускали редко, а по какой нужде — Сергей и не догадывался. Большей частью машину чинили, перебирали детали, подкручивали какие-то железяки. Этим делом занимались два человека. Один — неразговорчивый угрюмый дед, с которым и говорить-то не было возможности, зато второй, не такой вроде старый, но со светлыми, будто выцветшими глазами, прекрасно говорил по-русски да и с морским народом на их языке вроде бы сносно лопотал. Он и научил Сергея ладить с помпой, а молчаливый дед все больше норовил в зубы заехать, ежели что не по его нраву было.
В первые дни своей жизни на воде парень не мог понять, куда он попал да почему его сначала накормили-напоили, а через пару дней малость прибили и отправили вниз, в ржавое чрево самоходной баржи. На судне, как он успел заметить, хозяйничал высокий мужик в синем пиджаке с золотыми пуговицами. Людей было много — жили в клетушках под деревянным навесом на палубе семьями — дети бегали по палубе, за перегородкой на носу мычали три коровы и десяток коз. И еще Сергей успел заметить, что хозяин судна и самые крепкие мужики со своими семьями живут отдельно, в двухэтажной надстройке с круглыми окнами.
Светлоглазый вскоре объяснил Сергею, что хозяина надо звать Капитаном, беспрекословно выполнять его приказания, а также приказания всех остальных людей Капитана, тех самых крепких мужиков. Все остальные — либо пленные, либо семьи, лишившиеся кормильцев. С этими тоже лучше всего ладить, поскольку с ним еще не решили что делать. С одной стороны, его принесла вода, а это хорошая примета, знак удачи. С другой — пленников надлежит держать в строгости, а затем отвозить на юг, где их можно обменять на еду и оружие. Чужаков морской народ не любит. Вот его, правда, тоже в плен взяли, но как особо ценного специалиста не только не продали, но даже берегут и заботятся. Теперь он механик на этой посудине.
— А звать вас как? — робко спросил Сергей.
— Зови Механиком, — ответил светлоглазый. — Эти суеверия с именами у меня изжогу вызывают. Если захочется, можешь именовать меня господином почетным членом Шведской королевской академии, профессором… — тут он негромкой скороговоркой что-то пробормотал, вроде бы выругался. — Если перечислять все мои регалии и звания, заснешь от скуки. Да к тому же это тебе ничего не говорит. Хорошо забытая ерунда.
Он пренебрежительно махнул рукой.
— Давно вы здесь?
— Это неплохой вопрос, молодой человек. Точно не скажу, но несколько месяцев набежало. А вот как тебя сюда занесло?
Сергей открыл было рот, но тут железная дверь в переборке с грохотом распахнулась. Влез злобный дед, и после шумной перебранки с Механиком, из которой парень не понял ни одного слова, схватил парня за шиворот и подтащил к помпе. Ткнул в нее пальцем, потом сунул кулак под нос Сергею и ушел.
Механик показал, что надо делать, но с первого раза Сергей чуть не пролил топливо из канистры мимо горловины бачка. Потом бестолково тыкал масленкой во все щели, которые мог углядеть. Но терпение Механика не истощалось.
Сколько дней прошло, сказать было трудно. Помпу запускали и днем, и ночью, если кто-то из людей Капитана решал, что воды в трюме набралось порядком. Время от времени Сергею удавалось выбраться на палубу, глотнуть свежего воздуха. Держался рядом с Механиком.
Среди людей Капитана был один вредный пацан, рыжий такой верзила, который норовил пнуть его или за ухо схватить. Обитатели клетушек, наоборот, не приставали, один раз даже какая-то сердобольная тетка сунула ему краюху хлеба с копченой рыбешкой. Рыбу он отдал Механику, а хлеб чуть было не отобрал рыжий. Но не успел. Сергей заметил, как тот бежит к нему вдоль борта, и сунул еду в карман. Рыжий подскочил к нему, сжав угрожающе кулаки, но Сергей выставил перед собой полуметровую спицу, которой замерял уровень масла.
— Не связывайся с ним, — сказал Механик. — Это сын Капитана.
Сергей прижался спиной к борту и достал из кармана кусок хлеба. Первая мысль была выбросить его рыбам. Но рыжий тогда все равно не отстанет. Отдавать же нельзя ни в коем случае. Он понимал, даже скорее не понимал, а чувствовал: если сейчас прогнется, то жизни ему не будет, рыжий примется изводить его при всяком удобном случае. Знай он чуть больше десятка слов, которые успел запомнить, можно было попробовать договориться с рыжим. Но тому явно хотелось подраться.
Из клетушек на них поглядывали с любопытством — худобедно развлечение. Рыжий заметил это и, крикнув что-то обидное, протянул руку. И тут же отдернул, иначе спица проткнула бы ему ладонь. А Сергей, не позволяя ему приблизиться, немедленно съел хлеб.
Рыжий злобно процедил какое-то ругательство и запустил руку в карман. Но тут громкий смех раздался откуда-то сверху. Капитан и его люди стояли у перил и оживленно переговаривались. Потом Капитан поманил пальцем рыжего и тот покорно двинулся к трапу. Немая девочка у ближайшей клетушки беззвучно засмеялась. Рыжий ударил ее по лицу, и она перестала смеяться.
— Пошли вниз, — негромко сказал Механик.
Но не успели они сделать и пары шагов, как сверху закричали, Сергей поднял голову и увидел, что Капитан тычет пальцем в его сторону, а стоящие рядом машут руками, поднимайся, мол, сюда. Механик поднялся за ним по скрипучей лестнице, вполголоса наставляя, чтобы парень ни в коем случае не нарывался, а начнут его с сынком Капитана стравливать, так лучше сразу сдаться, подумаешь, несколько синяков…
Драки не вышло. Пара оплеух досталась рыжему и столько же влепили Сергею. Потом Капитан, нависнув глыбой над парнем, выдернул из его рук мерный штырь и, швырнув за борт, угрюмо процедил что-то сквозь зубы.
— На судне не драться, — пояснил Механик. — Оружия при себе не держать. Еще раз увидит непорядок — полетишь за железкой.
Главарь потерял интерес к Сергею и ушел. Стоявшие на верхней площадке потянулись за ним и один за другим скрылись за ржавой железной дверью. Последним ушел рыжий, злобно смерив Сергея взглядом.
С тех пор рыжий к нему не приставал, но, проходя рядом, щурил недобро глаза и покачивал обещающе головой. Драку он все же учинил, правда, не на судне.
Время от времени баржа останавливалась у островков на несколько дней. По сходням на сушу перегоняли скотину, попастись на свежей траве. Тут же на берегу ставили коптильни из пустых железных бочек. Охраны не было, мало кто из пленных рискнул бы уйти вплавь до ближайшей земли, еле видной на горизонте. К тому же худо-бедно и у морского люда жить можно было. Одно только плохо — на ночь почему-то обязательно снимались с места и уходили от берега, чтобы утром вернуться. За все время своего пребывания у морского народа Сергею ни разу не довелось переночевать на земле.
На одном из островков рыжий поймал Сергея, повалил на траву, сел на него и принялся хлестать по лицу, сопровождая лупцовку непонятной, но явно оскорбительной скороговоркой. Потом заметил нефритовый медальон и захотел сорвать, но Сергей изловчился, укусил обидчика за палец, а когда тот взвыл, вывернулся из-под него и вскочил на ноги.
Вокруг тут же собрались все, кто был на берегу. Главарь посмотрел немного, как подростки размахивают кулаками, хмыкнул и Придержал своего помощника, который полез было их разнимать. Тут все принялись свистеть, криками подбадривать драчунов, но развлечение вышло недолгим. Как ни старался Сергей достать рыжего, ничего путного из этого не вышло: у того и руки были длиннее и силушки больше. Не прошло и минуты, как Сергей опять лежал на земле, только на этот раз лицом в траву и с вывернутой за спину рукой.
Потом рыжий отпустил его, пнув на прощание, и он побрел, шатаясь, к сходням. Механик поймал его у кромки берега и, не разрешив промыть водой кровоточащие царапины и ссадины, увел в машинное отделение. Немая девочка, которая однажды тоже заработала плюху от рыжего, принесла немного едкой жидкости в мятой жестяной миске и чистой ветошкой смыла кровь. Сергей шипел и дергался, но Механик крепко держал за плечи.
Вечером, когда все уже погрузились на судно и готовились к отплытию, парень с удивлением обнаружил, что на руках и теле даже следов не осталось от кровоподтеков и ссадин, а когда он осторожно потрогал под глазом, то это место не отозвалось резкой слепящей болью.
Механик, озабоченно прислушивающийся к тарахтенью двигателя, глянул на Сергея и сказал:
— Легко отделался.
Пошарив в сундучке, он достал оттуда сухарь и кинул его девочке, которая сидела, забившись в угол между переборкой и топливным баком. Она поймала сухарь на лету и, радостно гукнув, вгрызлась в него крепкими зубами.
Сергей отдал ей свой ужин — кусок вяленой рыбины с гребенкой больших костей — и спросил у Механика, как зовут девочку. Тот пожал плечами и ответил, что каждый зовет по-своему, кто рукой помашет, а кто и тычка даст. Имени никто не знает, а назвать как-то не удосужились.
Через несколько дней, когда очередной клочок суши растаял в вечернем мареве, на судне поднялась суматоха. Вверх и вниз по железным лестницам забегали люди капитана, ржавые тросы лебедки потянули из холодного чрева длинные ящики со следами зеленой краски на обшарпанных досках. Пленных, как всегда, загнали под палубу, к женщинам, детям и скоту. Несколько раз Механика звали наверх, а потом в машинное отделение спустился сам капитан.
Сергей не понимал, что Механик втолковывал Капитану, тыча пальцем в двигатель, и что слышал в ответ. Но когда к ним присоединился помощник, в зычном голосе Капитана явственно зазвенели родные матюги, да притом такие забористые, что ими мог гордиться даже гончар Николай.
Появился сердитый дед с грудой железяк, вдвоем с Механиком они стали перебирать их, наконец нашли подходящую и показали ее капитану. Тот кивнул и полез наверх, а за ним и помощник.
Сергей задремал под мерное шварканье напильника и негромкий говор, сквозь дрему он слышал, как, чихнув пару раз, заработал двигатель, а потом дед поднял его пинком и сунул под нос масленку. Механик что-то негромко сказал деду, старый хрыч насупил кустистые седые брови, сплюнул и исчез.
Тараща глаза, чтобы не заснуть, Сергей тыкал масленкой в смазочные дыры. Когда движок перестал глохнуть и затарахтел ровно и безостановочно, Механик велел ему поспать.
Проснулся от криков и свиста, которые неслись с палубы. Вскочил, приложившись головой к поперечному брусу, и испуганно спросил:
— Что, набег начался?
Утерев пот со лба, измазанного темным маслом, Механик глянул наверх, вздохнул.
— Нет, все уже кончено. Это, наверно, капитан и его бойцы возвращаются с добычей. Пошли, посмотрим…
И взялся за поручень.
С берега несло горклым чадом. У кромки воды толпились люди. Присмотревшись, Сергей заметил, как блеснули золотые пуговицы на пиджаке Капитана, который размахивал руками и кричал надсадно. Завизжали лебедки на корме, баржа медленно развернулась, широкий настил — крышу над палубными клетями, — сколоченный из грубо обтесанных досок, сняли с креплений и перекинули на берег. По настилу вниз побежали все, кто в это время был на палубе, а под ногами у взрослых путались дети. Набежав на груду какого-то барахла, наваленную у самой воды, каждый ухватил что мог. Они потащили на корабль посуду старую, тележные колеса, куски мятой жести, большие канистры — пустые, судя по тому, как легко их несли, ворох тряпья…
А Капитан в это время что-то сердито говорил своим людям, время от времени тыча пальцем в сторону невысоких холмов. Сергей перевел взгляд к холмам и увидел, что над ними извиваются струи дыма.
— Неужели деревню сожгли? — нахмурился Механик. — Раньше за ними такого не водилось. Хотя добыча плевая и пленных вроде нет…
— Звери! — тихо сказал Сергей.
— Не видел ты зверей! — вздохнул Механик. — Эти-то что, налетят, пограбят и опять на воду. Морской народ; одно слово! Мне довелось общаться со многими из них на островах. Несчастные, потерянные люди. Их отцы однажды вышли в море в путину, а когда рыболовы вернулись домой, в родные фьорды, то обнаружили, что дома их пропали.
— Куда же они делись? — удивился Сергей.
— Затопило. Вот подобрали они тех, кто спасся, и с тех пор плавают. По-моему, многие тогда умом повредились. Боятся ночевать на суше, подолгу в одних водах не остаются. Одни якобы до сих пор ищут какое-то морское божество, чтобы умолить его о прощении, вернуть затопленные земли. Другие придумали иных богов и поклоняются им. А кое-кто впал в ярость и промышляет разбоем. Таких мало, очень мало, но беспокойства от таких сверх меры. Морской народ, в сущности, если его не сердить, миролюбив и незлобен…
Какая-то немолодая женщина в замызганной брезентовой робе тащила на баржу сразу две канистры и случайно задела одной из них Капитана. Тот рявкнул на нее и мощным пинком сшиб с ног. Сергей посмотрел, как женщина барахтается в пенной воде под смех и веселые крики остальных, и дернул Механика за рукав:
— Это они добрые, что ли?
— Нет, — сухо ответил Механик. — Вот эти как раз злые. Тебе просто не повезло. Да и мне тоже.
Рядом объявился сердитый дед и заорал на них, тыча пальцем на берег. Механик пожал плечами и коротко буркнул что-то.
— Идем, надо перенести хлам, — сказал он Сергею и пошел к сходням.
Но только они взялись за тяжелую связку ржавых труб, как Механика позвали к Капитану. После короткого разговора Механик быстро поднялся по сходням на баржу и вместе с сердитым дедом приволок длинный ящик. Сбили крышку, в руках Капитана и его людей появились стволы.
Капитан хмурился и озабоченно посматривал в сторону холмов. Дымы над ними стали гуще, издали донеслись крики, хлопки выстрелов. Потом что-то несколько раз бухнуло, крики стали громче, пронзительный надсадный визг заставил вздрогнуть Сергея. Но ему даже вспоминать не хотелось, когда и где он слышал похожие звуки.
В небо полетели искры, большие черные хлопья взмыли и закружили в воздухе. На вершине ближнего холма возникла фигурка. Отчаянно размахивая руками, человек несся вниз, кувыркаясь, падая и снова поднимаясь на ноги. Он почти добрался до подножия, но споткнулся и плашмя растянулся на траве.
К нему подбежали двое из людей Капитана, помогли встать на ноги и, поддерживая с двух, сторон, привели к берегу. Сергей увидел, что одежда на этом человеке превратилась в обгорелые лохмотья, а лицо так страшно иссечено кровоточащими шрамами, что кусок щеки свисал к подбородку.
Изуродованный что-то прохрипел Капитану, слабо махнул в сторону дымящихся вершин и повалился набок. Капитан взревел, как дурохвост во время мартовской случки. На его крик все, кто был судне, высыпали на палубу, а потом его люди погнали женщин и детей в трюм.
Сергей же остался на берегу, у железного хлама. На него никто не обращал внимания. Берег зарос травой и невысоким кустарником, а левее от холмов начинались леса. Можно было легко спрятаться в густой траве, уползти и затаиться, а там… Нет, вздохнул Сергей, в лесу одному не выжить, и в деревне его не приютят, спалил, наверно, деревню морской народ дотла.
К нему подошел Механик. На ремне, свисающем с плеча, болтался ствол и хлопал его по боку, а в руках он держал рожки к стволу, которые пытался на ходу распихать по большим карманам комбинезона. Справившись с рожками, сплюнул и велел быстро уматывать отсюда на баржу.
— Плохо дело, — добавил он негромко, — Капитан очень сердит. Его людей поубивали. И селян вырезали.
— Кто вырезал? — испугался Сергей.
— Черт его знает! Кто поубивал, тот и вырезал. Какие-то кровожадные безумцы…
Он не успел договорить, как хриплый голос Капитана заставил его вздрогнуть. Механик вернулся к толпе на берегу, а Сергей посмотрел ему вслед, перевел взгляд на темную громаду судна. Безлюдная палуба вдруг показалась ему мрачной, сулящей недоброе ловушкой, и если он сейчас влезет на эту мрачную посудину, то исчезнет в ее холодном чреве, как исчезли те, что населяли деревянные клети. И никогда не увидит больше дневного света… Страх был беспричинным, но он поднял Сергея с места и заставил поплестись вслед за Механиком к людям Капитана.
Один из подручных Капитана заметил его, что-то сказал и рассмеялся. Капитан оглядел Сергея с ног до головы, буркнул непонятно и отвернулся. Сергей был готов к тому, что его сейчас пинками погонят на баржу, и потому несказанно удивился, обнаружив у себя в руке ржавый палаш. Ладонь еле охватывала деревянную рукоять, приделанную к тяжелому иззубренному лезвию. Рыжий сын Капитана скривил губы, но ничего не сказал.
А Механик лишь укоризненно покачал головой.
— Я же тебе говорил — лезь в трюм и носа не высовывай. Теперь ничего не поделаешь. Держись сзади, в драку не влезай. И упаси боже потерять сабельку! За потерю оружия… а-а, ладно!
Между тем Капитан опять закричал страшным голосом, тыча пальцем то в сторону дымящихся холмов, то указывая на баржу. Люди Капитана потрясали оружием, кто-то бил кулаком себя в грудь, а один вдруг скинул с себя одежды и, размахивая топором, побежал голый, вверх по склону. Радостно взвыв, остальные кинулись за ним, и, не успев опомниться, Сергей обнаружил, что тоже бежит вместе со всеми, ухватив двумя руками за рукоять палаша и держа лезвие на плече. Он не понимал, какая сила несет его вместе с морским народом, откуда в нем проснулась боевая ярость, но ему казалось, что никто не сможет одолеть его в схватке и он непременно заслужит похвалу Капитана. Он не видел, как за ними неторопливой рысцой бежал Механик, время от времени останавливаясь, чтобы перевести дыхание, не видел, как у самой вершины холма все рассыпались редкой цепью и вперед выдвинулись те, у кого были стволы, он бежал и не боялся упасть, и только когда перед ними открылась небольшая лощина, озаренная пламенем догорающих домов, внезапно замер.
В оранжевом пламени чернели обугленные стрехи, пылающие бревна стреляли во все стороны головешками, искрящиеся рои огненных мух кружились в дымных спиралях над тем, что раньше было деревней. Отсюда можно было разглядеть множество темных фигурок, носящихся около горящих строений. Сергей решил, что это жители спасают уцелевший скарб, но, приглядевшись, заметил, что люди, скачущие словно в пляске у огромных костров, не выносят из огня, а наоборот, кидают в него какие-то предметы. Ему даже показалось, что некоторые из плясунов исчезают в пламени, а потом вновь появляются на деревенской площади — маленьком островке среди багрового моря.
Люди Капитана стояли на вершине холма и смотрели вниз, ожидая чего-то. Вскоре огонь ослаб, распался на мелкие клочья, а дым посерел. Деревня исчезла, на месте жилищ остались лишь чернеть печи, выставив трубы пальцами в небеса.
Фигурки внизу забегали быстрее, некоторые из них двинулись к подножию холма. Тут из кустов на них выскочил голый детина. Его топор запорхал в воздухе однокрылой бабочкой. Кровавые ошметки летят во все стороны, миг–другой — и вот с десяток разваленных вдоль и поперек тел устилает траву, а голый мужик бежит дальше и исчезает в дымной пелене.
— Хха! — вскричал Капитан и взмахнул рукой.
Люди Капитана завыли, заулюлюкали и двинулись быстрым шагом вниз, время от времени постреливая в сторону деревни. Сергей припустил было за ними, но тут его за плечо ухватил Механик.
— Не горячись! — шепнул он парню. — Без тебя обойдутся. Да и без меня тоже.
Сергей непонимающе глянул на него, потом тряхнул головой, и тут наваждение злобной силы исчезло, а красная муть в глазах растаяла. Крики внизу слились в истошный визг, трещали выстрелы, а потом наступила тишина.
Когда они дошли до костерищ, все уже было кончено. Люди Капитана оттаскивали в сторону убитых, раненых добивали на месте. Заморосил мелкий дождь, дым стлался по земле. От пепелищ несло едкой гарью. Капитан ходил вдоль тел, уложенных в длинный ряд, озабоченно хмурился и время от времени приседал, вглядываясь в лица трупов.
Механик присмотрелся к убитым и удивленно сказал:
— Куда же делись наши люди? Два десятка бойцов послал Капитан в эту деревню, и ни один не вернулся. А эти совсем не похожи на мирных селян!
Мертвецов Сергей не боялся. Мертвый, он под землей страшен или в старых домах, потому что не всегда поймешь — покойник это или какой бандит мертвяком вырядился, чтобы честного старателя напугать, обобрать, а то и вовсе убить. Эти же покойники своими лохмотьями и раскрашенными синей и черной краской лицами были похожи… были похожи…
Сергей на миг крепко зажмурил глаза, но огонь, ревущий под ногами, и дикие рожи лупил снова всплыли в его памяти. Он вздохнул и перевел дыхание. В конце концов все устроилось неплохо, он жив и невредим, тех волчар спалило кипящее масло, а этих перебили люди Капитана.
Боязно было самую малость, да и то вскоре страх прошел — вокруг него было много людей с оружием, казалось, невидимый, но могущественный покровитель послал их для того, чтобы они защищали мальчика от опасностей, а когда исчезнет в них нужда, то и они пропадут, сгинут в мутной илистой глубине новых морей. И даже за дальней околицей ему не было страшно, хотя исполосованные и обескровленные тела людей Капитана и жителей деревни, прибитые к деревьям вниз головой, потрясли даже самых отчаянных бойцов. Звери они и есть звери, думал мальчик, жалости в них никакой, и лучше им в лапы не попадаться.
Стало темнеть.
Капитан о чем-то заспорил со своими людьми, указывая на деревья, но бойцы, испуганно поглядывая в небеса, уже спешили назад. К судну возвращались чуть ли не бегом. На берегу рыжий сын Капитана отобрал палаш у Сергея, взамен дав подзатыльник. Стволы уложили в ящик, и Механик вместе с сердитым дедом унесли оружие на судно.
Два дня подряд после неудачного набега Капитан и его люди пили не просыхая. Механик сказал Сергею, чтобы тот держался от них подальше. Напрасная гибель бойцов разъярила морской народ, а зло они могут выместить на ком угодно. Ко всему еще Капитану двойная обида вышла — не смог тела своих товарищей достойно отдать морской волне.
Порой даже вниз, в машинное отделение, доносились пьяные крики и мрачные песни бойцов, иногда можно было услышать слезливые причитания женщин.
Сердитый дед нашел Сергею занятие — вместе с немой девочкой укладывать пустые канистры в клеть за двухэтажной надстройкой баржи, а сам ушел отсыпаться. С канистрами было много хлопот, их приходилось собирать по всей палубе, потом волочь в конец баржи и размещать ряд за рядом, причем те, что были с пробкой, — отдельно от других. Время от времени ряды эти с шумом и звоном рассыпались, и приходилось начинать все сначала. При этом надо было не попадаться на глаза команде, особенно когда на палубу выходили освежиться пьяные люди Капитана. Горланя песни, они то обнимались, то долго и бестолково дрались, а потом шли обратно пить, размазывая по лицу кровь, текущую из разбитых носов.
Покончив с канистрами, Сергей устало привалился к борту и закрыл глаза. Дело шло к сумеркам, а спать внизу, рядом с движком, воняющим отработанным маслом и горючкой, не хотелось. Хорошо было дремать здесь, на свежем воздухе, под теплым маревом закатного неба.
Он уже засыпал, но тут какая-то глухая возня и звяканье подняли его на ноги. Показалось, что сердитый дед проверяет, как уложены канистры, и сейчас устроит выволочку, придравшись к пустяку.
Но это был не дед. Рыжий сын Капитана прижал немую девочку к дощатой перегородке и пытался содрать с нее одежду. Девочка отбивалась, пыталась укусить рыжего, но он лишь пьяно хихикал и шарил руками по ее телу.
Сергей увидел глаза девочки, ее открытый в беззвучном крике рот и в следующий миг оказался рядом с ними. На звук шагов сын Капитана обернулся, и кулак Сергея, нацеленный на его затылок, пришелся точно в зубы. Рыжий сдавленно вскрикнул, отпустил девочку и кинулся было на Сергея, но тут немая присела и схватила рыжего за ноги. Голова рыжего ударилась о палубу с таким стуком, словно по деревянному настилу шарахнули поленом. Сверху раздался громкий смех. Сергей поднял голову и увидел одного из людей Капитана, который перегнулся через перила и, тыча в них пальцем, хохотал и икал одновременно. Но после того, как сын Капитана со стоном поднялся и, оскалив окровавленный рот, погрозил ему кулаком, смеяться тот перестал и лишь продолжал икать.
На лбу рыжего вздулся, чернея на глазах, огромный синяк. Рыжий уставился мутным взором на Сергея, потом обещающе кивнул и поплелся наверх.
Девочка убежала, а Сергей быстро пошел к люку, но спрятаться в трюме он не успел. Сзади загрохотали шаги, кто-то схватил его за шиворот и поднял в воздух, а потом повернул к себе, и перед мальчиком возникло бородатое лицо разъяренного Капитана. Что было дальше, он плохо помнил, били его трое или четверо, пинали ногами, в толчее и спьяну больше промахиваясь.
Потом он потерял сознание и очнулся внизу, в машинном отделении. Малейшее движение отдавалось такой болью во всем теле, что хотелось выть, но попытка разлепить губы закончилась лишь слабым стоном, похожим на писк.
Он лежат в углу на ветоши, а рядом сидела на корточках немая девочка. Медленно водила она ладонью над его головой, а в другой руке сжимала длинную рыбью кость, которой тыкала перед собой в воздух, словно отпугивала хворь и боль. Сергей закрыл глаза — ему становилось хуже и хуже, казалось, из него вынули все внутренности, а взамен набили пустую оболочку огненными змеями; боль нарастала волнами, пылающий шар в голове взбухал, наливался силой и грозил выплеснуться из глаз, спалив жалкие тряпки, что были ему подстилкой, жалкий корабль, что нес его тело в своем чреве, жалкий мир, позволивший жалким людям сотворить над ним такое…
А потом боль внезапно исчезла, Сергея прошиб холодный пот, он еле поднял веки, увидел склонившиеся над ним лица девочки и Механика, пошевелил губами и уснул сразу, будто ухнул в бездонный колодец, стены которого выложены из мерцающих колец…

4

Его разбудило тарахтение движка. Открыл глаза, потянулся и с удивлением обнаружил, что ничего не болит, кости вроде бы целы, и лишь мышцы ног сводит, как после долгой ходьбы.
Первое, что он увидел, — корявое лицо сердитого деда. Старик озабоченно ковырялся в зубах длинным ногтем. Заметив взгляд парня, дед обтер ноготь о рукав, что-то сварливо пробормотал и полез наверх.
Когда его сапоги исчезли в люке, Механик, возившийся у движка, подошел к Сергею.
— Как ты?
— Хорошо… — неуверенно отозвался Сергей.
— Это плохо, — покачал головой Механик. — Капитан на тебя очень рассердился. — Теперь решает, когда тебя вернуть обратно.
— Вернуть?! — удивился Сергей.
— Да, отдать морю, из которого тебя взяли.
— Но я же утону!
— Скорее всего утонешь. Тем более что тебе свяжут руки и ноги.
— Это… это нечестно! — вскинулся парень, чуть не задев головой балку.
— Кто ныне помнит о чести… — вздохнул Механик. — Ну, хорошо. Тебя подобрали в воде утром. Сейчас ночь, все спят, но до рассвета осталось недолго. Если не успеешь сбежать, дело плохо. Да и я здесь что-то засиделся, пора и мне…
Он не договорил. Сверху прилетел и шмякнулся об пол моток веревки, а за ним скатился по лесенке сердитый дед. Молча подошел к Сергею и принялся сноровисто опутывать его, не забывая проверять крепость узлов. Так быстро управился дед, Что Сергей не успел даже трепыхнуться.
А потом сердитый дед что-то сказал Механику и снова поднялся наверх, оставив после себя крепкий сивушный дух.
Механик проводил его взглядом, а потом спокойно продолжил:
— Вот я и говорю, что пора мне отсюда уходить. Да ты не бойся, тебя связали, чтобы сам в неурочное время не утопился. А мне приказано за тобой смотреть. Головой отвечаю. Вот чего стоит моя голова — одного подростка!
— Мы вместе убежим, да? — с надеждой спросил Сергей.
— А как же! Тебе, я смотрю, везет. Глядишь, и мне от твоего везения перепадет немного.
Тут он покачал головой и грустно рассмеялся.
— Кто бы мог подумать, — покачал он головой, — что я стану таким суеверным.
Сергей между тем ворочался, пытаясь ослабить узлы, но зловредный дед свое дело знал туго.
— Ничего себе — повезло! — чуть не всхлипнул от досады парень, пребольно стукнувшись коленом о железную переборку.
— Ничего, ничего, — многозначительно понял палец Механик. — Я как раз гадал, где бы раздобыть побольше крепких веревок. И вот она — веревка! А ты говоришь — не везет…
“Ничего я не говорю”, — хотел огрызнуться Сергей, но промолчал.
Механик долго возился с узлами, ругая вполголоса дедка, крепко их затянувшего. Наконец справился со всеми, и пока он сматывал веревку, Сергей, кряхтя, поднялся с места.
— Зачем нам веревка?
— Плот вязать, — ответил Механик.
Заметив удивленное лицо парня, он пояснил:
— Пустые канистры отлично держатся на воде. Скоро все напьются в хлам. Свяжем их вместе и попрощаемся с этим негостеприимным местом., пока баржа на якоре стоит.
— Капитана свяжем? — обрадовался Сергей.
Озабоченно подняв редкие белесые брови, Механик почесал подбородок, а потом покачал головой:
— Хорошая идея, но, боюсь, ничего не выйдет. Будь я моложе и решительнее, может, и попробовал бы захватить баржу. А если не все там спят? Оружия у нас нет, а с ломиком или даже моим перочинным ножом против ствола… нет, уволь, голубчик. Так что связывать будем канистры, а не Капитана и его людей. Где же у меня еще веревки были, а?
На палубу они выбрались ближе к утру. Небо на востоке наливалось блеклым светом, но потом снова потемнело. Это ветер нагнал туман, да такой густой, что фонарь, болтающийся наверху, еле был заметен мутным желтым пятнышком. С надстройки раздавался могучий многоголосый храп.
Механик долго прислушивался к нему, потом шепнул Сергею, что с каждой минутой мысль о том, чтобы захватить судно, кажется ему все более привлекательной, а потому, чтобы избежать соблазна, надо приступать к делу.
Они прокрались к деревянной пристройке, похожей на небольшой загон для скота. Ощупывая канистры, Сергей нашел те, что были с пробками. Повезло, они стояли сверху. Механик принялся вытаскивать их одну за другой, а Сергей придерживал остальные, чтобы не завалились. Сначала не было видно ни зги, но постепенно тьма рассеивалась. Перетащив канистры к борту, они уложили их плашмя, и Механик стал связывать их попарно, а пары соединять друг с другом. Плот уже вытянулся плоской змеей, когда обнаружилось, что канистры рядом с ними не убывают, и в предрассветном мареве они разглядели, как фигурка в мешковатом одеянии подтаскивает к ним еще одну.
— Ну, вот тебя нам не хватало! — всплеснул руками Механик.
Немая девочка опустила канистру на палубу и стала рядом с ней.
Сергей посмотрел на нее, перевел взгляд на Механика, но не видел его лица.
— Может, возьмем ее с собой? — неуверенно прошептал он.
— Самим бы ноги унести! — так же тихо ответил Механик. — С нами она пропасть может. Черт знает, где сейчас плывем, сколько до суши добираться! Днем кто-то сказал, что к северу баржу сносило, не то течение сильное, не то ветер… Здесь за ней хоть присматривают, кормят.
“Рыжий за ней присмотрит!” — чуть не брякнул Сергей, но вовремя прикусил язык. Он не хотел сердить Механика. Тот хоть и добрый, но вдруг рассердится, оставит его на судне. Впрочем, в глубине души он не сомневался, что все устроится лучшим образом, как до сих пор устраивалось. Быть того не может, чтобы с ним приключилось что-то очень скверное. А побои не в счет. Как говаривал дядя Харитон, одни прибьют, другие приголубят.
Они продолжали вязать плот, время от времени посматривая на девочку, застывшую маленьким стражником у канистры.
Наконец плот в четыре ряда был готов. Продев сквозь одну из ручек длинную веревку, Механик завязал ее каким-то хитрым узлом, а потом намотал другой конец на полуоторванную железную скобу, торчащую из стены палубной надстройки. Они, ухватившись за крайние звенья, без особой натуги подняли и перевалили через невысокий борт.
Канистры шлепнулись о воду с небольшой высоты, и шуму было немного.
— Теперь лезь на плот, а я поищу шест или доску, — сказал Механик. — А заодно и еды какой-нибудь. Если меня долго не будет или услышишь шум, крики — дерни за конец веревки, узел сам развяжется. Только…
Механик вдруг замер, услышав слабое журчание. Потом раздались неуверенные шаги и неподалеку возникла еще одна фигура. Рыжий сын Капитана уставился на них с раскрытым ртом, потом в руке у него появился нож. Он заорал что-то, выставил лезвие перед собой и стал приближаться к ним мелкими шажками.
Ни малейшего страха не испытал Сергей. Так глупо их затея не могла завершиться. Сейчас либо Механик свернет шею этому крикуну, либо он сам себя нечаянно зарежет, споткнувшись или обезумев. Но все вышло иначе…
Немая девочка, на которую никто не обращал внимания, не торопясь вытянула из складок своего балахона длинную и острую рыбью кость, потом метнулась неслышной тенью к рыжему — и вот кость торчит из горла, пробив насквозь, а сын Капитана, удивленно вытаращив глаза, хрипит и булькает, оседая на палубу, а изо рта его льется кровь. Обойдя бьющееся в судорогах тело, девочка подошла к Сергею и уцепилась ладошкой за его руку.
— Быстро оба на плот! — скомандовал, не растерявшись, Механик.
Он помог Сергею перелезть через борт и держал его за руки, пока тот не нащупал под ногами плоский бок канистры. А затем подхватил девочку и чуть не уронил ее прямо на голову Сергея.
Плот держался на воде хорошо, и звенья не разъезжались под ногами. Сергей и немая девочка отошли на дальний край, чтобы Механику было куда спуститься. Снизу было видно, как тот уже закинул одну ногу на борт, держась за него двумя руками, но почему-то дернулся назад, да так быстро, что лишь нога мелькнула в воздухе. Сдавленный крик, глухие удары, возня — над бортом вдруг возникло перекошенное лицо сердитого деда, но тут же исчезло, и лишь что-то продолжало стучать и перекатываться на палубе, сопровождая это бранью.
Где-то наверху громко хлопнула железная дверь, загрохотали сапоги. Сергей вскочил и вытянул шею, пытаясь рассмотреть, что делается на барже. Он не заметил, как девочка осторожно, на четвереньках, перебралась к крайним звеньям и дернула за конец веревки.
— Не надо! — только успел вскрикнуть Сергей, но веревка уже повисла вдоль борта, а плот стало медленно относить в сторону.
Хоть и быстро светало, ветер снова нагнал туман, и вскоре баржа исчезла в белесой пелене. Некоторое время с той стороны еще доносились крики, но они становились все глуше и глуше, а потом и вовсе стихли.
Сколько прошло времени, Сергей не знал. Когда взошло солнце, а туман растаял, баржа исчезла, словно ее и не было. Возможно, течение в этих местах и впрямь было сильным, но в глубине души Сергей был уверен, что плавучий дом морского народа попросту сгинул за ненадобностью, доставив его в нужное место. Но что это за место, понять было трудно.
Водная гладь окаймлена со всех сторон облачным небом, земли не видно, даже если встать во весь рост. Однажды появился островок, похожий на большую луковицу. Они принялись загребать ладонями, направляя плот к луковице, но одолеть течение оказалось не по силам. Плот унесло дальше, и Сергей только успел заметить; что трава на островке — это всего лишь позеленевшие от старости медные листы. Кое-где облицовка провалилась, там зияли темные дыры.
Немая девочка сидела неподвижно, скрестив ноги под собой. Сергей пытался заговорить с ней, но она только улыбалась, показывая маленькие острые зубы, а потом извлекла из широкого рукава узелок, в котором оказались два сухаря. Большой отдала Сергею.
Недолгий, но сильный ливень избавил их от жажды. Бока двух канистр были сильно помяты, и во вмятинах собралась дождевая вода. Немного, но им хватило.
Ближе к вечеру Сергей устал высматривать, не виднеется ли где суша. Он растянулся на канистрах, еще не успевших потерять дневное тепло. Лежать было не очень удобно, но море было спокойным, а слабый плеск убаюкивал. Казалось, плот никуда не движется и неподвижно стоит в середине вод. Глаза закрылись сами собой.
Небо уже наливалось ночной гущей, лишь далеко на востоке сполохи молний подсвечивали низкие тучи. Немая девочка сидела на краю плота и озабоченно теребила подол своего платья. Иногда она поглядывала на спящего парня, переводила взгляд на вспышки молний. Вскоре она легла рядом с Сергеем и прижалась к нему. Сергей что-то пробормотал во сне и снова мерно засопел.
Среди ночи девочка внезапно подняла голову, затем встала на колени и уставилась на яркую точку на горизонте. Она протянула руку к Сергею, чтобы разбудить его, но передумала. Снова легла, но больше не спала, глядя широко открытыми глазами в черные небеса. А когда опять повернула голову к светящейся точке, то увидела, что она превратилась в небольшое яркое пятно.
Девочка осторожно, чтобы не разбудить Сергея, проползла вперед и устроилась на крайних звеньях. Так она стояла и смотрела, как медленно, но неотвратимо растет переливающийся радугой полукруг, и чем ближе подплывал к нему плот, тем больше становился радужный купол, и вот он вырос настолько, что, даже задрав голову, она уже не видела его вершины, и лишь полотнища мерцающих красок разлетались по обе стороны. Вскоре она разглядела место, где основание купола соприкасалось с морем, но в воде не было видно его отражения.
Поверхность из разноцветных искр и огненных лент была совсем рядом, девочка протянула к ней руку, и в этот миг плот коснулся стены света.
Сергей проснулся и тут же зажмурил глаза от ярких солнечных лучей. Рядом тихо посапывала немая девочка, ее рука лежала у него на плече. Парень уселся на плоту и, зевнув, протер глаза. А потом еще раз протер, потому что увиденное показалось ему сном.
Плот медленно плыл по реке, ее берега были обложены каменными плитами, а вдоль воды тянулись дома — желтые, зеленые, розовые…
“Это же город!” — чуть не вскрикнул Сергей.
Он поднялся на ноги так резко, что из щели между канистрами на него выплеснулась струйка. Плот несло мимо большого темного строения без окон, а на строении виднелись огромные белые буквы, которые сложились в непонятно к чему относящиеся слова “Тихий ход”. Он увидел большие корабли, над которыми неподвижными великанами застыли огромные сооружения из металлических балок, с которых свисали тросы с крюками. А потом над ним торжественно проплыл, затмив небо, большой мост.
Что-то неправильное, тревожное было в этом городе. Не сразу понял Сергей, в чем дело, а когда догадался — стало ему не по себе. Все дома стояли целехонькие, будто недавно выкрашенные, и ни один не лежал в руинах, не был покрыт наносами и не оброс травой и кустарником. Людей не было видно, но не это смущало парня. Приглядевшись, Сергей даже рот открыл от изумления: все окна в домах были целы, и солнце пламенем играло в стеклах, и ставен не видать ни на одном окне.
Он поднял голову и вздрогнул — солнечный жаркий диск пылал в чистом небе, в котором не было видно ни облачка, и такой синевы он никогда не видел над своей головой. Куда-то исчезли вечные облака, растаяла муть, сквозь которую солнце всегда казалось ярким желтком.
Странный город под странным небом казался порождением сна. Сергей присел и подергал немую девочку за рукав. Она всхлипнула во сне, потом открыла один глаз, другой и тут же прикрыла их ладонью, защищаясь от света.
— Смотри, куда мы приплыли! — крикнул Сергей, и девочка испуганно вздрогнула.
Затем она встала, одернула на себе платьице и спокойно огляделась по сторонам.
— Мы! — громко сказал Сергей, тыча себе по ноги. — Куда попали, а? — и обвел рукой берега.
Девочка с интересом посмотрела на канистры, потом в свою раскрытую ладошку уперла два пальца, словно изобразила человека на плоту. Сделала ладонью волнообразное движение. Показала на берег.
— Это я и без тебя знаю, — с досадой пробормотал Сергей. — Давай, греби, что ли!
Он лег на канистры и принялся загребать ладонью, разворачивая плот вправо, в сторону низкого деревянного настила. Пристроившись с другого края, девочка тоже стала шлепать по воде.
Слабое течение хоть и сносило их вперед, но все же им удалось приблизиться к настилу, который покоился на деревянных столбах. Их чуть не пронесло мимо, но Сергей успел вцепиться в толстую веревку, свисающую с небольшого судна, стоявшего у причала.
Привязав склизкую зеленую веревку к ручке канистры, он взобрался на деревянные щиты настила, затем помог вскарабкаться немой девочке. Она встала рядом с ним, глянула по сторонам и двинулась вперед, к широким каменным ступеням.
Сергей так и не смог потом вспомнить, сколько времени они бродили по улицам пустого города. Солнце не заходило, а когда они садились передохнуть на чистые, без следов пыли, скамейки, то и движения теней заметить не удалось.
Страха не было, подросток давно уже сообразил, что они попали в тайный город. Его не удивляла даже подозрительная чистота улиц и сохранность домов — именно об этом доводилось не раз слышать. Эх, вот где бы поживились старатели, закинь их сюда случай или судьба, подумал Сергей. Но чем дальше, тем больше смущало его отсутствие людей или там живности хоть какой — ведь даже мух не было видно, а ко всему еще ни голоса, ни крика далекого или даже мява дурохвостов. Куда подевались счастливые обитатели тайного города, укрытого от всех несчастий, почему они не встречают гостей?
Вот бы им выйти навстречу с улыбками на добрых лицах да накормить вкусной едой… При мысли о еде Сергей скривился. Живот подводило отчаянно, вчерашний сухарь — вот и все, чем удалось подкрепиться за это время. А тут еще кое-где за огромными стеклами на первых этажах виднелись такие яства, что прямо слюна душила, а потом и вовсе во рту пересохло.
Они пытались войти в эти большие лавки, но двери были закрыты накрепко. Разбить стекло поначалу Сергей не решался, все мнилось, что стоит ему нарушить целостность города хоть в малости, как сбегутся с криком жители, уже не с добром, а чтобы наказать его… Когда стало невмоготу, решился все же и долго искал камень или палку. Нашел железный прут, похожий на кочергу, и, воровато озираясь, подошел к стеклу, что было в два его роста. Девочка отошла в сторону и уселась на выступ у двери.
Размахнулся и саданул прямо в середку! Но словно в подушку ударил. На стекле даже трещинки не появилось, а вместо звона или грохота лишь слабый щелчок раздался, словно кто-то щепку переломил. Сергей озадаченно повертел в руках прут, еще раз ударил — втуне! Скосил глаза на девочку, та даже не улыбалась, смотрела скучно, вроде и знала, что ничего путного из его затеи не выйдет.
Сергей метнулся к другой лавке, удар, щелчок, руку даже не отбросило, будто не по твердому бил. Бросив ненужную железяку, он побрел мимо домов, не обернувшись, чтобы посмотреть, идет ли немая девочка за ним. А когда все же глянул назад, то увидел, что она подобрала железный прут и бежит за ним.
Догнав Сергея, девочка сунула прут ему в руку и махнула рукой в сторону ближайшей лавки. Сквозь стекло было видно, что еды там нет, а лишь висит рядами всякая одежда.
— Дура, что ли! — сердито сказал парень. — Стекла здесь не ломаются, а если и разбить, что толку!
Девочка выхватила из его руки железку, вставила сплющенный край прута в неширокую щель между стеной дома и рамой, уперлась двумя руками, запыхтела, но тут подошел Сергей, отодвинул ее в сторону и навалился, как на рычаг.
К его немалому удивлению рама шевельнулась, а потом, издав смешной чмокающий звук, отделилась от стены. Но большой стеклянный лист не рухнул оземь, рассыпавшись вдребезги, а в тишине медленно проплыл к середине улицы да так и остался в воздухе. Сергей шагнул вслед за ним, но потом остановился, не решаясь подходить к зеленоватому стеклу, висевшему перед ним как на невидимых нитях. Немало диковин видел Сергей в тайном городе, но это было самое забавное и вроде нестрашное. Страх пришел, когда он глянул назад, в дыру, что появилась на месте рамы, и увидел… Да ничего не увидел!
— Морок! — ахнул он да так и замер с открытым ртом.
Оцепенев от страха, он не мог оторвать глаз от черного прямоугольника, который жуткой заплаткой был пришит к желтой стене дома. Дна у этой черноты не было, кружилась голова, казалось, одно неверное движение, и его унесет в черную бездну. Хотел вскрикнуть, ринуться вперед и оттащить немую девочку, бесстрашно тянувшую руку к проему, но язык не повиновался ему, а ног просто не чувствовал.
Между тем ладонь девочки уперлась во что-то невидимое, она стукнула кулачком по незримой преграде и, пожав плечами, отошла от дыры. А Сергей все стоял, не в силах пошевелиться. Теперь он был уверен, что не бездна разверзлась перед ним, нет, наоборот, густая тьма выпирает из вместилища мрака, которое прикинулось безобидным четырехэтажным домом, и лишь невидимая тонкая стена удерживает черноту, готовую выплеснуться и затопить город.
Сморгнул, шевельнулся, и наваждение исчезло.
Мрачная дыра превратилась в натянутое полотнище из черной ткани, ну, или во что-то подобное. Главное, перестала пугать, а чудеса, наверно, и без нее не переведутся.
Так оно и вышло, да только все это уже не радовало и не пугало.
Они брели, держась за руки, голодные и уставшие, не обращая внимания на то, что на некоторых улицах сторона, по которой они шли, словно в зеркале точнехонько отражалась на другой стороне, и, если приглядеться, еле видные тени скользили там, повторяя их движения. Но они не приглядывались к теням и не прислушивались к тихому шелесту, что доносился до них, когда они проходили мимо подворотен, открывающих вереницы дворов. Несколько раз Сергей пытался забраться в дома, и однажды ему даже удалось выбить ногой филенку двери. Ничего, кроме упругой черноты, за дверью не оказалось. И он свыкся с мыслью, что весь город — это большая хитрая обманка, но кто и с какой целью обманку сотворил, узнать, наверно, ему не суждено, да и не очень-то хочется.
Заблудиться было нелегко, но в какой-то миг Сергей потерял из виду торчащий над домами золотистый шпиль. Он знал, что рано или поздно они вернутся на свой плот и уплывут отсюда. Ночь не застанет их в тайном городе, впрочем, здесь не бывает ночей и солнце по-прежнему висит на том же месте. А вдруг их унесло течением к Северному пределу и сбросило за край земли? Может, именно так выглядит жизнь запредельная — в чистоте и порядке, но без людей и в скуке смертной?!
Наконец, они вышли на большую площадь, с высокой колонной в центре. До реки было рукой подать, но сил идти не было. Пристроившись в тенечке у подножия колонны, Сергей задремал, а девочка легла на каменные плиты и тоже закрыла глаза.
Что заставило дернуться и вскочить на ноги, Сергей не понял. В его теплую дрему грубо ворвался пронзительный звук, похожий на скрежет. Сердце трепыхалось в груди, в глазах расплывались мерцающие пятна. Он перевел дыхание и снова уселся, прислонившись к прохладной облицовке. Рядом тихо свистела носом девочка без имени.
Ни души вокруг, ничто не шевелилось на пустой площади, окруженной со всех сторон красивыми старинными домами. Сергей долго вглядывался в ряды окон, смотрел на лепные узоры, потом заметил, что одна из дверей распахнута. Присмотревшись, обнаружил, что в проеме видны ступени. Это его настолько поразило, что он подергал девочку за рукав. Она повернулась на другой бок и громко захрапела.
Он не стал ее будить. Странная дверь была неподалеку, можно бегом туда и обратно. Проснувшись, не успеет испугаться. Сергей глянул на девочку и задумчиво выпятил нижнюю губу. Интересно, а вообще-то она боится хоть чего?
За дверью действительно оказались ступеньки, которые освещал яркий матовый шар на потолке. Так вот каков электрический свет, догадался парень. Однажды он выменял у Степана железную трубку с блестящим раструбом на конце, а там, за стекляшкой, торчал маленький шарик. Михаил, тогда еще живой, объяснил, что шарик — это такая лампочка. Потом он где-то нашел старые штуковины, которые назвал батарейками, долго грел их над паром, а нагрев, засунул в трубку. Лампочка загорелась, посветила немного, а потом пыхнула синим светом и почернела. С кем теперь Степан гоняет голубей, задумался было Сергей, но воспоминания тут же вылетели из головы.
Дом с открытой дверь — не обманка вовсе! И в дверь эту можно войти! Сергей осторожно вытянул руку перед собой, проверяя, нет ли какой невидимой преграды. Ничто не мешало подняться по ступенькам, посмотреть, нет ли в этом доме еды. Он оглянулся на колонну — девочка лежала у колонны — ну, пусть спит, а он быстро глянет, что таится за дверью с надписью “Служебный вход”.
Быстро глянуть не удалось. Поднявшись по лестнице на два пролета, он обнаружил еще одну дверь. С опаской потянул за ручку, но и здесь не было подвоха. За дверью оказалась небольшая комната, войти в которую мешал узкий стол, почему-то придвинутый ко входу, так что пришлось его обходить, а затем еще дверь, неширокий коридор, застеленный мягким ковром, длинной дорожкой ведущий далее…
И вот он уже бродит по огромным залам, его взор скользит вдоль стен, увешанных картинами, большими и малыми, он не понимает, кто и зачем изобразил людей и животных в таком обилии, для чего нарисованы моря и корабли, хотя тяжелые золотые рамы восхитили его, он трогает белые гладкие фигуры из камня, удивляясь работе, долго рассматривает обнаженные женские тела, испытывая странное томление.
Везде чисто, тихо, он не слышит даже своих шагов, проходя одну за другой комнаты с высокими потолками и ступая по лестницам, устланным бесконечным ковром.
В одном из залов он увидел, что низенькие диванчики, везде аккуратно расставленные, здесь сдвинуты в беспорядке. В соседнем помещении некоторые картины были скособочены, а две — валялись на полу. И чем дальше Сергей шел, тем больше ему казалось, что он идет по следам человека, ярость которого возрастала от комнаты к комнате, и жертвою этой ярости становились картины, изваяния и хрупкая мебель.
И наконец он понял, что вперед ему не пройти. Гора из обломков мебели, кусков белого мрамора, опрокинутых бронзовых статуй, разодранных картин и разбитых в щепу рам была усыпана осколками стекла, их острые края торчали отовсюду. Двери, сорванные с петель, лежали поверх безобразной кучи, преградившей ему путь. Самое время повернуть обратно, решил Сергей.
Он подошел к окну и снова увидел колонну с крылатым человеком наверху. Внизу, у подножия, спала немая девочка. Но все же интересно, что там, за выбитой дверью? Эти разрушения были весьма неуместны в городе, исполненном порядка и чистоты, но совершенно безлюдном. Может, именно поэтому здесь он найдет живых людей, укрывшихся за кучей хлама от странной тьмы, которая выгнала их из домов? К тому же старательская закваска все еще бродила в нем, он помнил, что самые ценные находки порой выкапывались из сущего дерьма.
Протиснуться мимо нагромождения было невозможно, плотно сбитая куча вздымалась чуть ли не до потолка. Поверху, конечно, ее можно переползти или хотя бы увидеть, есть ли там кто живой. И выбитая дверь удачно легла: ежели на литую тяжелую ручку ногой упереться, то голова будет почти на середине завала.
Сергей подтянулся, лег на резное деревянное полотнище, чуть не сполз вниз, но вовремя ухватился за край двери и рывком кинул свое тело вверх. Сноровка не изменила ему. Ноги сами находили опору, и хотя что-то угрожающе проседало, скрипело и осыпалось, он без всякого ущерба для себя взмыл на самую вершину завала. До потолка и впрямь оказалось близко, пришлось встать на четвереньки. Теперь дело было за малым — проползти несколько метров сквозь заросли из кусков золоченых рам, торчащих во все стороны изогнутых ножек от разбитых стульев и длинных металлических прутьев, невесть как оказавшихся здесь.
Где раздвигая в стороны доски, а где проползая под ними, он почти выбрался к дальнему краю завала, когда вдруг кто-то сзади ухватил его за шиворот. Сергей дернулся, захрипел. Невидимая рука сдавила горло, и чем больше он пытался вырваться, тем сильнее что-то врезалось в кадык. А потом цепочка медальона оборвалась, и голова парня качнулась вперед.
Распластавшись на обрывке холста с изображением толстой голой ноги, Сергей жадно втягивал в себя воздух, и только отдышавшись, глянул назад. Цепочка, которая чуть не задушила его, каким-то образом зацепилась за бронзовые пальцы, торчащие из хлама, и висела на указательном. А нефритовый кругляш медленно сползал по цепочке, и не успел Сергей извернуться, протянув к нему руку, как медальон упал, закатился в щель и сгинул в глубине завала.
Плохая примета для старателя! Стиснув зубы, Сергей все же пополз вперед, а когда добрался до края, то увидел людей.
Много людей.
Но мертвых.
Они лежали на полу огромного пустого зала. Все, что хранилось здесь, и навалили перед дверью те, кто пришел сюда умирать, словно расчищали для себя место. Десятки, а то и сотни мертвецов лежали в странных позах: одни будто умерли во время схватки друг с другом, другие стояли на коленях или сидели на корточках, неестественно вывернув руки, а у некоторых вообще руки и ноги валялись отдельно, а лужи крови, в которых они лежали, блестели свежей краской. На лицах и телах не было заметно ни малейшего следа тления, а воздух не был отравлен трупным духом разложения. Однако Сергей был уверен, что в тишине зала, полного мертвецов, нет ни одного живого человека причина этой уверенности была ему неясна. На миг ему показалось, что это тоже обманки, большие куклы, собранные по всему огромному зданию в одно место. А когда он перебрался вниз и ступил на гладкий, выложенный красивыми плитками пол, ему захотелось немедленно убраться отсюда, потому что вдруг захотелось спать, вот так просто лечь на пол рядом с этими нестрашными покойниками и поспать немного. Но вспомнив об утраченном медальоне, он рассердился. Не для того он забрался сюда, чтобы уступить сонным чарам.
Мысль о том, что люди в зале попросту спят, пришла и тут же ушла. Вблизи оказалось, что многие тела обезображены резаными и колотыми ранами, а длинные ножи и жуткие тесаки валялись рядом.
Впоследствии Сергей так и не смог объяснить самому себе, почему он не испытывал страха и какая сила влекла его в это средоточие мертвецов. Он просто шел, разглядывая лежащих, и чем дальше продвигался к центру зала, тем причудливее они выглядели. Кое-кого смерть застигла в тот миг, когда они пытались разодрать пальцами свои рты, попадались и люди, зажавшие ладонями уши, а вместо глаз у них темнели обугленные по краям дыры, а среди них нелепо возвышались трупы, стоящие на ногах и похожие на безмолвных стражников. Только вместо оружия в руках они держали собственные головы.
Безголовые мертвецы тоже не испугали парня — начни они сейчас перекидываться своими головами, как мячами, он только рассмеялся бы. Ощущение, будто все это понарошку, крепло в нем, хотя в чем был обман, сразу и не поймешь. Его тянуло вперед, туда, где тела располагались так густо, что пройтись можно было, только ступая по упавшим, под которыми не было видно пола.
И наконец он вышел к месту, где больше не было мертвецов. В центре большого круга посередине зала все же находились еще двое. Но Сергей не знал, мертвы они или нет, а пройти к ним мешала невидимая упругая стена, которая мягко отталкивала его назад, стоило сделать шаг–другой к двум фигурам, которые, если приглядеться, не просто лежали рядышком на полу, а парили невысоко над ним.
Сергей заметил, что невидимая преграда отсвечивает еле заметной радужной пленкой, словно эти двое выдули большой и крепкий мыльный пузырь, оградив себя от всех, кто рвался к ним. И еще он увидел, что под защитой радужного пузыря в воздухе парят не взрослые люди, а мальчик и девочка. Их голые тела медленно вращались, подобно стрелкам живых компасов, указывая на перемещение неведомого магнита. Вот стали видны бритые головы, раскинутые руки ладонями были обращены к небу, хотя лица повернуты вниз, к земле.
“Больше ничего не будет!” — подумал Сергей и подивился этой мысли, но ненадолго. Откуда-то пришло знание — все, что ему полагалось увидеть, — он увидел. Теперь можно убираться отсюда, а можно лечь и помереть, добавив еще одно тело в обрамление радужного пузыря, разницы никакой. И эти мысли были чужими, холодными, но они тоже не пугали.
Он бросил последний взгляд на радужное убежище и пошел к завалу, стараясь не наступать на лица. Не пройдя и трех шагов, он заметил, что у одного из присевших на корточки покойников с вытянутой руки свисает зеленый кругляш.
Вот тут все же екнуло сердце, испарина выступила на лбу. Сергей решил, что покойник разыскал исчезнувший в груде хлама медальон и теперь дразнит его. Но сразу же понял, что ошибся — пузырек болтался на кожаном шнурке, а не на цепочке, да и кругляш, похожий на нефритовую пластинку, оказался всего лишь маленьким пузырьком из зеленого стекла. Мертвец держал шнурок крепко, но Сергей попросту сорвал его вместе с тремя пальцами, которые легко оторвались. Сергей решил было, что они сделаны из воска, но капли крови, брызнувшие на него, убедили, что это не воск.
Все равно это мертвец, убеждал себя парень, мало ли что кровь! Мертвецы всякие бывают, а в тайном городе и подавно. Один зеленый талисман потерял, другой нашел — чем не хорошая примета! И старый тоже от покойника достался. Он повертел в руке пузырек, обрамленный в серебряную плетенку с колечком, сквозь которое и был продет шнурок, а затем, вздохнув, повесил на шею.
Быстро перебравшись через завал, он чуть ли не бегом поспешил к выходу. Пару раз сворачивал не туда, но, вернувшись назад, снова попадал на знакомые лестницы. А когда, наконец, попал в комнату с узким столом, преграждающим вход, то обрадовался вдвойне, потому что увидел на подоконнике круглый хлебец, высохший до каменной твердости. Прихватив его, он выскочил на площадь.
Немая девочка все еще спала.
Воды они напились прямо из реки, там же и размочили хлеб, утолив немного голод. Они долго шли вдоль берега, разыскивая свой плот, но все же нашли тот самый причал.
Сергей присматривался к доскам настила, раздумывая, как бы половчее оторвать хотя бы одну и приспособить вместо весла. Доски были прибиты крепко, без топора или лома не справиться. Долго разглядывал судно, радующее глаз свежей краской. А потом взобрался по узким сходням на его борт и снял со стены рубки багор, который вполне мог заменить лом. Собрался обратно, но мысль о том, что лучше плыть на этом корабле, чем на плоту, остановила его. Махнул рукой девочке, подзывая к себе, а когда она поднялась наверх, Сергей прошелся вдоль борта и сбросил канатные петли с двух толстых крюков на носу и на корме.
Забравшись в рубку, они смотрели, как медленно, очень медленно отдалялся берег. Судно начало вести из стороны в сторону, пока Сергей не догадался, наконец, взяться за колесо с ручками. Дело пошло веселее, и вскоре корабль выплыл на середину реки. Девочка облазила весь корабль и вернулась в рубку вся перемазанная машинным маслом.
Засмеялся Сергей, глядя на ее лицо в темных потеках, но вдруг оборвал смех. На таком корабле движок, наверно, не только для откачки воды применялся, а и для хода тоже! Что, если попробовать…
Вскоре он тоже был весь в масле. Двигатель внизу на вид целехонький, не разобран, а вот заработает ли, поди узнай! Он долго искал заводной шнур, так и не нашел, плюнул т вернулся в рубку с мотком медной проволоки, подобранной внизу.
Вовремя! Девочка увлеченно вертела колесо в разные стороны, не обращая внимания на то, что их несет прямо на быки моста. Он оттолкнул ее и сам принялся бестолково крутить рулевое колесо. Может, успел слегка отвернуть, а может, просто повезло, но они даже не задели каменную кладку опоры, которая проплыла так близко от борта, что рукой дотронулся бы, если захотел. Когда они вышли из-под моста, он оглянулся и заметил, что за ними на привязи тащится плот из канистр.
Внимание девочки привлек железный щиток с небольшим навесным замком. Она подергала замок, потеряла к нему интерес и отошла к круглому окну. Сергей тоже подергал замок, потом сходил за багром и сковырнул его. Разочарованно вздохнул — за щитком ничего интересного не было спрятано, и тем более еды. Там вообще ничего нельзя было спрятать: какие-то кнопки, штырьки, маленькие стекла с цифирками… И еще большая кнопка вызывающе торчит посередке.
Сергей нажал на кнопку, отпустил. Снова нажал…
Под ногами заурчал двигатель, парень от неожиданности схватился за какую-то рукоять, рукоять слегка провернулась вдоль металлического полудужья, корабль еле заметно дернулся, а потом пошел все быстрей и быстрей.
— Ур-ра! — закричал Сергей.
Девочка перебралась от окна к нему поближе, дотронулась до рулевого колеса, но туг же получила по шее.
— Смотри у меня! — важно сказал Сергей. — Руки никуда не совать, здесь я капитан.
Она закивала головой, словно поняла его слова, и прильнула к переднему стеклу.
Весело, славно плыть на таком корабле, никто не угонится за ними, думал Сергей, даже морской народ не догонит на своей большой и неповоротливой барже. Он лихо вращал колесо, заставляя корабль поворачиваться в разные стороны, потом это ему немного надоело, и он повел судно по середине реки. А когда снова увидел большую темную стену без окон и дверей со знакомой надписью “тихий ход”, то понял, что незаметно повернул обратно, и теперь они плывут туда, откуда приплыли.
Ну и пусть!
Вскоре тайный город остался позади, дома и шпили стали еле видны, но солнце по-прежнему оставалось на месте, словно прибитое к небу. А впереди бескрайняя морская гладь, лишь у самого горизонта еле заметно какое-то радужное мерцание, словно там недавно прошли дожди. Сергей перевел взгляд на небо — вряд ли здесь когда-либо шли дожди — ни облачка, ни тучки.
Сергей устал стоять у рулевого колеса. Он вставил багор между спицами, но тот не держался и все норовил съездить ему острым концом по темечку. Подобрав с пола кусок многожильного провода, он примотал багор к колесу, так что тот уперся одним концом в выступ на полу, а другим в потолок. Потом Сергей притащил из маленького закутка матрас и уложил его в рубке. Уселся на него — мягко, но ничего не видно. Сходил на палубу и приволок брезентовое полотнище, прикрывавшее какие-то баллоны. Сложив несколько раз, подложил его под матрас. Лучше не стало, но если слегка приподняться, то можно глянуть вперед.
Теплый ветер продувал рубку сквозь открытую дверь, ровно урчал двигатель в глубине судна, ничто не мешало их плаванию. Слабая качка убаюкивала, и Сергей не заметил, как заснул.
Немая девочка подошла к рулевому колесу, осторожно потрогала багор, а потом вышла на палубу. Поднялась на возвышение и уселась на спасательный круг с надписью, которую не могла Прочитать. Она смотрела на блики солнца в воде, на то, как волны разбегаются от носа споро идущего корабля. Мерцающие переливы, которые Сергей принял за радугу, становились все ближе и ближе. В какой-то миг улыбка озарила ее чумазое лицо — впереди вставала знакомая стена радужного купола, игра света на ней становилась все ярче, видно было, как она заворачивается над ними и тает далеко за спиной, и вскоре корабль, пройдя сквозь искрящуюся пелену, вышел из купола.
Корабль сильно качнуло вбок, Сергей скатился с матраса, но тут же вскочил, испуганно вцепившись в рулевое колесо. Ветер гнал в мутном вечернем небе тяжелые облака, волны били в борт судна, а когда он сунулся на палубу, то попал под мелкий противный дождь. Солнце исчезло, лишь слабое бледное пятно виднелось справа, там, где темное небо сливалось с темной водой. Прибежала немая девочка и забралась в рубку.
— Опять нас куда-то занесло! — пробормотал Сергей, распутывая проволоку на рулевом колесе.
Девочка дернула его за рукав и протянула руку к заднему окну. Сергей посмотрел туда и увидел огромный светящийся пузырь, поднявшийся из моря. Впервые за все это время ему стало по-настоящему страшно. До сих пор он был уверен, что с ним ничего плохого быть не может, потому что ему покровительствует некий могучий заступник, но это многоцветное сияние почему-то пугало больше, чем лупилы, морской народ, тайный город, непонятные мертвецы… Медленно тающий за кормой радужный купол словно означал — теперь с ним может случиться любая неприятность, что угодно, невидимый заступник оставил его, исчез или попросту обиделся.
Неприятности не заставили себя ждать.
Светлая точка радужного купола исчезла вдали, и, словно дождавшись этого, ровное урчание двигателя сменилось прерывистым кашлем. Наступила тишина. Корабль сразу стало мотать из стороны в сторону, качка усилилась. Сергей несколько раз нажал на кнопку, подергал за рычажки, но толку не было. Схватился за рулевое колесо, но тут же отпустил его — дерево рассыпалось в труху.
— Что же это такое? — растерянно обернулся он к немой девочке.
Между тем девочка внимательно смотрела на матрас, который истлевал прямо на глазах, превращаясь в пыль. Потом она перевела взгляд на стены, краска на которых отставала от металла и сворачивалась в трубки, чтобы потом тоже развеяться пылью.
Схватив Сергея за руку, она потащила его на палубу, и он беспрекословно последовал за ней.
Они прижались к борту и смотрели, как судно обращается в прах. Вот осыпалась вся краска, возникли пятна ржавчины и расползлись во все стороны, с сухим треском упала невысокая мачта над рубкой, в палубе возникли дыры, которые неумолимо росли, соединялись в зияющие провалы. Издав протяжный болезненный стон, сгинула рубка корабля, провалившись в его чрево, а потом рассыпалось все остальное.
Сергей рухнул в воду с небольшой высоты, а когда вынырнул, то стукнулся головой о канистры. Влез на плот и схватил барахтавшуюся рядом девочку за волосы. Потом, когда, прижавшись друг к другу и дрожа от ночной прохлады, они лежали на плоту, Сергей вдруг решил, что им все же повезло и защитник, может, и не покинул его.
Утром он уже не был в этом уверен.
Большой корабль, выплывший к ним из тумана, означал, что морской народ снова заполучил его. Этот корабль был выше баржи, с которой они сбежали, парусов больше, да и палубная надстройка торчала посередке, а не ближе к корме. Но уставившихся на плот бородачей не отличить от людей Капитана!
Когда их подняли наверх, туман растаял и Сергей разглядел неподалеку большой остров. Жаль, что их не отнесло прямо к нему, вот где можно было спрятаться. Но чего уж теперь жалеть!
Вскоре Сергей и девочка сидели в трюме и жадно ели горячую похлебку прямо из котла миски под присмотром большой толстой женщины. А потом Сергея отвели наверх.
Хозяин этого судна располагался в большой комнате, стены которой были обиты коврами. Он сидел на высоком резном стуле, держа на коленях странный предмет, а рядом стояли его люди и строго глядели на Сергея и девочку. Один из людей сердито заговорил, тыча пальцем в Сергея. Тот испуганно замотал головой.
— Не понимаю, — виновато пробормотал он.
— Ничего, — вдруг сказал хозяин. — Я говорю по-русски. Я знаю много языков. Его не бойся. Меня бойся. Ты кто, посланник или просто решил немного в море поплавать?
Он говорил чисто, с легким пришептыванием. Сергей посмотрел в его серые глаза, потом опустил голову.
— Ну, мы плавали, а нас в море унесло, — ответил он.
— Кто унес? — поднял брови хозяин.
— Ветер! — брякнул Сергей.
— Плохой мальчик, — огорчился хозяин. — Нескладно врешь. Подойди ко мне.
Сергей замешкался, но тут к нему подскочили двое, схватили за плечи так, что ноги оторвались от пола, и поставили перед хозяином, наградив парня двумя крепкими подзатыльниками.
— Как тебя звать? — спросил хозяин. — Откуда родом, есть ли родители?
Сергей назвал свое имя, сказал, что родителей не помнит, живет у дяди в Кунцево…
— Где, где? — переспросил хозяин, но не успел Сергей ответить, как вошла толстая женщина, что кормила их, и что-то шепнула хозяину на ухо.
— Твоя подружка не умеет говорить? — Хозяин задумчиво оглаживал бороду, в которую бьии вплетены золотые кольца.
— Она совсем немая, ничего не понимает…
Женщина опять что-то сказала.
— Человеческий язык она как раз понимает, — сказал задумчиво хозяин. Как же это вы встретились и где? Отвечать быстро и правду.
Голос его звучал мягко, но Сергей понял, что сейчас ему придется туго.
— Мы… мы… убежали, господин Капитан, — выдавил он из себя.
— Так я и знал! — поднял палец хозяин и рассмеялся. — А теперь знаю, от кого сбежал. Я не Капитан, меня следует звать Адмирал, потому что я господин над Капитанами. Это потому, что я всегда вижу, где правда, а где ложь. Смотри сюда!
Он поднялся с места и показал Сергею предмет, который держал на коленях. Две соединенные вместе короткие толстые трубки с оправленными в них стеклами.
— Глядя в них, я вижу далекое и близкое, читаю в сердцах людей и узнаю помыслы демонов. Только такой человек, как я, может обладать такой могущественной магией. Опасайся ее!
Вовремя смолчал Сергей, не рассмеялся ему в лицо и не сказал, что своим биноклем Адмирал может деток малых пугать. Только взор свой потупил и на шаг отступил, словно в страхе.
— Не важно, от кого ты сбежал, — заявил Адмирал, закончив похваляться биноклем. — Я тебя получил от воды, значит, ты мой с потрохами. Девчонку к котлам, а ты будешь палубу мыть. Будет грязно, прибью.
Он приставил к своим глазам бинокль, опустил его.
— Может, ты каким полезным ремеслом владеешь?
Сергей видел загаженную людьми и скотом палубу этого корабля, он знал, что мыть ее — занятие бесполезное, а получать колотушки не хотелось.
— Я могу за движком присмотреть, — торопливо сказал он. — Масло заливать, муфты подкручивать.
— А! — торжествующе хлопнул по биноклю Адмирал. — От меня ничто не укроется. Ты вовремя явился к нам. Ступай вниз, и чтобы к вечеру все было в порядке. И пусть тебе повезет. Один уже пытался наладить двигатель. Но ему не повезло.
Сергей хотел было спросить, а что случилось с его предшественником, но холодная улыбка Адмирала отбила у него охоту задавать вопросы. А когда, спустившись в машинное отделение, он увидел разобранный двигатель, то осталось лишь одно желание — тихо и незаметно исчезнуть с корабля.
То, что он назвал движком, было большим корабельным двигателем, о которых он знал понаслышке. Механик ему рассказывал, как раньше одни корабли ходили по морям, а другие летали по воздуху. Сергею такие истории были не в диковинку, сотник Харитон частенько вспоминал старые времена, да и у старателей он много всяких железок навидался. Вот и здесь хватало железа, только раскидано оно было по всему помещению, а массивное тело двигателя зловеще вздымалось перед ним в полумраке. Кожух был снят, сквозь маслянисто отблескивающие стержни и шестерни с трудом можно разглядеть ребристые стальные цилиндры и медные трубки, оплетающие их со всех сторон. Надо было разобраться во всем этом, найти неисправность, устранить ее, а потом соединить так, чтобы машина заработала. Да он не знает даже, с какого боку к ней подступиться!
Усевшись на стальной ящик, Сергей горестно оглядел разоренное хозяйство, поднял с пола большую гайку, взял болт, валяющийся рядом. Накрутил на него гайку, свинтил обратно. Выронил и проводил взглядом гайку, укатившую в щель.
Сколько времени он так просидел, сказать было трудно. Пару раз к нему спускался один из людей Адмирала, коренастый такой, с заплетенной на две косички бородой; заслышав его шаги, Сергей поднимался с ящика, хватал ближайшую деталь и, встав рядом с полуразобранным двигателем, ворочал железку так и этак, словно прикидывал, как бы половчее вставить ее на место. Коренастый одобрительно хлопал его по плечу и уходил. Порой сверху доносился шум и топот, а однажды раздались громкие крики, но не злобные, а вроде бы даже радостные.
Отсидев ногу, он встал и, разминаясь, прошелся по машинному отделению. Обнаружил в дальнем конце небольшую дверку, открыл, за ней скрывался длинный узкий проход. Взял фонарь со свечой и пошел по нему. Нет, спрятаться было негде, двери по обе стороны прохода не открывались, а небольшой изогнутый коридорчик завершался тупиком и короткой лесенкой. Сергей поднялся к люку в потолке, толкнул его рукой. Люк откинулся неожиданно легко. Сунул туда фонарь — ничего не видно. Поставил фонарь на край люка и полез наверх.
В большом помещении вдоль стен лежали длинные ящики. В таких морской народ держит стволы, вспомнил Сергей. А потом он поднял фонарь повыше и обнаружил, что большой ящик в центре трюма не ящик вовсе, а угловатая колесница, склепанная из железных листов с прорезанными в них узкими бойницами.
Если увидят его здесь, сразу прибьют, подумал Сергей и, чуть не уронив в спешке фонарь, метнулся обратно в люк. В машинном отделении снова уселся на ящик.
Долго так не могло продолжаться. Сергей все чаще поглядывал на лестницу и на дверь у потолка. Пока корабль не отплыл в море, можно выйти на берег, размять ноги и, если повезет — сбежать, затаиться… А немой девочке и здесь будет неплохо, решил он, ей лучше кормиться у морского народа, чем маяться вместе с ним. Но не успел Сергей взяться за поручень, как лязгнула дверь и в машинном отделении появились двое.
Первым спустился коренастый, а лицо второго не было видно во мраке, который не мог рассеять подвешенный на крюке фонарь с закопченным стеклом.
— Помогатт, — сказал коренастый. — Бистро-бистро!
Слабый свет фонаря высветил лицо второго, и Сергей радостно засмеялся, приветственно взмахнув рукой, — вот и опять все чудесно устроилось, теперь-то никакой двигатель ему не страшен. Коренастый озадаченно нахмурился, что-то спросил у второго, но не получив ответа, поднялся наверх.
Хлопнула дверь.
— Ну и чему ты радуешься, глупый мальчишка? — сердито буркнул Механик. — Нет, чтобы подождать немного! Погубил ты нас…
Сергей ошарашенно уставился на него. Слова о том, как он рад Механику, застряли на языке.
— Э, ладно, теперь надо выкручиваться!.. — Механик вздохнул, а потом, глянув на лестницу, добавил: — Значит, так, вы убегали, а я вас ловил. Но не успел. Понятно?
— Понятно, — кивнул Сергей.
— Что тебе понятно?
— Ну, мы убежали, а вы остались…
— Не так, — терпеливо сказал Механик. — Я не просто остался, я заметил, как вы опускаете на воду плот и хотел вас схватить, но не успел, мне помешал тот чертов старик, иначе бы я вас поймал. Когда тебя будут спрашивать, говори только так. Теперь понятно?
— Ага… — понимающе протянул Сергей. — Так и скажу. Вы чуть не схватили меня, а сердитый дед вылез не вовремя.
— Вот именно. — Механик перевел дыхание. — Если меня снова не запрут в карцер, то я что-нибудь придумаю и на этот раз 6ежим вместе. Ну, давай посмотрим, что с этим барахлом делать, а там, может, и пронесет. Ты только на палубу не вылезай. Корабли рядом стоят, тебя могут заметить.
— Как бы сердитый дед сюда не влез, он меня сразу признает.
— Не признает. Нет твоего деда, утонул. Вышел ночью отлить и пропал. Да, вот еще что! С сыном Капитана нехорошо, конечно, вышло, но раз уж девочки нет с тобой…
— Здесь она, — перебил его Сергей.
— Вот даже как! — протянул Механик и задумался.
Он хотел что-то сказать, но не успел. Опять грохнула дверь, на решетчатой площадке объявился коренастый и поманил их к себе.
— Быстро успел обернуться, — удивился Механик. — Ну, пошли, делать нечего. А насчет девочки…
Что еще сказал Механик, Сергей не расслышал, потому что подкованные сапоги коренастого загрохотали по металлическим ступенькам. Схватив парня за шиворот, он поволок его по лестнице, вывел наружу, втолкнул Механика обратно и закрыл дверь поворотом рычага. Ударил в глаза дневной свет, Сергей зажмурил глаза, а когда открыл, то они уже переходили по сходням с корабля на берег.
А на берегу вперемешку пировал морской народ с двух кораблей. Длинные доски, положенные на козлы, заменяли им столы.
Люди Капитана по этому случаю вырядились в чистую одежду, адмиральские же казались по сравнению с ними просто оборванцами. Но их было больше. Главари сидели за отдельным столом у дерева с жухлой листвой. Коренастый привел к ним Сергея, поставил его перед столом, а сам перебрался за спину Адмирала, настороженно глядя по сторонам.
Капитан уставился тяжелым взором на Сергея, что-то процедил Адмиралу, а потом стукнул кулаком по блюду, лежащему перед ним. Полетело во все стороны…
Адмирал спокойно вытер брызги с лица, осмотрел бинокль и, убедившись, что тот не испачкан, негромко сказал Сергею:
— Ты очень расстроил моего друга. Говори правду, это ты убил его сына?
“Нет, не я!” — чуть не закричал Сергей.
Но промолчал. Немая девочка не была с ним в родстве, ну, помогла немного, когда его избили, так он, можно сказать, из-за нее и пострадал, а потом он же не раз выручал девочку… А сейчас нет никого, чтобы его самого выручить, спасти! Механик заперт в трюме, девочка небось у котлов орудует, хлебной коркой…
Все эти мысли вихрем пронеслись в голове, от добродушного ожидания спасительного чуда ничего не осталось, злобное нетерпение развязки вспыхнуло в нем. И неожиданные слова:
— Ну, я прикончил его ублюдка! — прозвучали на редкость неприятно, каким-то чужим визгливым голосом. — Что мне теперь, плакать из-за этого!
Адмирал с удивлением смерил его взглядом с ног до головы. Хмыкнул чуть ли не одобрительно, а затем, склонив голову к Капитану, что-то сказал ему.
Рык Капитана поднял на ноги всех пирующих. Опрокинув стол, он ринулся на Сергея, повалил его и вцепился в горло. Сергей захрипел и потерял сознание.
А когда он пришел в чувство, то не мог пошевелиться. Горло саднило, дышать было трудно, а в глазах плавали пятна. Спина упиралась во что-то твердое, руки были плотно прижаты к телу.
В глазах прояснилось, и тут он обнаружил, что стоит привязанный к дереву, рядом с ним нет никого, а пирующие собрались в круг на поляне, издавая воинственные крики. Там что-то происходило, но ему было не до забав морского народа. Он поднял глаза к небу, высматривая, не ударит ли случайно молния в эту толпу и поубивает всех, скосил взгляд на опушку рощи — вдруг сейчас выскочат оттуда лупилы, и в начавшейся заварухе ему удастся развязать веревку…
Крики стихли. Из круга вышел Адмирал и, покачиваясь, двинулся в сторону Сергея. Вид у Адмирала был жутковатый — под глазом наливался большой фонарь, щека исцарапана, а полосатая рубашка разодрана в лохмотья. А за ним, поддерживая с двух сторон, вели Капитана, еле передвигающего ноги. Лицо Капитана превратилось в сплошной кровоподтек, а от белого костюма с золотыми пуговицами бстался лишь рукав, нелепо свисающий с плеча.
Подойдя к дереву, Адмирал принял из рук коренастого бинокль и повесил его на шею.
— Из-за тебя мне пришлось драться, — укоризненно сказал он Сергею. — Я никому не позволю трогать моих людей без моего позволения, а ты — мой человек, раз уж вода привела тебя к нам. Ты смел, и будешь неплохим воином, если останешься в живых, что вряд ли.
Он посмотрел на Капитана, тяжело осевшего на траву.
— Мы славно подрались, — продолжал Адмирал, — и я победил. Иначе быть не могло. Капитан понял, что был не прав. Он должен был спросить у меня разрешения и только после этого тебя прикончить. Но я справедлив, и потому в знак нашей дружбы возвращаю тебя на его славное судно, а с дарами воды теперь пусть он разбирается сам.
Адмирал поднял руку, призывая всех к вниманию, и торжественно произнес длинную фразу. Сергей ничего не понял, но по тому, как на окровавленном лице Капитана сквозь седые космы блеснули его глаза, стало ясно, что его убьют прямо сейчас, и это, возможно, не самое худшее, что его ожидает.
***
— Приемышшш, приемышшш… — шипят волны, а он лежит кулем, связанный, у переборки, упираясь лбом в шершавый металл.
Шум за спиной, пятна света, голоса, скрип дерева. Кто-то хватает за веревку и рывком поворачивает Сергея к себе. Это Капитан. Лицо его все еще в синих и черных пятнах — следы адмиральских кулаков держатся долго. Улыбка змеится на разбитых губах, сквозь трещину на губе течет кровь. Капитан отпускает парня, плюет на него, растирает плевок ногой и отходит к своим людям, возящимся у ящиков.
Сергей был почти благодарен Капитану за то, что он развернул его лицом к трюму, хотя лежать стало неудобнее, а талисман больно давил на ключицу. Ржавые чешуйки железного борта, маячившие перед глазами в слабом свете, идущем от щелей сверху, уже сводили его с ума, оживая, превращаясь в сверкающую чешую огромной змеи. Теперь хоть можно видеть, что происходит в трюме.
Он смотрел, как из ящиков достают ворох одинаковой одежды, кое-кто тут же напяливает на себя черные комбинезоны. Потом все поднялись наверх, забрав с собой фонарь. Стало темно.
Тихий, еле слышный скрип в глубине трюма заставил его насторожиться. Кто-то пробирался к нему, огибая ящики и тюки.
Мягкие шаги приближались, над головой прозвучал шепот:
— Эй, где ты там? Отзовись, если живой!
Язык еле ворочался во рту. Сергей прохрипел было: “Я здесь”, но у него получилось лишь хриплое сипение.
— Вот ты где! — Голос Механика стал чуть громче, и Сергей узнал его. Потерпи, скоро я попытаюсь вытащить тебя отсюда. Слышишь?
— Скоро… — еле выдавил Сергей.
— Да, да, только потерпи! Сейчас мы где-то под Воронежем, оба судна идут в набег вместе, а потом тебя принесут в жертву в знак союза. Как только все высадятся на берег, я сразу сюда! Ты молодец, о тебе уже рассказывают истории. Но все-таки какой черт тебя дернул взять на себя рыжего! Девочке ничего бы не сделали, морской народ боится убогих, а сын Капитана к ней приставал, это все знают.
Сергей хотел что-то сказать, но лишь всхлипнул. Он был уверен, что ничего у Механика не выйдет, его непременно поймают здесь или погонят вместе со всеми сражаться на берегу.
Пальцы Механика чуть не попали ему в глаза, а потом погладили его по голове.
— Держись, парень, завтра мы с тобой будем далеко от этих головорезов, — бормотал Механик, — на этот раз я уйду от них, а то сам превращусь в головореза, уйдем вместе, и ты мне расскажешь, где вы плавали целый месяц, а я тебе расскажу, как утопил проклятого старика…
От Механика немного тянуло перегаром, речь его становилась неразборчивой. А когда наверху раздались протяжные команды и завизжали блоки парусной снасти, он вскочил и, чертыхаясь, исчез в глубине трюма.
Надежда выскочить невредимым из этой передряги тлела перед ним слабой искрой, но вскоре погасла. Он вспоминал день за днем свои приключения, от самовольного ухода со старателями до плавания к Северному пределу, с ним всегда была удача, а за долгое везение рано или поздно надо держать ответ. Смутная догадка о том, что с ответом можно не торопиться, придет к нему гораздо позже.
Он лежал в тяжелом оцепенении, пока сильный толчок чуть не швырнул его на переборку. Днище корабля скрежетнуло по песку, по настилу загрохотали сапоги, треск стволов сперва слышался вблизи, а затем отдалился в сторону берега.
Издалека донесся слабый звук рожка, крики нападающих слились в вой. Что-то рядом с судном завыло, загремело, опять закричали весело пираты, но тут на берегу сильно бухнуло, крики смолкли, и осталось только ждать, кто до него раньше доберется — Механик или Капитан.
Вот он и ждал терпеливо, что будет дальше с ним, а потом послышались голоса, ругань, такая понятная, родная, слетели крышки с люков, баржа наполнилась дружинниками, и не успел Сергей опомниться, как очутился на берегу. Ноги не держали его, он уселся на песок, рядом толпились освобожденные пленники, не знающие, что делать и куда идти. Неподалеку еще шли схватки с немногими уцелевшими людьми Адмирала и Капитана, но Сергею уже казалось, что все его злоключения у морского народа — дурной сон, благополучно идущий к счастливому пробуждению.
Поэтому он не удивился, когда рядом с ним появился Механик вместе с немой девочкой и сказал, что ему лучше не встречаться с воинством московского Правителя, потому что маги охотятся на ученых — то ли для того, чтобы в магов превратить, то ли просто убивают.
И ушел в сторону зарослей, держа немую девочку за руку.
Сергей даже не проводил их взглядом, он был уверен, что вот-вот проснется дома под истошный крик Алевтины.
Поэтому ничуть не удивился, даже увидев идущего к нему сотника Харитона, глаза которого становились все круглее и круглее…
Но когда дядя, крепко прижав его к себе, заплакал и засмеялся одновременно, взъерошил и без того растрепанные волосы, холодная дрожь вдруг прошла по телу Сергея. Он вздрогнул, глянул по сторонам — нет, не сон!
— Ничего не бойся, теперь все будет хорошо! — сказал сотник.
Сергей вздохнул и молча прижался щекой к его теплой сильной руке. Мир уже показал ему свою подлую изнанку. Больше нельзя надеяться на то, что кто-то постоянно будет о нем заботиться. Чудесно возникший дядя Харитон и дружинники — это последнее предупреждение. Следует быть очень осторожным, держаться наготове и ждать в любое мгновение подвоха.
Долго ждать.
Очень долго.
Всегда.
2000 
© Э.Геворкян, 2000

Александр Громов
Погоня за хвостом

1

Вот уже вторую пульсацию Бранд жил один. И вот уже дней пятьдесят, не меньше, он отправлялся на охоту в одиночестве. Прежде его всегда сопровождал Гектор, старый пес и верный друг, обладавший редким даже для собаки чутьем и, что еще важнее, неукротимым бесстрашием. Мало учуять хищника издали и предупредить хозяина — часто бывает необходимо отвлечь на себя внимание зверя, пока хозяин ловит его в прицел. Умирая от внезапно подкатившей старости, пес лизал руки Бранда и тихонько скулил, будто умоляя хозяина простить его за то, что он, пес, уходит, оставляя хозяина одного в этом полном опасностей мире. Жизнь пса коротка. Бранд помнил отца и мать Гектора, помнил его бабушек и дедушек. Их короткие собачьи жизни наложились на его жизнь, как лоскуты на одеяло. А ведь Бранд далеко не считал себя стариком: пятьдесят два — разве это возраст? Уже год, как он стал дедом, а все еще силен и ловок, как молодой, и выносливее всякого молодого. Старость придет нескоро, лет через двадцать пять, а то и позже.
Но такой собаки, как Гектор, у него уже не будет.
Сегодня его потянуло туда, в дальний конец своих “владений”, на край нагорья, где саванна сменяется лесом, к маленькому холмику на опушке. Собаку нельзя было хоронить поблизости от Дома. Собственно, по всем канонам ее вообще нельзя было хоронить, а полагалось уничтожить труп без остатка, но Бранд осмелился нарушить традицию. Кто обратит внимание на бугорок взрытой земли?
Обратили. Судя по разрытому холмику, какое-то животное пыталось добраться до трупа собаки, наткнулось на сланцевую плиту, которой Бранд прикрыл могилу от всякого зверья, не справилось с ней и ушло восвояси. Аккуратный холмик перестал существовать.
Бранд горестно постоял у оскверненной могилы. Ему нестерпимо хотелось поправить холмик, но он понимал, что этого делать нельзя. Любая структура на поверхности планеты, превышающая своей упорядоченностью определенный (и очень низкий) порог, способна привлечь внимание тех, чье внимание привлекать совсем не надо. На планете не должно быть ничего, выходящего за рамки чисто природных процессов. Во всяком случае, ничего, наблюдаемого извне.
Ни одной частицы мусора на поверхности! Ни одного предмета, не замаскированного под что-нибудь естественное и обыденное. Никаких зданий, труб и заборов, никаких плотин на ручьях. Если ходишь по саванне и не пользуешься тропами, протоптанными зверьем, — всякий раз выбирай новую дорогу. Спрячь глубоко под землей все, что можно спрятать, стань камнем или деревом, растворись в природе, тебя нет! Не пренебрегай ни одним из правил маскировки! Твоя оплошность может обойтись в такую цену, какую человечество еще никогда не платило.
Как пороли детей, беспечно мусорящих где попало! Чересчур чадолюбивых родителей община заставляла пороть своих чад самолично, чтобы больно было всем: и дурно воспитываемым, и дурно воспитывающим. Как правило, одного урока хватало на всю жизнь. Запомни с детства и никогда не забывай: рано или поздно, скорее все-таки поздно, чем рано, но НЕИЗБЕЖНО настанет момент, когда придут ТЕ, ДРУГИЕ.
Спасет ли тогда маскировка жизнь последней человеческой общины, горстки людей, рассеянных по горам и равнинам последней планеты, еще принадлежащей человечеству? Бранд не знал. Этого не знал никто. Но каждый твердо знал: если что-то и спасет, то только маскировка.
Имей Бранд возможность действовать на свой страх и риск — другое дело. Тогда он не колебался бы и секунды. Но на планете, помимо него, жило сто восемьдесят шесть человек, в том числе его дочь и два внука. И Бранд не имел права поступать по своей прихоти. Один раз, поддавшись сентиментальному капризу, он позволил себе нарушить неписаный закон — второй раз не позволит. Ни за что. Ради людей. А собака — это ведь только собака, к тому же мертвая.
Пискнул детектор живой массы. Бранд знал все его тональности: на сей раз в пределах чувствительности прибора оказался зверь с массой от ста восьмидесяти до трехсот килограммов. Умница Гектор учуял бы такую зверюгу за полкилометра — тупой прибор брал его от силы метров со ста.
Беглый взгляд на саванну — вроде пусто. Поодаль мирно паслось стадо жвачных некопытных. Отдельные купы деревьев располагались чересчур далеко, детектор не смог бы засечь прячущегося там зверя. Опасность могла исходить только из леса.
Бранд больше не смотрел на могилу собаки. Пятясь, он отходил, не сводя взгляда с корявых кустов на опушке. Хищник мог прятаться за ними. Впрочем, настраиваться на схватку раньше времени не стоило: скрывающееся в лесу животное, судя по его массе, вполне могло оказаться невзрослым травоядным увальнем, существом мирным и безопасным. Хотя и не обязательно…
На всякий случай Бранд ощупью выдвинул приклад плазменника, висящего на шее на коротком ремне. Так будет спокойнее.
Кусты всколыхнулись и пропустили зверя. Еще не видя его, Бранд определил породу хищника. Так ровно и мощно стартует только охотящийся клешняк — чешуйчатый, как шишка, зверь с передними лапами-клешнями, разрывающими добычу в клочья, и на удивление скромной пастью на маленькой голове — столь маленькой, что центральный мозг этого зверя помещается не в черепе, а в выростах позвоночного столба. Клешняк редко скрадывает добычу в засаде — обычно он предлагает жертве честное состязание на скоростную выносливость. Кто кого? Если против него невооруженный человек, исход ясен.
Бранд побежал.
Первым рывком — на одних задних лапах — хищник выиграл половину расстояния до человека. Затем Бранд почувствовал, как шаги преследователя за спиной изменились — клешняк опустился на четыре лапы и припустил за жертвой спокойной размашистой трусцой, предлагая обычное состязание. Такой побежкой он мог бежать часами без видимой усталости. Ты быстрее? Тогда уноси ноги. Посмотрим, сохранишь ли ты ту же прыть спустя час или два…
Впереди стадо некопытных травоядных заволновалось и слитно потекло прочь. Смысла в этом было немного: редко какой хищник бросит преследовать слабую жертву, прельстившись сильной, да еще стадной. Человек — плохой бегун. Для него неспешная трусца клешняка — все равно что рывок спринтера на стометровке. Никакой человек не выдержит такой темп долее пятнадцати-двадцати секунд.
Тем более в саванне, а не на беговой дорожке.
Зверь догонял. В охоте клешняка на человека не было ничего удивительного: большинство местных хищников охотилось на все, что движется, не утруждая себя сомнениями при встрече с незнакомым существом. Хотя Бранду сейчас казалось, что именно этот клешняк гонится за ним целеустремленнее, чем прочие. А если… тот самый?
Тот самый, что уже однажды попробовал человечьего мяса…
Крутой холм-взгорбок можно было обежать, но Бранд рванул к вершине. Он знал: клешняку, в отличие от человека, подъемы нипочем, и понимал, что хищник вот-вот приблизится вплотную. Но так было надо.
Подъем кончился, пошел спуск. Бранд наддал. Ветер свистел в ушах. Пора?.. Да, пожалуй, уже пора…
За спиной Бранд услышал дыхание зверя. Дыхание прирожденного стайера, ровное и мощное, как работа кузнечного меха.
Почему, почему у Эрика не сработал антиграв?
А если и у меня сейчас не сработает?..
Одновременно с нырком вперед Бранд нажал кнопку на поясе, и нырок перешел в полет. Настройка антиграва не сбилась — теперь тело весило граммы, как и положено при охоте на клешняка методом “живца”. Вытянув вперед руки, Бранд заскользил по воздуху над травой. Судя по звукам сзади, на клешняка это не произвело ни малейшего впечатления. Жаль, что клешняки не способны удивляться…
И жаль, что их трудно убить выстрелом спереди, в бронированную морду.
Мешкать не стоило — несмотря на обтягивающую охотничью одежду, сказывалось сопротивление воздуха. Бранд приподняв ладони и взмыл свечкой. В опасной близости от пяток отчетливо клацнула зазубренная клешня. Бранд знал: сейчас зверь резко затормозит лапами и хвостом, оставив широкую вспаханную борозду, и начнет недоуменно озираться, напрасно ища то дерево, на которое сумела взобраться жертва и которое нужно перегрызть, чтобы до нее добраться. Клешняки тупы, действуют по шаблону.
Саванна опрокинулась. Не меняя положения рук, чуть выгнув спину, Бранд описывал в воздухе кривую, в незапамятные времена названную Декартовым листом, а чуть позже переименованную в петлю Нестерова. Траектория полета неминуемо должна была Вывести его в точку, находящуюся сзади сверху от зверя, откуда так удобно расправиться с ним одним выстрелом в слабо защищенный крестец.
Именно этот момент предвкушал Эрик, единственный сын, пятнадцатилетний юноша, уже убивший на охоте своего первого клешняка и желавший убить второго, ибо глупых хищников, не видящих разницы между травоядной дичью и человеком, следует уничтожать по мере сил. Тогда Хильда еще была жива, и сын говорил ей: “Да что ты, мама, это совсем не опасно, если только клешняк не сядет тебе на пятки, но я же не лихач, ты знаешь. Я буду очень осторожен, обещаю…”
Антиграв сына почему-то не сработал. Быть может, аккумулятор был с утечкой и разрядился во время выслеживания добычи. Быть может, окислился контакт в кнопке. А может быть, — Бранду не хотелось об этом думать, — Эрик испугался до потери самообладания и забыл, что надо делать? Или он упал на бегу, споткнувшись о травяную лиану, или его нога попала в нору роющего животного? Теперь уже никогда не узнать, как все случилось. Но зверь настиг его.
Осталось немногое — то, что клешняк бросил, набив брюхо, да еще покореженный, явно побывавший в клешне антиграв, раздавленный детектор живой массы и плазменник, из которого так и не было выпущено ни одного заряда.
Потом люди устроили несколько больших облав, в первую очередь, здесь, на нагорье. Было убито свыше сотни клешняков и еще больше других плотоядных существ, опасных и не очень. Падальщики пировали. В общем-то облава оказалась бесполезным делом: на недолгое время вылазки зверья стали редкостью. Однако очень скоро все возобновилось, будто облавы и не было. Люди дали выход ярости, и только.
Честно говоря, и охотиться было совершенно незачем, если не считать того, что это занятие убивало время. Бранд многократно приводил себе доводы против охоты: за тридцать шесть лет жизни на этой планете белковый синтезатор не забарахлил ни разу; большинство местных зверей все равно несъедобно, а немногие съедобные гадки на вкус; охота бывает небезопасна; в уничтожении травоядных нет смысла, а отстрел хищников, нападающих на человека, не приводит к сколько-нибудь заметному уменьшению их численности. Сколько Бранд себя помнил, он не уставал удивляться огромному запасу устойчивости местной экосистемы.
Но тогда, после облавы, Бранду отчего-то казалось, что среди разлагающихся туш мертвых хищников нет того единственного, с кем он мечтал свести счеты…
Быть может, этот?
Бранд завершал виток петли. И в это время высоко в синем небе, находившемся сейчас далеко под ногами, произошло нечто, отвлекшее на мгновение его внимание. Видимо, поэтому выстрел, отчасти погасивший скорость падения, оказался не слишком точен. Пораженный в спину близ крестца клешняк исторг хриплый вой и завертелся на месте. Он был ранен, и, вероятно, ранен смертельно; можно было просто подождать, пока он сдохнет, но Бранд, держась подальше от страшных клешней и убийственных размахов хвоста, поспешил послать в рану еще один заряд.
Тратить на одного зверя два заряда среди охотников всегда считалось дурным тоном и могло вызвать иронические усмешки. Сейчас Бранду было на это наплевать.
Опрокинутый на бок зверь еще издыхал, однако Бранд уже напрочь перестал им интересоваться. В небе разворачивалось феерическое зрелище.
Над планетой всегда сияли две луны, они были видны и днем. Одна — большая и круглая, другая — угловатый обломок на сильно вытянутой орбите, бродяга-астероид, миллионы лет назад плененный притяжением планеты. Орбиты лун не пересекались. В перигелии бывший астероид достигал в видимом поперечнике половины диаметра главной луны — в афелии он сжимался в горошину, не всегда различимую глазом в яркий день. Но сегодняшний день был неярким, и солнце светило оранжевым, а не белым.
Помимо двух лун, на дневном небе всегда можно было заметить не меньше десятка ярких звезд скопления Ориона — “родильного дома” горячих гигантов, — а по ночам в небесах ярко пылали облака Большой Туманности, подсвеченные тысячами и тысячами звездных огней. Планета не знала настоящих темных ночей.
Колыбель молодых звезд — последнее место, где разум (гуманоидный или нет — все равно) подсказал бы его обладателям поискать землеподобные планеты. И тем не менее одна такая планета была — планета у звезды, не родившейся здесь, а забредшей в Большую Туманность по воле случая.
Лучшее убежище находится не там, где не найдут, сколько бы ни искали, а там, где не станут искать.
Бранд смотрел в небо. Радужная воронка открылась там, где только что сияло пятнышко меньшей из лун. Уже тридцать шесть лет Бранд не видел этого зрелища, но даже тот, кто родился здесь и не видел его никогда, не мог ошибиться: в ближнем космосе открывался гиперпространственный канал. Кто-то извне пробивал путь к планете.
Затем в небе вспыхнуло, и Бранд понял, что планета лишилась меньшей луны. Бывший астероид втянуло в жерло, словно пылинку, — канал был инверсным и алчно засасывал материю, чтобы выбросить ее неведомо где. Тем, кто его пробил, придется потратить бездну энергии, чтобы туннелировать оттуда сюда, — но вряд ли это их остановит. Канал просто чудовищный, глотает целые планетоиды… Бранд не знал, умели ли люди в пик своего могущества пробивать каналы, способные пропустить разом не один корабль, а целую эскадру. Или корабль-громадину, каких раньше не строили, чудовище размером с астероид… Вряд ли.
— Все-таки нашли, — сказал Бранд.
Затем сложно и скверно выругался.

2

— Мирмикантропы? — спросил Ираклий сиплым шепотом. — Ты уверен?
— А кто еще? — зло ответил Бранд. — Люди?
— Ты знаешь, что я допускаю…
— Мы с тобой уже говорили об этом, — перебил Бранд. — Говорили много раз. В качестве последнего оплота Крепость существовала не один десяток лет. Кто уцелел — перебирались туда, к нам. Крайне маловероятно, чтобы где-то в галактике затерялась еще одна планета, населенная людьми. Тем более невероятно, что мирмикантропы до сих пор ее не обнаружили. Ни один человек в здравом уме в это не поверит. Жаль, но чудес не бывает.
— Я не о том, — проговорил Ираклий. — Теоретически возможно, что покинуть Крепость успели не только мы…
— Опять ты за свое? — вздохнул Бранд. — Забыл, как дело было? А я, представь себе, помню. И как эти гады шутя сбивали наши корабли на взлете — помню!
— Кривой Джозеф раньше нас успел увести свой корабль от планеты… — гнул свое Ираклий.
— Потому-то мы и смогли оторваться, что мирмикантропы погнались за Джозефом! Как ты думаешь, много шансов он имел со своими пассажирами удрать от погони? Ни одного!
На том конце линии связи старейшина колонии тяжело вздохнул.
— Быть может, ты и прав… Только не будем раньше времени предполагать худшее, хорошо?
— Раньше времени — не будем, — согласился Бранд. — Но пока не станет ясно, кто заявился к нам в гости, наружу никому не высовываться. И меры предосторожности…
— Это ясно, — перебил Ираклий.
— Свирепые меры!
На том конце линии Ираклий снова вздохнул:
— А какие же еще…
— Связь только в экстренных случаях. В экстренных! И только через спутник.
— Дураку понятно…
— Дураку, может, и понятно, а некоторым — нет. Предупреди. Я видел, ты видел, а кто-то, возможно, сегодня вообще не глядел в небо.
— Предупрежу сейчас же.
— Тогда пока.
Бранд дал отбой. Он тяжело дышал: после стремительного бега-полета к Дому, сожравшего, между прочим, весь энергоресурс антиграва, легкие жгло огнем и мучительно кололо под сердцем. Успел… Спрятался… Юркнул, как мышь в нору.
В какой-то мере Дом и напоминал нору, глубокую и разветвленную. Снаружи он выглядел ничем не примечательной округлой горушкой, гранитным куполом, миллионы лет назад сглаженным древним ледником. В трещинах гранита укоренились кусты и низкорослые деревца. Местные мхи, лишайники и странные шевелящиеся то ли растения, то ли грибы, то ли вообще невесть что отважно осваивали жизнь на голом камне. Три расселины рассекали гору, по ним стекала вода во время дождей. Словом, обычная, ничем не примечательная возвышенность, каких много и на нагорье Бранда, и вне его.
Ни один из трех входов в Дом не располагался в расселинах. Где будут искать? Там, где сами бы спрятали. В чем-то логика мирмикантропов и людей близка. А значит, расселины категорически не годились. Два входа были вообще вынесены за пределы горы и соединялись с основными помещениями длинными штольнями; третий вход скрывался под многотонной гранитной глыбой, сдвигаемой механизмом, откликавшимся на радиопароль. Обычно Бранд предпочитал дальний путь через штольню.
Когда-то в Доме жили три семьи. Потом старые Дюбуа умерли, а их сын, женившись, перебрался к супруге на другой конец материка. Молчановы ушли жить в Цитадель. Бранд остался. Ему и здесь было хорошо, тем более что он был не один. Старый Бранд, отец, успел понянчить внуков. Жена, Хильда, тоже не слишком страдала от скуки и вполне рассудительно говорила, что в Цитадели и без нее скопилось чересчур много народу, тогда как безопасность настоятельно требует рассредоточенности. Дети — Эрик и Хелен — росли здоровыми и послушными. Что еще надо от жизни?
Эрик погиб — глупо, по молодечеству. Нечестно, когда дети уходят из жизни раньше родителей. Через год ушла Хильда, позволив себе угаснуть от непонятной болезни, а вернее всего — просто от тоски. А Хелен перебралась в Цитадель, вышла замуж за белобрысого дылду Юхана, и теперь у них двое крикливых близнецов — Юхан Младший и Хельга.
Она звала в Цитадель и отца. Бранд остался. По-своему Хелен была права: внуки должны расти среди людей, играть со сверстниками, и, кстати, дед им совсем не помешал бы… но потом, потом. Дом можно законсервировать на годы или просто уступить кому-нибудь, нуждающемуся в одиночестве, — все дело было в том, что в одиночестве нуждался сам Бранд.
Он знал, что его прозвали отшельником. Ему было все равно.
Теперь, когда не стало и собаки, одиночество окутало его, словно ватой, Бранд и страдал от него, и упивался им, как крепким вином. Пустую жизнь надо чем-то наполнять, и он наполнял ее риском, охотясь на клешняков самым опасным, зато самым увлекательным способом — как когда-то Эрик. Иной раз, пережив очередной адреналиновый впрыск, он думал о том, что когда-нибудь погибнет так же глупо, как Эрик, и ругал себя последними словами. А потом приходила простая, спокойная и холодная, как сосулька, мысль: умереть не страшно. Он свое пожил. Бесконечно цепляться за жизнь — ради чего? Что в ней есть такого ценного, что заставило бы прилипнуть к ней, как муху к патоке? Испытать еще одну потерю, еще одно опустошение? Или, уподобившись Ираклию, разменявшему девятый десяток, просто тянуть и тянуть, как тянет над лесом подбитый флаер, длить жизнь из интереса: придут когда-нибудь мирмикантропы — не придут?
Ясное дело, придут, хотя при бегстве, кажется, удалось хорошо замести следы и вдобавок найти в космосе сносную планету в бесперспективном районе, по идее вообще лишенном землеподобных планет. Высадились, разобрали пустой корабль по винтику, зарылись в грунт, как кроты, замаскировались — нет, мол, нас. И каждый все равно знал: не бывает абсолютных убежищ. Через сто лет, через тысячу ли — мирмикантропы доберутся и сюда.
Уже добрались…
Отдышавшись, Бранд кинулся к экрану наружного наблюдения. Радужного кольца в небе уже не было видно: не то оно скрылось в лучах солнца, не то гиперпространственный канал успел схлопнуться, пропустив корабль. Последнее казалось более вероятным: как бы далеко за минувшие десятилетия ни продвинулась техника мирмикантропов, вряд ли с тех пор они приобрели привычку швырять в ничто бездны и бездны энергии, сохраняя ненужный канал. Еще никто не мог отказать им в рациональности мышления, оптимальности решений и решительности действий.
Корабля (или кораблей?) в небе тоже не наблюдалось. Можно было запросить через спутник дальних соседей, живущих на другом краю материка, — что видно у них? Бранд с сожалением поборол искушение. Конечно, инфракрасный лазерный луч, несущий сообщение, обнаружить довольно трудно, но лучше не идти попусту даже на минимальный риск в деле, касающемся не его одного. От пытки неопределенностью еще никто не умирал. Потерпеть час–другой — и все станет ясно.
Бесшумно подкатил робот-прислужник, остановился подле Брэнда, внятно подскулил, прося ласки и работы. Имел бы хвост — завилял бы, дурак. Бранд пнул его ногой — уйди, не до тебя! Робот послушно откатился в угол.
Переключив экран с зенитного наблюдения на азимутальное, Бранд тщательно оглядел ближайшие окрестности Дома. Север. Тут чисто… Запад. Юг. Восток. Тоже вроде все в порядке, ничто не выдает человеческого присутствия. Если и завалялась где посторонняя соринка, то в глаза не бросается, ее еще найти надо… И протоптанных тропинок, разумеется, никаких нет, если только не натоптало зверье. Первое правило: не топчись вблизи Дома, пользуйся антигравом!
С южной стороны рос молодой лес, посаженный еще отцом Брэнда, и посаженный грамотно, иррегулярно: не отличить от дикого подроста. Когда-то на этом месте решили было установить солнечную энергостанцию-невидимку и укоренили сотен пять энергопальм, очень похожих на местные деревья, правда, не растущих, не фотосинтезирующих и, понятно, не съедобных. Затея не прошла: “местные жвачные животные с длинными шеями, отчасти напоминающие доисторического земного халикотерия, простодушно пытаясь жевать листья-батареи, получали разряд и, если не падали замертво, начинали в бешенстве драть пластиковые стволы кривыми когтями. С утилизацией энергопальм пришлось помучиться не меньше, чем с их синтезом, и с тех пор Дом питался энергией от не очень-то мощного, зато долговечного ядерного источника, скрытого в толще скалы. Воздух регенерировался, отходы, по возможности, тоже. Ненужное сбрасывалось в глубокие шурфы. Излишнее тепло отводилось в воды подземной речки, текущей под горой неизвестно откуда и неведомо куда. Бранд понимал, что ночью очень чувствительный тепловизор все же отметит чуть-чуть повышенную — может быть, на тысячную долю градуса — температуру горы, но надеялся, что мирмикантропы при всей их дотошности не придадут этому значения. Мало ли отчего одна гора может быть чуть-чуть теплее другой! Любой человек с ходу назовет полдюжины возможных естественных причин, от близкого магматического очага до радиоактивного месторождения именно под этой горой, а не под какой-нибудь другой.
На всякий случай Бранд приглушил реактор, оставив ровно столько мощности, чтобы хватало на работу внешних “глаз” да аварийного освещения. Хорошо, что солнце палит все жарче, — вполне возможно, что уже завтра никакой прибор не сумеет зарегистрировать отличие Дома от заурядного гранитного купола…
Звезда, которую по старинке именовали Солнцем, относилась к классу микроцефеид. Период ее пульсаций почти точно равнялся десяти суткам, период обращения планеты вокруг звезды — двадцати двум пульсациям. Еще вчера солнце висело в небе распухшим багрово-красным пузырем — сегодня оно заметно съежилось, окрасилось в приятный оранжевый цвет и уже не позволяло подолгу смотреть на него невооруженным глазом. Завтра оно сожмется еще больше и станет желтым, как настоящее Солнце, послезавтра — белым, а послепослезавтра превратится в ослепительную бело-голубую горошину, изливающую яростные потоки ультрафиолета. В такие дни лучше не выходить из Дома. Животные — и те прячутся. Сожмись однажды солнце и перестань пульсировать дней на десять-двадцать — и на планете не останется ничего живого, кроме микроорганизмов, рыб да роющих животных, никогда не выходящих на поверхность.
Конечно, этого никогда не произойдет. Уже на следующий день после максимума цикла звезда начнет остывать, разбухая буквально на глазах, и на третий день снова станет похожей на Солнце — то, изначальное, никем никогда не виданное, — а на четвертый день набрякший оранжевый шар напомнит старикам то солнце, которое они видели в молодости, и, может быть, вызовет ностальгические воспоминания.
Бранд помнил то солнце — солнце планеты Крепость, последней цитадели исчезающей человеческой цивилизации, — но ностальгии не испытывал. Наверное, потому что он был еще мал тогда, когда людям пришлось бежать. Психика подростков пластична, окружающий мир легко лепит из нее то, что ему надо. Бранд быстро привык к новой тверди под ногами и новому, пульсирующему солнцу над головой. Привык к иному составу воздуха, иным животным и растениям нового мира. Но и старого мира не забыл.
Солнце планеты Крепость было оранжевым карликом, всегда усыпанным оспинами пятен. Планета медленно вращалась вокруг оси, и день тянулся долго, а год состоял из пятидесяти четырех дней. По этой причине Крепость когда-то давно называлась иначе — Игорный Дом, а дни носили имена соответствующих карт в колоде. Год начинался пиковой мастью — от двойки до туза, далее шла крестовая масть, джокер, бубны, черви и второй джокер. Семерки, короли и тузы исстари были выходными днями, джокеры — общепланетными праздниками. Над уникальным календарем Игорного Дома дружно смеялись обитатели всех освоенных людьми миров, однако не упускали случая познакомиться поближе с такой достопримечательностью, чего местной индустрии, ориентированной главным образом на туризм, и надо было.
Потом наступили иные времена. Туризм забуксовал, игорный бизнес плавно сошел на нет, казино закрылись, от прошлого остался только странный календарь. После гибели человеческих поселений на Лагранже и Новом Марсе правительство дальновидно объявило текущее положение предвоенным. Случилось это лет за сто до рождения Бранда, а когда он появился на свет, планета уже называлась Крепостью и в ее космопортах высаживались не развеселые пестрые туристы, а напуганные беженцы. Радикально перестроенная экономика работала почти исключительно на оборону. Создать непроницаемый щит над планетой! Отказаться от излишеств! Не обращать внимания на гибнущую природу — мертвецам ни к чему чистый воздух, прозрачные реки и зеленые лужайки! Перекраивались университетские программы: не время готовить гуманитариев! Больше технических специалистов, больше врачей, больше военных, больше кораблей, еще, еще больше! Остановить мирмикантропов на дальних подступах! Остановить, разбить и отбросить!
Несмотря на постоянный приток беженцев, не хватало рабочих рук. Первыми пали семерки, объявленные правительством рабочими днями. Затем — короли. Удлинялись рабочие смены. Отец Бранда, техник на военном космодроме, приходил домой полумертвый от усталости. Тринадцать долгих рабочих дней, вся масть — затем один выходной туз. Еще тринадцать — и два выходных, туз и джокер. Лет за пять до падения Крепости правительство сделало попытку объявить рабочими днями и тузы, что вызвало яростный взрыв возмущения — вплоть до забастовок, кровавых беспорядков на улицах и объявления военного положения, не приведшего, однако, к росту производства военной продукции. Человек не мирмикантроп: сколь ни долдонь о нависшей смертельной опасности, ему иногда нужен отдых. Можно работать на износ месяц, год — пять лет не продержится никто.
А тогда казалось, что до решающего момента, до окончательного ответа — быть или не быть человечеству — осталось куда больше пяти лет…
В общем-то, правительство (а позднее — военное командование) Крепости не наделало грубых ошибок. Мирмикантропы оказались сильнее, только и всего. В те времена их корабли не превосходили по боевой мощи корабли людей, но кораблей у них было больше. В бою они легко могли менять три корабля на один. И меняли.
Осада длилась долго. Человечество отступало, огрызаясь поначалу на дальних подступах, затем на ближних, дорого продавая одну космическую базу за другой, не давая и не прося пощады. Кому не было известно, что враг не берет пленных? Может быть, в последний раз равнодушная Вселенная увидела примеры величайшей жертвенности и отваги. Патрульные катера бросались в атаку на изливающие огонь линкоры. Расстреливаемые в упор корявые вспомогательные крейсера, переделанные из грузовых посудин, шли на абордаж и зачастую гибли. Ни Бранд, ни кто-либо иной из выживших даже в мыслях не могли упрекнуть защитников Крепости в недостатке воли, храбрости, терпения. Люди сделали, что могли. Их ли вина, что ресурсы оборонявшихся иссякли раньше, чем ресурсы нападавших?
Крепость не была захвачена — даже мирмикантропам оказалось не под силу истребить на ней людей, сохранив планету в относительной целости для своих нужд. Оккупировать куда труднее, чем уничтожить. Планета была испепелена, на ней не осталось ничего живого, включая микроорганизмы в выкипевших океанах. Разумеется, глубоко вырытые убежища не могли спасти гражданское население. Когда окончательно рухнуло управление обороной и исход битвы стал ясен, когда до всеобщей гибели остались минуты, с планеты стартовало несколько кораблей, набитых беженцами — случайными, кого удалось подобрать в безумной спешке предстартовой подготовки. Проскользнуть сквозь неприятельские эскадры, оторваться от погони и затеряться в безднах космоса им могло помочь только чудо. Бранду и его родителям повезло — они оказались на том корабле, которому это удалось. Вероятно, на единственном.
Звучно капала вода со сталактита, который Бранд выращивал, не пожелав замуровывать трещину в своде. За тридцать шесть лет выросла сосулька длиной в палец. Кап. Кап. Без конца, без смысла. Кап. Кап. Метроном. Бессмысленно уходит время, а делать нечего: надо ждать. Впрочем, разве не бессмысленна вся жизнь маленькой человеческой колонии? Сохранить себя и продолжить себя же в потомстве — главнейшая и, по сути, единственная, но убогая цель. Жить, рожать детей. Последнее время Бранду все настойчивее предлагали взять новую жену — последнему осколку человечества нужны дети, нужно будущее. Через два-три поколения придется вести генетические карты, следить, чтобы не было вырождения, подбирать пары не по любви, а по генетической целесообразности — и рожать, рожать!
И знать в то же время, что рано или поздно придут те, для кого люди — помеха, подлежащая устранению, и чем скорее, тем лучше.
Когда Большой взрыв создал звезды и планеты, он создал их достаточно. Даже более чем достаточно для человечества.
Но не для мирмикантропов.
Быть может, им уже и галактика стала мала? Бранд находил это вероятным. Иначе с чего бы им исследовать малоперспективные звездные задворки?
Без сомнения, старый Ираклий был не прав — не люди пожаловали в гости. Неоткуда взяться гостям-людям. Пожалуй, с большей долей вероятности можно было предположить, что канал пробили посланцы чужой, неизвестной цивилизации, чего заведомо не могло быть. В галактике нет третьей цивилизации, этот факт был установлен давным-давно, еще в золотые времена владычества человека над сотнями планет. Во всяком случае, нет цивилизации, осуществляющей звездную экспансию подобно людям или мирмикантропам.
Азбучная истина. И тем не менее Бранд, поглядывая на экраны, не раз ловил себя на неосновательной вере в чудо и, опомнившись, злился на себя. Так маленький ребенок верит, что с ним уж точно не может случиться ничего плохого. Так приговоренный к виселице может жить свои последние минуты верой в то, что глупая веревка оборвется, непременно оборвется! Как она может не оборваться?
Лишь повешенные знают — как.

3

После полудня связь ненадолго ожила, и Ираклий спросил:
— Как дела?
— Пока никак, — ответил Бранд. — Веду наблюдение.
— Ты его видел?
— Корабль? Да. Здоровенная махина. Орбита почти меридиональная, круговая, высота над поверхностью двести девяносто километров. Пока не предпринимает никаких маневров. Может оставаться на этой орбите суток пять.
— Вряд ли они будут ждать пять суток.
Ираклий отключился. Бранду очень хотелось спросить, как там Цитадель, нет ли признаков того, что обнаружена, но он удержался от ненужного вопроса. И так ясно, что пока не обнаружена. Будь иначе — Ираклий попрощался бы.
Медленно перемещалось по небу оранжевое солнце, не краснея к закату, а, наоборот, желтея, и лениво плыли облака. Ветер шевелил кроны рощицы. В прерии, полускрытое купой деревьев, паслось стадо пугливых некопытных; к нему вразвалочку приближался клешняк. Экосистема планеты жила своей жизнью, ей не было никакого дела ни до старых пришельцев, ни до новых.
Текли часы.
Бранд дважды плотно поел — нервное ожидание всегда возбуждало в нем зверский аппетит, — поразмыслил над тем, не велеть ли синтезатору изготовить литр–другой пива в самораспадающейся упаковке, и отверг эту мысль. Подозвав робота, он приказал ему протестировать все системы Дома, в первую очередь, охранные, и, дождавшись благополучного доклада, еще раз скрупулезнейшим образом проверил все сам. Несущественные мелочи существуют для тех, кому не дорога жизнь, а Бранд с удивлением осознал, что он, оказывается, дорожит собой. Это открытие привело его в недолгое замешательство, но он быстро расставил все по полочкам. Умереть от болезни, погибнуть на никому не нужной охоте, убить самого себя, устав жить, — это одно. Такая смерть может выглядеть глупо, но только не с точки зрения ее жертвы. Быть убитым мирмикантропами, да еще не в бою, а прячась под землей, — это совсем, совсем другое! Человек не кролик и не мышь.
Впрочем, это смотря с чьей точки зрения…
Задолго до того как Бранд появился на свет, мирмикантропов в галактике было уже куда больше, чем людей. С тех пор постепенно, но неуклонно людей становилось все меньше, а мирмикантропов, напротив, больше. Теперь их, наверное, сотни миллиардов, если не триллионы…
А людей?.. Население планеты Крепость в пик наплыва беженцев насчитывало менее миллиарда человек. Той же величине равнялась численность человечества, ибо Крепость оставалась последней планетой, населенной людьми. Она оставалась таковой долго, лет десять… А теперь численность человечества известна с абсолютной точностью и равна ста восьмидесяти семи. Не миллионов и не тысяч. Единиц.
И то, и другое было закономерно, если учесть невероятную для антропоморфных существ плодовитость мирмикантропов и их патологическую неприязнь к людям. “Где увидел человека, там его и убей, — гласил, казалось, их девиз. — Остальные дела могут подождать”.
И тем не менее человеческая цивилизация еще жила. Сто сорок три человека ступили на поверхность этой планеты тридцать шесть лет назад. Некоторые погибли от неизвестных болезней и трагически нелепых случайностей, неизбежных при встрече с неизвестным, угасло несколько стариков — но и родилось немало здоровых младенцев. Уже подрастало второе поколение тех, кто не знал иного солнца, кроме вечно пульсирующей звезды. Численность человечества постепенна росла, а набор генов был достаточен, чтобы не бояться вырождения. Ираклий, выборный старейшина, не уставал повторять: “Мы не осколки цивилизации, мы — сама цивилизация. Запомните: цивилизацией называется то, что сознает себя цивилизацией и не собирается это доказывать, зато требует доказательств цивилизованности от всяких посторонних… Запомнили?”. Тем трогательней была малоосновательная вера Ираклия в то, что где-то во Вселенной затерялась еще хотя бы одна человеческая община.
Бранд верил и не верил в то, что мирмикантропов создали люди. Он тоже слышал в детстве эту полулегенду: в те времена, когда юное человечество едва освоило ближайшие к Солнцу системы, а технические средства уже позволяли осуществить прыжок в галактику, неисправимое несовершенство человеческого тела побудило генетиков к более радикальным; чем ранее, экспериментам с целью создания “хомо галактикуса” — более неприхотливого, более пластичного, более способного, более долговечного и плодовитого существа, разумеется, вполне человеческого во всем остальном. В сущности, человеческий организм как конструкция был когда-то “пущен в серию не доведенным до ума”: чересчур слаб, недостаточно вынослив, с массой болевых точек прямо на поверхности тела! Не говоря уже об острой нехватке психологической устойчивости, свойственной если не всем, то большинству. Нет, не ему, уязвимому для всего, что хоть немного выходит за рамки тепличных условий, и при этом слишком ценному, шагнуть туда, где тепличных условий нет и быть не может…
Логичным показалось “разбросать” функции работы и воспроизводства по разным особям. Логичным — наделить способностью к продолжению рода лишь одну самку из десяти, зато втрое-вчетверо уменьшить время внутриутробного вынашивания и увеличить количество зародышей с одного-двух до пяти-десяти. Более чем логичным — осуществить тонкую работу по перестройке ряда врожденных инстинктов с целью приведения их в соответствие с особой физиологией и особым предназначением новой человеческой расы.
Обострить до предела все пять чувств и добавить пару новых? Да. Укрепить насколько возможно иммунную систему, защитив новую расу от известных и неизвестных болезней? Безусловно. Оставить и даже усилить практическую сметку, логику, способность к техническому мышлению? Почему бы нет.
И разве вмешательство в геном было произведено впервые? Если бы так — люди по сию пору страдали бы от зубной боли, а на месте выпавших зубов не вырастали новые. Не говоря уже о великом множестве иных болезней, к которым человек ныне совершенно невосприимчив.
Но где проходит грань между человеческим и нечеловеческим, между человеком и нелюдью? Обыкновенный олигофрен, казалось, куда сильнее отличается от среднего человека, нежели мирмикантроп, и тем не менее считается человеком, хотя и ущербным. На каких, скажите, аптечных весах взвесить совесть, верность, доблесть, гуманность, наконец? Какой поверенный метрологом и опломбированный точный прибор использовать для тестирования новых существ на принадлежность к человечеству?
Кто первый прозвал их мирмикантропами — неизвестно. Название напрашивалось само. Трудно было не заметить определенное сходство между сообществами “хомо галактикусов” и колониями общественных насекомых вроде пчел или муравьев. Само собой разумеется, полной аналогии не было — ее и не должно было быть! Мнилось, что “хомо галактикус” будет всего лишь подвидом человека разумного. Мыслилось также, что со временем неизбежно произойдет перемешивание горстки мирмикантропов с основной массой человечества и модифицированные гены сами собой исчезнут спустя несколько поколений. Неизбежные рецидивы, по сути, не принимались в расчет. В конце концов, если три поколения спустя какая-нибудь юная особа созреет в четыре года и лет до восьмидесяти будет способна производить детей с эффективностью свиноматки, это ее личная проблема, мир от этого не перевернется. И что за беда, если у праправнука человека и мирмикантропа вдруг обнаружится атавизм в виде шестикамерного сердца, кстати, более чем работоспособного? “Пострадавший” будет только рад.
Так предполагалось. Много чего предполагалось как генетиками, так и социологами…
В Галактике сотни миллиардов планет — по большей части газовых, обледенелых, чересчур горячих, лишенных атмосферы… недостающее вписать. Лишь ничтожная их часть пригодна для жизни человека, да и те, как правило, не идут ни в какое сравнение с Землей. Как быть, если процент кислорода в атмосфере может поддержать жизнь муравья, но никак не человека? Строить купола? Вообще отказаться от освоения такой планеты? Или все же создать модифицированную расу, способную поселиться там и постепенно преобразовать экосистему планеты под потребности немодифицированного человека? Ответ казался ясным и простым.
И оказался ошибочным, подобно большинству простых ответов.
Самое удивительное — хотя удивляться этому стали много позднее, — что такой метод звездной экспансии поначалу срабатывал безупречно.
Какое-то время, может, пятьсот лет, а может, и тысячу, мирмикантропы успешно осваивали галактику для человека. Потом… Ходили разные версии, когда и с чего началось “потом”. Очень вероятно, что какая-то колония мирмикантропов по забытой причине на непозволительно долгое время оказалась предоставлена самой себе. Не менее вероятно, что какая-нибудь партия “хомо галактикусов” имела генетический брак, впоследствии усугубленный мутациями. Так или иначе, эта колония развивалась изолированно, постепенно забывая о своем предназначении. Почему ее не уничтожили — ответа на этот вопрос Бранд не знал. Похоже, предки нынешней горстки людей были потрясающе легкомысленными существами. И даже когда люди осознали, что в галактике у них появились деловитые и неуступчивые конкуренты, никто не забил тревогу. Всего две разумные расы на всю галактику — разве это чересчур много? Неужели нельзя договориться о мирном разделе сфер экспансии?
Интересно, кто-нибудь пробовал договориться добром с походной колонной эцитонов, усевшись на ее пути? А если пробовал, то оказался ли потом способен рассказать о результатах переговоров?
Спохватились поздно. Людям еще не было известно, что каждая частная, тактическая победа над мирмикантропами — лишь еще один шаг к стратегическому поражению. У муравьев, термитов и пчел много общего с примитивными, жестко запрограммированными роботами. Так же, как роботы, они заботятся о личной безопасности — если эта забота не вступает в противоречие с интересами колонии. Гибель одной особи ничего не значит для муравейника; гибель тысячи — ощутима, но далеко не фатальна. Гибель девяноста процентов колонии — нокдаун, но не нокаут.
Сплав рационального мышления, человеческой технологии и инстинктов насекомого оказался не по зубам флотам и эскадрам. В долгой войне на истощение люди не имели никаких шансов на конечную победу.
Правда, это стало ясно гораздо позднее…
До вечера Бранд еще трижды видел проплывающий над планетой чужой корабль. Да, громадина… Пожалуй, такой монстр на планету не сядет, а будет выбрасывать десантников в шлюпках и капсулах. Можно не сомневаться, что десантников в нем никак не меньше тысячи — по шестеро на каждого жителя планеты, будь то мужчина, женщина, старик или младенец. И это еще очень оптимистическое предположение.
Связи не было долго — Бранд даже заподозрил, что чужаки обнаружили связной спутник-невидимку на стационарной орбите, а обнаружив, уничтожили по-тихому, без вспышки. Но на закате снова пискнул сигнал вызова.
— Только что они выбросили первую группу. — Голос принадлежал Стаху, помощнику Ираклия по вопросам маскировки.
— Где?
— На западе, почти у моря. Там, где живут Стефанидесы.
— Они обнаружены? — спросил Бранд.
— Еще не знаем. С ними сейчас говорит Ираклий. — Стах помолчал, потом добавил: — Я думаю, не зря наши гости пожаловали именно к Стефанидесам…
— Почему?
— Шестеро детей, — с ворчливой болью отозвался Стах. — Какая уж тут, к свиньям, маскировка! В Цитадели хотя бы можно выпороть ротозеев — а на выселках? Чадолюбцы! Говорил же я: всех детей — в Цитадель!.. Ладно, конец связи.
— Держи меня в курсе, — попросил Бранд, но Стах уже отключился.
Что верно, то верно: Стефанидесы славились чадолюбием и наотрез отказывались переселиться в Цитадель, где детей бьют, называя это форсированным обучением или вколачиванием ума. И дети у них росли совсем неплохие, скорее, наоборот, вот только быть бы им нещадно поротыми, попадись они Стаху на глаза. Как ходишь — почему примял травинку? Пять хлыстов по мягкому месту. Кто сломал ветку поблизости от Цитадели? Ты? Десять хлыстов. Кто натоптал у самого входа да еще бросил обертку от пищевого рациона? Если самому себе не друг, так хоть о других подумай! Тридцать хлыстов, и благодари за науку.
А как иначе?
Солнце уже зашло, когда Бранд вновь увидел корабль и еще раз подивился его размерам. При двадцатикратном увеличении чужая махина заняла весь экран. Разведчик? Ни в коем случае — чересчур велик. Линкор? Пожалуй, тоже нет: слабовато вооружение. Во всяком случае, уничтожить одним бортовым залпом планету чужак не способен. Проломить разумно построенную оборону — тоже. Вероятно, не способен и защитить себя от звена-другого истребителей… Десантная баржа? Гм… Кто прежде слыхал о десантных баржах таких несусветных размеров — похоже, вместилищах целой мигрирующей колонии, с матками, трутнями и полчищами рабочих-солдат? В былые времена и мирмикантропы, и люди предпочитали неповоротливым тяжеловозам стаи маленьких вертких судов.
Но где они, былые времена, спросил себя Бранд. Где прежнее человечество — гордое, сильное и беззаботное? Кто хотя бы теоретически может противодействовать высадке?
Другая колония мирмикантропов? Ворон ворону глаз не выклюет. Люди? Если они и уцелели где-то, то отбиваться им нечем, и мирмикантропы это знают.
Мыслей хватило на секунду. А в следующую секунду Бранд перестал думать и о размерах, и о классе чужака.
От корабля отделялись точки. Увеличив масштаб изображения, Бранд присвистнул от удивления: точки не были ни шлюпками, ни десантными капсулами. Человеческие фигуры… Или, во всяком случае, очень похожие на человеческие.
Горохом высыпавшись в космос, они разделились на две стаи; первая начала очень быстро отставать от корабля, вторая некоторое время шла вровень с ним, затем потянулась вбок. По-видимому, чужаки предпочитали обходиться без шлюпок.
— Это что-то новенькое, — сказал вслух Бранд.
Он вызвал Цитадель. На этот, раз отозвался Ираклий:
— Что нового?
— У меня сыплются, — доложил Бранд. — Прямо в скафандрах сыплются. Часть пошла на восток, так что предупреди Ружицких и Леклерков. Ко мне тоже гости.
— Понял.
— Что у Стефанидесов?
— Молчат. Передали, что наблюдали высадку километрах в десяти от них, и замолчали. Правильно сделали. — Ираклий вздохнул. — Ты был прав, это мирмикантропы.
— Будто и так не ясно. Что Цитадель?
— Думаю, пока не обнаружена.
— И то ладно. До связи.
Бранд дал отбой. Теперь оставалось только ждать.

4

— Мама, я хочу гулять!
Четырехлетний Марио, сын Бьянки и Луиджи Борелли, раскапризничался не на шутку. Упершись лбом в материнское бедро, карапуз колотил кулачками, хныкал и пронзительно кричал:
— Гулять! Хочу гулять!..
— Уймите своего ребенка, — поморщившись, бросил Стах.
Детский крик не мог вырваться наружу, но действовал людям на нервы. В центральном зале собралось почти все население Цитадели — более восьмидесяти человек обоего пола и всех возрастов, от грудных младенцев до дряхлых старцев.
— Мама, гулять!
Мать только беспомощно разводила руками. Отец шагнул к Марио, подхватил под мышки, подбросил, поймал.
— Оп! Оп! Давай полетаем?
— Пусти! Гулять!
— Гуляй тут, сынок, — сказал Луиджи. — Вон сколько места.
— Не хочу тут, не хочу! Хочу на улицу!
Он никогда не видел настоящей улицы, да и его молодые родители тоже, разве что в видеозаписи. Для него улица была каменистой полупустыней в ста метрах над сводом центрального зала Цитадели. Туда надо было подниматься на лифте.
— На улицу нельзя, сынок. Никак нельзя.
— Можно! Можно! Можно!
— Уймите ребенка, — резче бросил Стах.
— Ы-ы-ы… гуля-а-а-ать!!! А-а-а…
Скорчив гримасу, Стах размотал хлыст. Свист и громкий хлопок воздуха перед носом малыша заставили того поперхнуться ревом. От стен зала отразилось эхо.
— Ну зачем так, зачем! — с болью вскрикнула Бьянка, защищая сына руками.
Стах отвернулся, не ответив. Смотал хлыст. Все-таки даже в Цитадели родители из рук вон плохо воспитывают детей, и телесные наказания — не панацея. Остается разве что сечь родителей за безответственность, а точнее, за неразумный выбор приоритетов при воспитании молодняка. Да, сечь… И родителей, и детей, причем прилюдно. Ну и что с того, что ребенок может стать заикой? Психологическая травма, видите ли. Велика важность! Лучше всю жизнь заикаться, чем наглухо молчать по причине безвременной смерти. И этот себялюбивый шкет Марио со временем непременно отведает свою порцию хлыста — что-то непохоже, чтобы на него подействовал пример других секомых. В четыре года уже пора быть умнее. Дай срок — выдрессируем, если на этот раз все обойдется…
Если случится чудо.
Ираклий повернул лысый череп в сторону мамаши с испуганным чадом, посмотрел вроде бы с сочувствием. Потом повернулся к Стаху и тоже посмотрел на него с сочувствием. Мало кто понимает, как тяжко отвечать за все нюансы маскировки Цитадели и каково быть ненавидимым почти всеми, а вот старый мудрый Ираклий понимает, потому что в свое время сам сек безответственных разгильдяев…
Провалился бы он со своим пониманием!
На большой экран, повешенный на стене так, чтобы всем было видно, проецировалась местность километрах в восьмидесяти к северу от Цитадели. С десяток мирмикантропов суетились там, что-то вынюхивая в карстовых воронках. В общем-то, это было логично: чужаки уже знали, что на планете есть люди, причем недостаточно многочисленные для того, чтобы имело смысл стерилизовать планету по полной программе. Вероятно, с их точки зрения, надо было всего лишь произвести небольшую подчистку — разумеется, разведав прежде убежища людей. Неудивительно, что их привлекла зона карстовых пещер — чем не естественное укрытие?
Именно поэтому тридцать лет назад люди выстроили Цитадель на дальней периферии обширной карстовой зоны, оградив ее завалами от лабиринта пещер. И то, что мирмикантропы пока еще не нашли Цитадель, говорило в пользу правильности принятого решения.
Полчаса назад пришло последнее сообщение от Стефанидесов — Иоаннис сказал скороговоркой, что вынужден перейти к активной обороне, и попрощался. Мало кто сомневался в том, что Стефанидесов уже нет в живых.
Обнаружен — погиб. Это аксиома. Может быть, если ты герой и решил драться до конца, ты сумеешь уложить нескольких мирмикантропов, прежде чем потолок твоей подземной норы, расплавленный термобомбой, польется тебе на голову, и все равно твоя смерть будет напрасной. Если тебе очень повезет, ты возьмешь десяток их жизней за одну свою — обмен исключительно невыгодный. Если так менять, то к тому моменту, когда на планете не останется ни одного живого человека, кружащая над планетой рукотворная громадина все еще будет набита мирмикантропами, как огурец семечками. В масштабах всей Вселенной и того хуже: один человек за миллиард мирмикантропов — все еще непозволительно высокая цена.
Но когда это людям удавалось принудить врага к подобному обмену? Разве его солдаты, сохранившие внешнее человекоподобие, утратили инстинкт самосохранения?
Ничего подобного. Хотя долг перед видом, — если слово “долг” может обозначать генетическую программу — всегда оставался на первом месте, мирмикантропы ведали и страх, и боль. Безумный риск существовал не для них. Расчетный риск и расчетливая жертвенность — иное дело.
И Ираклий, и Стах знали, что будет дальше: пользуясь антигравами, мирмикантропы быстро прочешут оба материка, Большой и Малый, и все четыре архипелага, не пропуская ни одного клочка суши, ни одного подозрительного холмика, планомерно и без суеты выявляя и уничтожая убежища людей. По-видимому, они уже сделали вывод: больших проблем с этой планетой не будет. Нужно лишь подчистить немного, словно перебить тараканов в новой квартире, — и можно вселяться. А планета хороша: годится даже для таких неприспособленных существ, как люди; для мирмикантропов же просто рай! Еще один дом, еще один очаг бурно растущей молодой цивилизации. Мирмикантропам нужно много планет. Им нужно все.
— Что они там делают? — спросил Стах, не отрывая взгляд от экрана, и этот вопрос был единственным членораздельным звуком в тишине зала, наполненной лишь дыханием, сопением и изредка кашлем людей. Даже дети, осознав тревогу взрослых, перестали хныкать. Стаху казалось, что и дышать-то люди стараются потише. На кашляющих и сморкающихся смотрели с осуждением — хотя какая разница? Хоть ори во весь голос, хоть включи сирену, хоть взрывай тут петарды — наверх не долетит ни звука. Если уж враги найдут Цитадель, то никак не по кашлю.
— Тебе лучше знать, что они делают, — ответил Ираклий.
— Похоже, закладывают бомбу. Или…
— Что “или”?
— Или бомбы.
Ничего не ответив, Ираклий внутренне согласился. Почему бы нет. Логика мирмикантропов, иногда кажущаяся непостижимой, на самом деле предельно проста; по правде говоря, она кажется непостижимой только хитрецам, всегда подозревающим подвох там, где его нет. К сожалению, в свое время такие хитрецы сидели в штабах и успешно одурачивали сами себя, анализируя предполагаемые намерения противника и не будучи в силах найти не самое коварное — куда там, — а самое простое решение. Проще, еще проще! Все еще сложно? Тогда выбрось этот вариант из головы — мирмикантропы наверняка поступят иначе. Как? Думай. Ищи. Ломай голову. Но будь уверен: они найдут выход настолько простой, что он, возможно, будет граничить с гениальностью, как уже не раз бывало. Людей, ошибающихся в намерениях мирмикантропов, всегда подводил избыток фантазии.
Но сейчас можно было не сомневаться: после беглой разведки враг первым делом избавится от запутанного лабиринта пещер, где так легко укрыться людям. Первые годы жизни на этой планете там была пра-Цитадель, и уж следы-то пребывания людей они там, конечно, нашли. Дальнейшее — очевидно.
Через пятнадцать минут экран показал мирмикантропа крупным планом. Легкий десантный скафандр с антигравом у пояса и компактным движком в ранце, по-видимому, нисколько не стеснял движений. Оружие — плазменник неизвестной конструкции, но все-таки именно плазменник. Детектор живой массы — маленький, на запястье, можно принять за часы, если не знать, что мирмикантропам часы ни к чему: у них идеальное чувство времени. Удалось рассмотреть и лицо — на вид вполне человеческое, даже красивое своеобразной холодной красотой, разве что преувеличенно спокойное. Старики, встречавшиеся с мирмикантропами в бою, знали и рассказывали молодым: чтобы заставить мирмикантропа выразить на своем лице хоть что-то, нужно как минимум оторвать ему руку или ногу. При всей чувствительности рецепторов, у мирмикантропов, как ни странно, потрясающе низкая чувствительность к боли. Любой из них, не пикнув, перенес бы без наркоза операцию аппендицита.
Впрочем, аппендикса у них, кажется, нет вообще…
Экран погас и снова включился. Теперь сменился ракурс — прежний “глаз” был уничтожен. “Глаз”, который нормальный человек не заметил бы и в одном шаге от него, даже если бы знал, что искать.
— Они найдут Цитадель, — шепнул Стах Ираклию. — Рано или поздно, но найдут.
— Тише! — Старейшина глазами показал на толпу. — Паники нам и не хватало.
— Смотри!
Второй “глаз” был расположен далеко и неудобно, но и он показал главное: мирмикантропы внезапно полезли из карстовых нор, как муравьи из подземного гнезда. Секунда — и они взлетели. Еще секунда — понеслись прочь, набирая скорость.
— Сейчас рванет, — сказал Стах.
Большой экран погас. Прошло секунд десять, и стены Цитадели вздрогнули. Кто-то охнул и испуганно замолчал. В наступившей тишине было слышно, как где-то сыплется с потолка песок.
— Ты не заметил, куда они дернули? — по-прежнему шепотом спросил Ираклий.
— Кажется, на юго-восток, — ответил Стах без особой уверенности в голосе. — А может, и на юг.
— К нам?
— Возможно.
Следующие десять минут они не разговаривали. О чем? Для чего? Они уже ничего не могли изменить, от них ничего не зависело, им оставалось лишь молча гадать, поможет ли то, что строилось годами. Только Ираклий, приняв паническое сообщение от Макферсона с севера о том, что группа мирмикантропов высадилась вблизи его убежища, ответил “ясно” и отключился, да еще Стах, переведя экран на ближний обзор и вглядевшись, сказал, непроизвольно дернув щекой:
— Они над нами.

5

Первый мирмикантроп появился на рассвете. Бранд не спал почти всю ночь, наблюдая за окрестностями Дома в инфракрасном свете. Иногда он ненадолго задремывал, но очень скоро просыпался. Трудно спать, когда снятся кошмары.
Гость явился один. Бранд не знал, где остальные. Может быть, припозднились и вот-вот пожалуют? А может, они поделили сушу на квадраты и каждый исследует свой участок? Вполне допустимое предположение, особенно если учесть присущий им рационализм и невысокую “стоимость” отдельной особи. Люди — те да, позаботились бы о прикрытии. А эти… Потеряют одного — не беда: без сомнения, у них что-нибудь предусмотрено на данный случай, и оповещение остальных не заставит себя ждать. Тот же метод “живца”, что и при охоте на клешняков. Надо признать: эффективный метод для тех, кто весьма умеренно дорожит собой и своими сородичами…
Убить мирмикантропа Бранд мог бы, не вставая со стула, причем пятью различными способами. Вызвать на экран прицельную сетку, решить, какое оружие задействовать, и ткнуть в клавишу. А можно врубить все системы и запросить Дом — что оптимальнее? Можно даже приказать Дому самому устранить пришельца, Дом справится с этим пустяком не хуже, а лучше человека.
Вот только с термобомбой, уроненной с орбиты, Дом не справится. Ему помешает кипящий гранит.
Приказать Дому сбить бомбу еще в стратосфере? Собьет, спору нет. Но уже с десятком, если они налетят с разных сторон, у него возникнут проблемы; против пятнадцати у него вообще нет шансов. А кто может усомниться в том, что корабль способен дать залп сотнями ракет сразу?
И кто может знать, чему мирмикантропы научились за последние тридцать шесть лет? Отнюдь не исключено, что при любом мыслимом раскладе им не придется обращаться к кораблю за огневой поддержкой.
Держась невысоко над землей, мирмикантроп выписывал широкие зигзаги. На несколько секунд его заинтересовало стадо некопытных травоядных, вечно кочующее по нагорью Бранда, и он покружил над ним, совершенно не напугав животных, ничего не ведающих о хищных птицах, да и о птицах вообще, отсутствующих на этой планете. Чуть дольше чужак покружил над неприметным местом, где прятался один из дальних входов в Дом. Затем потянул к востоку и бегло исследовал двуглавый холм километрах в полутора. Осмотрел отдельно лежащий валун. Снизился над глубокой промоиной. И наконец, свернул прямо к Дому.
Солнце, сегодня желтое и яркое, слепило глаза — пришлось притемнить и поляризовать изображение. Руки заметно дрожали. Нарочито спокойно Бранд уселся перед экраном поудобнее, приблизил изображение мирмикантропа и стал смотреть. Сердце стучало слишком уж сильно, и тянущая тупая боль поселилась под лопаткой. Глупо, с беспокойством подумал он. Глупо загнуться от инфаркта, еще не встретившись с врагом лицом к лицу. Лапки кверху… Глупо и стыдно. Похоронить сына, жену и Гектора, устать от жизни, ежедневно рисковать собой на ненужной охоте, рисковать сознательно, зная, что когда-нибудь теория вероятностей сыграет в пользу какого-нибудь клешняка или любого из здешних плотоядных, столь же безмозглого, сколь алчного, — и дрожать при виде мирмикантропа! А в чем разница? В том, что мирмикантропов ждали так долго, что в восприятии людей, и не только детском, они успели заменить собой страшного буку?
Но разве этого мало? Нет. В особенности для того, кто покинул Крепость еще мальчишкой и никогда не видел живого мирмикантропа иначе как в учебных пособиях да спецвыпусках новостей.
Что-то явно тянуло чужака к округлому гранитному куполу, прорезанному тремя расселинами, — но что? Бранд не знал. Утечка в системе регенерации воздуха? Быть не может. Ничтожная разница в температуре этой горы и соседних? Возможно. Глаза мирмикантропов перекрывали куда больший диапазон длин волн, нежели человеческие. Бранд вдруг понял, что эти глаза могут увидеть узкий луч инфракрасной связи через спутник, частично рассеянный на молекулах воздуха, и взмолился о том, чтобы никто сейчас не вздумал выйти с ним на связь. Ладно, что еще?.. Слабые электрические поля от работы многочисленных систем Дома? Тоже возможно — если отвечающие за это дело электрорецепторы создатели “хомо галактикусов” содрали у акул. Конечно, толща гранита неплохо экранирует любые излучения, но ведь абсолютно все под гранит не спрячешь. Те же “глаза”.
Вообще-то Дом строился так, чтобы его внешний “фон”, какой бы природы он ни был, не превосходил порога чувствительности семи — или сколько их там? — органов восприятия мирмикантропов. Правда, порог этот был известен отцу Бранда довольно приблизительно — да и что можно сказать о биологии и технологии молодой, пластичной, быстро развивающейся расы сейчас, спустя тридцать шесть лет? Вряд ли очень многое…
Мирмикантроп бегло осмотрел гранитный купол и детально — расселины. Постоял возле валуна, прикрывающего ближний вход, вытащил было из-за спины плазменник, но передумал. Взлетел, покружился немного над куполом — и целеустремленно потянул к дальнему входу в Дом.
— Сволочь, — скрипнув зубами, сказал Бранд. Мучительно хотелось срезать чужака в полете — так, чтобы брызнуло и зашкворчало, — но было понятно, чем это кончится. Теперь, когда окончательно стало ясно, что маскировка Дома никуда не годится, на Бранда снизошло холодное спокойствие. Взять жизнь только одного мирмикантропа — баш на баш? Ни в коем случае. Иное дело — прихватить с собой хотя бы десяток чужаков, ну в крайнем случае полдесятка. Пусть в этом нет никакого практического смысла, но умирать не даром все же приятнее…
Прихлопнуть чужака, содрать с него чудо-скафандр и рвануть к чужому кораблю с ядерным зарядом под мышкой?.. Чушь, номер не пройдет. Систему “свой–чужой”, притом работающую неизвестно на каком принципе, не обманешь. Кажется, во время последней войны это не удалось ни разу. Смельчак-камикадзе будет испепелен еще в атмосфере вместе со своим фугасом.
Многие биологические существа падки на хмельное. Человек, как правило, не откажется пропустить стаканчик. Копытные едят мухоморы, коты лижут валерьянку. Даже насекомые, в частности, те же муравьи, ищут и находят способы одурманиться. Может, сыграть на этом?
Каким образом? Отбуксировать на орбиту цистерну самогона? Открыть на планете полдюжины бесплатных забегаловок?
Но должен же быть выход! Должен!
Бранд подумал о том, сколько людей до него в свои последние минуты свято верили: должен быть выход, надо только его найти…
Может, самому напоследок напиться в стельку?
Тоже выход.
Мирмикантроп топтался возле входа минут пять-семь. Затем — Бранд не уследил как — открыл его. Кусок поросшей травой земли мягко поднялся на гидравлическом штыре, и столь же мягко лег на место, впустив пришельца. Чертыхнувшись, Бранд переключил изображение на входной кессон.
По-видимому, гость чувствовал себя здесь как дома. И еще: по-видимому, он сообщил своим сородичам о находке, но не вызвал подкрепления. Найдено подземное убежище — ну и что? Оно вполне может оказаться пустым. Нерационально гонять разведчиков с места на место, пока в этом нет настоятельной необходимости. То, что по человеческим меркам было отвагой, граничившей с безрассудством, для мирмикантропа казалось естественным, как дыхание.
Лепестковая заслонка перед туннелем-трубой раскрылась обманчиво медленно. Закрываясь, она схлопывалась быстрее, чем капкан, — милый сюрприз для незваных гостей. Легированные края лепестков были отточены достаточно остро, чтобы рассечь пополам всякого нетерпеливого, сунувшегося в открывшуюся нору ранее, чем через три секунды, и всякого копушу, замешкавшегося у норы более шести секунд. Если бы гость, подозревая ловушку, повернул назад, кессон был бы немедленно залит градом пуль.
В былые времена все обитатели Дома, особенно дети, периодически проходили тренинг на симуляторе. Ошибка наказывалась ударом тока. Все возможные варианты входа в Дом и выхода из Дома отрабатывались до абсолютного автоматизма.
Мирмикантроп остановился перед заслонкой. Бранд считал секунды: одна, две, три…
На пятой секунде чужак полез в нору. Он не пользовался антигравом и полз на четвереньках. Неужели ему так удобнее, с беспокойством подумал Бранд. Быть не может. Узкая труба, отполированные стенки — включи антиграв, дай малую тягу и скользи себе…
При включении антиграва на участке от заслонки до развилки срабатывал станковый плазменник, некогда снятый с планетарного катера, и по трубе проносился ревущий шквал огня. Любое живое существо в таком пламени взвилось бы облачком пепла и пара. Отключить эту ловушку, как и любую другую, можно было только с центрального пульта, но Бранд, разумеется, этого не сделал.
Мирмикантроп миновал ловушку и остановился у развилки. Нора слева почти сразу делала крутой поворот и вела назад. Правая нора в двух шагах от развилки расширялась до кондиции настоящего коридора и полого вела вниз. Оттуда шел легкий поток теплого воздуха с небольшим избытком влаги, углекислоты и более тонких продуктов человеческого дыхания, там по стенам змеились толстые черные кабели и угадывалась массивная металлическая плита, преграждающая дальнейший путь, и панель управления рядом с ней. Выглядело все это заманчиво, но Бранд отдавал себе отчет в том, что не прожил бы в правом коридоре больше десяти секунд, даже зная наизусть все тамошние ловушки. Шагнул направо — пропал и, что самое неприятное, успеешь перед смертью осознать как свою ошибку, так и полную невозможность ее исправить.
Путь прямо оканчивался тупиковой камерой в трех шагах от развилки. Надо было напрячь зрение, чтобы заметить крохотный выступ под потолком, и надо было догадаться, что он не случаен. По виду — сенсор, открывающий дальнейший путь. Однако при нажатии на выступ раскрывался эрзац-потолок и на чужака опрокидывался чан с плавиковой кислотой; без нажатия это происходило автоматически по истечении семи секунд. Если бы чужак, будь то мирмикантроп или человек, вошел в камеру и, заподозрив неладное, быстро покинул ее, на развилке его ждал бы еще один славный сюрприз, насладиться которым ему вряд ли удалось бы, потому что раздавленное в лепешку тело, даже тело мирмикантропа, не умеет наслаждаться. Словом, оставался только левый, с виду наименее заманчивый путь.
Бранд не особенно удивился, когда после секундного колебания мирмикантроп свернул влево. Возможно, так поступил бы и искушенный человек, а уж в искушенности мирмикантропов сомневаться не приходилось — за сотни лет войны с людьми они накопили колоссальный опыт противодействия человеческим хитростям. Делай то, что неудобно, делай то, что делать не хочется, что кажется неперспективным — и в девяти случаях из десяти не ошибешься. По правде говоря, Бранд не особенно рассчитывал на автоматические ловушки.
Западни, управляемые с центрального пульта, — иное дело. Сейчас мирмикантроп приближался к первой из них.
Раздражающе пищал тревожный сигнал, и в углу экрана мигала красная надпись “Незаконное проникновение!”. Бранд поморщился, выключил сигнал и, взглянув на надпись, усмехнулся. Когда-то он помогал отцу отлаживать охранную систему Дома, но все же основную работу делал отец. Он-то и был автором трогательного словечка “незаконное” — как будто все еще продолжал жить в мире, где действовали законы и кодексы, где права личности свято охранялись и где полицейский наряд мог быстро и эффективно пресечь любое посягательство на частную недвижимость.
Куда там! Еще до рождения Бранда от всего этого остались одни руины; теперь же писаные законы исчезли за ненадобностью, заменившись простыми обычаями маленькой общины. Разве обычаи не лучше законов? И разве прежние законы о неприкосновенности жизни, имущества, прав и еще много чего помогли человечеству уцелеть?
Нора расширилась, позволив мирмикантропу выпрямиться. Бранд положил палец на клавишу. Легкое нажатие — и мгновенно выскочившие из стен туннеля лезвия порубят чужака в мясной гуляш. Роботу останется собрать со стен ошметки и вынести их вон на прокорм прожорливым местным трупоедам.
Многие ли из ныне живущих могли похвастаться тем, что видели своими глазами смерть мирмикантропа? Разве что старики, и то не все… Приготовившись насладиться зрелищем, Бранд вдавил клавишу до упора.
Но чуть раньше чужак рванулся вперед со скоростью стартующего спринтера. Нет, даже быстрее… Его словно швырнуло вперед катапультой. Никто не слыхивал, чтобы хоть один мирмикантроп порвал при рывке связку.
Лезвия с бесполезным свистом молотили воздух за его спиной.
Ругнувшись, Бранд убрал палец с клавиши, и орудия расчленения втянулись в стены. Отец дал промашку: эта ловушка годилась разве что для людей.
Кстати, посторонний человек вообще не дошел бы до этой ловушки — мирмикантроп же, казалось, видел сквозь стены. Бранд не мог понять, в чем тут дело. Да, у мирмикантропов великолепно развито чувство опасности, это всем известно; очень часто их выручает интуиция, ибо они логики и интуитивисты одновременно, но чтобы иметь ТАКИЕ способности… Что-то тут не так. Быть может, они сумели самостоятельно приобрести восьмое, девятое или какое там по счету чувство?
Вот они, новые хозяева Вселенной, — умелые, настойчивые, агрессивные, всегда конкретно мыслящие! Никто ни разу не замечал, чтобы они занимались искусством, философией и вообще чем-нибудь абстрактным. Зачем оно? Разве поэмы и скрипичные концерты — необходимое условие для победы в межвидовой конкурентной борьбе? Мозг мирмикантропа очищен от ненужной шелухи для выполнения основной задачи — служить виду и популяции. А стало быть, подвиньтесь, люди! Как, вы все еще живы и имеете наглость продолжать цепляться за свое жалкое существование? Фи! Ничего не поделаешь, придется помочь вам вымереть естественным путем, ибо в природе нет ничего естественнее, чем вымирание слабого вида под прессом более сильного… Есть более естественное? Вы ошибаетесь.
Ход снова резко повернул и теперь наклонно шел в глубь горы. У Бранда оставались еще три ловушки: падающая плита на тридцатом метре от поворота, внезапно разверзающийся под ногами глубокий колодец с гладкими — не зацепиться — стенками и озерком царской водки на семьдесят втором и комбинированная газо-плазмо-радиационно-пулевая ловушка на сто двадцать пятом.
Палец коснулся клавиши — и не нажал ее.
Почему-то Бранд был убежден, что чужак сумеет пройти все ловушки, кроме, может быть, последней. Но что ему, чужаку, за дело? Мозг, кричащий об опасности, необходим ему только для обслуживания инстинктов, а инстинкты гонят его вперед. Погибнет? Весьма вероятно. Зато его собратья, выждав время и убедившись в потере разведчика, будут знать: в горе скрыто не заброшенное поселение людей, а самое что ни на есть действующее, зловредное. Проще уничтожить его, нежели очищать. Жизнь одного мирмикантропа за такое знание — сущий пустяк.
Значит, все-таки придется взять жизнь за жизнь — одну за одну? Или убить мирмикантропа — черт возьми, это вполне возможно! — и удрать, покинув Дом?
Но куда?
Бранд щелкнул пальцами. Подкатившийся робот сунулся рецепторным блоком в руку: я тут, хозяин, я готов, приказывай.
— Вооружись, — сказал Бранд? — Сюда идет чужак. Враг. Пусть тебя расплавит, но он не должен войти в Дом. Ты понял?
— Понял, — сказал робот. — Постараться не причинять Дому повреждений?
— Постарайся, но не в ущерб основной задаче. И… вот еще что. Можешь впустить его в малую гостиную и не дорожить этим помещением. Будь осторожен — враг крайне опасен. Я включу дезориентирующую завесу. Это тебе поможет?
— Спасибо, — сказал робот.
— Не за что. Катись.
Последняя дверь — броневая плита, снабженная папиллярным идентификатором — задержала мирмикантропа минуты на две. Он не стал мудрить с хитроумными запорами, а попросту прожег дыру, Бранд успел подумать о том, что память идентификатора еще хранит пальцевые отпечатки Хильды, Хелен и Эрика, трех человек, из которых двое мертвы, а третья далеко отсюда. Подумал он и о том, что не раз собирался очистить память идентификатора от ненужного, но так и не собрался. Память человеческая держится на реперных знаках — старых фотографиях, вещах, детских игрушках. Что ей, памяти, закодированные символы? Их нельзя ни увидеть, ни потрогать. И тем не менее Бранд не стер их. Пусть хоть Дом по-прежнему считает, что в нем живет полноценная семья…
И еще Бранд с горькой усмешкой подумал о том, что уж мирмикантроп-то вне всякого сомнения поступил бы иначе. Разве они понимают, что такое настоящая боль утраты и настоящая любовь? Что они, логичные до механистичности, могут в этом понимать, когда пол для них не играет никакой роли, если, конечно, данная конкретная особь не матка и не трутень. Пройдет время — и естественный ход эволюции разделит нынешних рабочих-солдат на рабочих и солдат, причем и те, и другие окончательно утратят половые признаки, благо они уже и теперь вроде рудимента…
Стоп!!!
Подскочив на табурете, Бранд связался с роботом.
— Прежнее задание изменено. Приказываю захватить чужака живым. Любой ценой. Повторяю: любой ценой взять живым. Как понял?
Не дожидаясь ответа, он вскочил и побежал, стукаясь обо все углы.

6

— Что они там делают? — спросил на сей раз Ираклий. Стах следил за мирмикантропами через единственный “глаз”, причем самый дальний и неудобный. Остальные были отключены, и эта предосторожность не казалась лишней.
— Похоже, уходят… Да, точно уходят!
— Все до единого?
— Да, кажется…
— Ты их не пересчитал, что ли?
— А ты пересчитал? — огрызнулся Стах. — Я видел столько же, сколько ты. Не то их десять, не то одиннадцать.
— Подождем еще, посмотрим?
— Да, и не будем торопиться. Потом включим все “глаза” и обшарим каждую нору. Возможно, они хитрят, но, по-моему, нас пока оставили в покое. Должно быть, они обнаружили поблизости что-то еще более подозрительное.
— Напрашиваешься на комплимент, специалист по маскировке?
— Сам такой. Кстати, я не сказал, что они ушли насовсем.
Ираклий отер с лысины обильный пот. В Цитадели было отключено все, что можно отключить, и в первую очередь, кондиционирование воздуха.
— Насовсем или не насовсем — увидим… Хорошо уже то, что они все-таки ушли.
В душном зале зазвучали вздохи облегчения. Кто-то неуверенно всхохотнул. Одна из женщин вдруг разрыдалась.
— Ну все, все, — ворчливо сказал Стах. — Можно пока расслабиться. Но вентиляцию не включу — терпите.
— Гулять! — настойчиво потребовал Марио. — Гулять хочу!

7

Наполовину расплавленный робот, основательно залитый пеной из ручного огнетушителя, все еще продолжал слабо дымиться, но Бранд не обращал внимания ни на дым, ни на металлические останки. Робот сделал свое дело и погиб, как верный пес, принявший удар на себя и защитивший хозяина. Он не был Гектором и не был другом, но все же заслужил минуту немой признательности — не сейчас, потом! Сейчас были дела поважнее.
Мирмикантроп лежал на боку, неестественно вытянувшись, — обычная застывшая судорога для всякого, кого угостили оперенной парализующей иглой. Между прочим, второй иглой — от первой он сумел увернуться! Если бы не робот…
Если бы робот не отвлек чужака, то не чужак, а Бранд лежал бы сейчас на полу, причем не в целости, а в обугленных дымящихся фрагментах.
Дезориентирующую завесу в малой гостиной чужак прошел, будто не заметив ее вовсе, и теперь можно было догадываться, в чем тут дело. До полной уверенности было еще далеко, но достало и подозрения: мирмикантроп видел ловушки его, Бранда, глазами! Вот почему он шел тем увереннее, чем ближе подбирался к Дому! Что ему электромагнитные поля от аппаратуры, когда на них накладывается куда более слабое, зато бесконечно более информативное поле напряженно работающего человеческого мозга?
Это еще не телепатия, нет. Не чтение мыслей — улавливание эмоций и ощущений. Это иное.
Тем лучше.
— Что, гад, взял? — с затихающей злостью спросил Бранд. Потом задумался.
Один на один? При непосредственном боевом контакте? Нет, он не справился бы, и сейчас было самое время дать себе в этом отчет. Двое на одного — другое дело, да и то если одним из этих двоих можно пожертвовать.
Скверный расклад. А если учесть общую численность мирмикантропов в галактике — не проще ли сразу признать поражение?
Может быть. Без сомнения, кто-то так и сделает — поднимет лапки кверху и будет ждать конца, подвывая от жалости к себе.
Будут другие — те, кто захочет не отдать, а продать свою жизнь и, может быть, перед смертью сумеет нанести мирмикантропам ущерб, смехотворный с их точки зрения. Пожалуй, таких будет большинство. Формально достойный выход — и столь же безрассудный, как вообще ничего не делать.
Мысль ускользала. Бранд морщился, вполголоса ругаясь. Что-то ведь мелькнуло в голове, когда он приказал роботу брать мирмикантропа живьем, — что-то очень важное, но что? Почему непременно живьем? На что он годен, пленный мирмикантроп? Тянуть из него сведения вместе с жилами? Какие сведения, зачем? Главное о них и так известно, а от второстепенного вряд ли будет прок. Найти у поганцев ахиллесову пяту, такую, чтобы можно было поубивать их всех одним чохом? Ха! Сотни лет искали и не нашли — а он вдруг найдет! Можно придумать и что-нибудь посмешнее.
— Ну и что мне с тобой делать? — спросил Бранд.
Мирмикантроп не шевелился и не моргал. Дышал слабо, но ровно. Доза парализующего препарата в игле была достаточна для того, чтобы отключить человека часов на пять, но у мирмикантропов не совсем обычный метаболизм. Пожалуй, можно было ручаться за час–полтора, не больше. Вкатить еще дозу или связать проволокой? Лучше связать.
— На кой ляд ты мне сдался, не подскажешь?
Мирмикантроп, понятно, молчал. Борясь с отвращением, Бранд критически осмотрел его со всех сторон. Н-да-а… Довольно щуплая особь — средний человек выше и тяжелее. Безбородое округлое лицо, короткий нос, подбородок заметно скошен, на черепе не волосы, а так, какой-то пушок. Гибкий торс, неширокие плечи, вся фигура от плеча до таза какая-то несуразная, сглаженная, как колонна. Талии нет. Вообще ничего нет, что могло бы привлечь взгляд. Интересно, они теперь все такие? Скафандр — легкий, удобный, сразу и не скажешь, что в нем можно входить в атмосферу на космических скоростях. Остальное снаряжение с виду довольно убогое: антиграв, плазменник, компактный ранцевый движок, детектор биомассы, связное устройство. Больше ничего — ни прибора ночного видения, ни компаса, ни металлоискателя, ни иных полезных мелочей. А зачем они, если их с успехом заменяют органы чувств?
Чувств?
На миг Бранду показалось, что он уловил-таки ускользающую мысль, но она опять легла на дно. Правда, теперь он не сомневался в том, что рано или поздно вытащит ее и осмыслит — хороша ли? Более чем вероятно, что в голове засела и прячется, дразня, заурядная пустышка.
Пол гостя Бранд затруднился определить “на глазок”. Пожалуй, пленная особь была скорее женщиной, чем мужчиной, но убедиться в этом наверняка Бранду удалось лишь после того, как он, повоевав с хитрыми застежками, содрал с чужака скафандр. Да, не пленник. Пленница. Хотя какая разница? Всякий ребенок знает, что половой диморфизм у рабочих особей мирмикантропов развит крайне слабо, о половой жизни речи нет вообще, а особенности поведения разнополых особей выражены настолько нечетко, что не выходят за рамки обычных флуктуации. Вот если бы попалась матка или трутень — тогда да…
А что, собственно, “да”? В любой, даже самой мелкой колонии мирмикантропов далеко не одна матка, это раз. Матку чужаки обязательно попытаются выручить, но не ценой гибели всей колонии, это два. Положат за нее сколько-то рабочих-солдат и отступят, если не добьются своего. Для них все имеет свою цену, и матка тоже. Степень полезности для колонии — вот цена. Должно быть, они сами убивают маток, выработавших свой ресурс, не говоря уже о дармоедах-трутнях с их дряблыми мышцами и раздутыми гениталиями. Пленив матку, наживешь себе неприятностей, но не возьмешь колонию за горло. И наконец, ни матки, ни трутни никогда не участвуют в боевых операциях, это три.
Прошел час, прежде чем пленница начала шевелиться, пробуя на прочность стальную проволоку, и Бранд мысленно поздравил себя с точным прогнозом. Быстро же их организм разлагает нейротоксины…
Какая раса, какая уникальная раса! И пусть их феноменальные способности куплены ценой отказа от себя как личности — что с того? Разница только в том, что лучшие человеческие качества — отвага, настойчивость в достижении цели, благородная жертвенность, сплоченность, верность общему делу — у них не сознательны, а инстинктивны. Разве так не лучше? Разве полезный виду инстинкт не избавляет особь от уймы неприятных эмоций, от необходимости принимать тяжелые решения, от угрызений совести? Разве мирмикантропы не счастливы?
А разве лучшие качества человека полностью сознательны? Не ведут ли они свое происхождение от тех же древних инстинктов, от желания сытно есть и успеть оставить потомство, прежде чем сожрут самого? От обезьяньих стай в горячих саваннах забытой планеты Земля? Разве высокая доблесть вожака-павиана, не имеющего никаких шансов уцелеть в схватке с леопардом, но все же атакующего его, чтобы прикрыть бегство сородичей, не инстинктивна? А материнская любовь?
Что же получается: человек хорош лишь настолько, насколько его разум не мешает ему следовать природным инстинктам? А мирмикантроп хорош всегда, потому что у него таких проблем не возникает?
Бред…
И все-таки Бранд поймал себя на том, что завидует мирмикантропам. Он уже не злился, злость ушла. Если бы только мирмикантропы оставили людей в покое, если бы они не вытесняли их отовсюду, презирая любые компромиссы, а, удовлетворившись ролью господ галактики, оставили бы им несколько планет для спокойного прозябания — Бранд не имел бы к ним никаких претензий. Но, видно, двум гуманоидным видам, растущим из одного корня, в одной Вселенной не ужиться, так уж задумано природой. Побеждает сильнейший и упорнейший. Кроманьонцы с аппетитом слопали неандертальцев, не оставив ни одного, питекантропы — австралопитеков. Всегда выживал тот, чья нетерпимость к иным, непохожим, была наивысшей. Толерантных ели и переваривали. Удобряли ими почву.
Теперь мирмикантропы выслеживают последних людей с единственной целью: выковырнуть их из нор и добить.
Без смысла. Жалкая община людей ничем им не угрожает и не будет способна угрожать в течение ближайших тысячелетий. Но так велено природой.
Если бы не мирмикантропы… Тогда все пошло бы иначе, и совсем по-иному прошла бы жизнь Бранда. Тогда никому не пришлось бы бежать с Крепости, и Крепость называлась бы по-прежнему Игорным Домом. Тогда Эрик учился бы в колледже на инженера или врача, а не погиб при встрече с безмозглым клешняком…
Мирмикантроп перестал шевелиться — понял, что у него не хватит сил перервать стальную проволоку. Проволока глубоко врезалась в кожу, но чужак не выказывал признаков боли. Он смотрел на Бранда, и в его взгляде не было ни ненависти, ни страха. Наверное, они и убивают точно так же — без эмоций. И умирают тоже…
Это нетрудно проверить. Прямо сейчас.
Бранд выругался без злости. Вот так и надо с ними, подумал он, чувствуя, что вот-вот поймает за хвост убегающую мысль. Надо хладнокровно, без гнева. Без стыда, без уколов совести, и не обороняться, а нападать. Бить ниже пояса. Как они, так и мы, с той разницей, что мы все-таки умнее… Хочется на это надеяться.
Ниже пояса?..
Пол! Вот оно! Теперь Бранд вспомнил то, что мелькнуло у него в голове перед тем, как он начал действовать, и заставило погубить робота. Он фыркнул: в первое мгновение мысль показалась ему на редкость дурацкой. Потом задумался и хмыкнул.
— Думаешь, я тебя убью? — спросил он пленницу. — Не надейся.
Мирмикантроп не реагировал. То ли не понимал человеческого языка, то ли не интересовался своей судьбой.
Бранд еще раз повернулся к экрану, дал круговой обзор и с минуту всматривался в искаженные объективом пропорции прилегающей местности. Чисто. Как ни удивительно — чисто… Ни одного чужака поблизости от Дома. Похоже, они еще не обеспокоились отсутствием связи с одним из разведчиков.
Тем лучше. Хотя яснее ясного, что Дом доживает последние часы. Вряд ли чужаки пожертвуют вторым разведчиком — скорее, уничтожат подозрительный холм, и все дела. После термобомбы от холма останется кратер с остывающим озером расплавленной породы.
Жаль, но ничего не поделаешь.
— У меня антиграв дохлый, — сказал он. — Надеюсь, твой двоих поднимет? Катера у меня нет, уж извини. Живу небогато.
Мирмикантроп молчал.
— Готовьтесь, леди. Немного полетаем.

8

— Он с ума сошел, — сквозь зубы процедил Стах.
— Кто?
— Бранд-отшельник. Только что вышел на связь и сообщил: его нора обнаружена, он отбился, взял одного пленного и летит с ним сюда. Ты что-нибудь понимаешь? Он свихнулся, это точно. Наведет гостей на Цитадель!
Ираклий тяжело дышал — в его годы бег давался нелегко. А пришлось совершить пробежку по штольням Цитадели, когда оставшийся на центральном пульте Стах прислал за ним младшего мальчишку Шнайдеров, ценного расторопностью и неболтливостью. Не прошло и часа, как миновала опасность, и люди, поддавшись уговорам, мало-помалу разбрелись по жилым штрекам. Никто не успокоился по-настоящему — все понимали, что беда отступила лишь на время. Ираклий заходил ко всем по очереди, беседовал с людьми, подбадривал отчаявшихся, даже шутил через силу… Пришлось все бросить и бежать.
— Может, и не наведет, — отдышавшись и поразмыслив, сказал он. — Куда от нас рванули мирмикантропы — на юг?
— Почти точно на юг.
— Значит, на Обманный полуостров? Понимаешь, о чем я говорю?
Стах кивнул. Выветренные скалистые формации упомянутого полуострова на удивление напоминали рукотворные ландшафты. Взглянуть издали с определенного ракурса — и вот тебе круто изогнутый арочный мост, вот целый ряд жилых домов, вот явная промышленная зона с химическим комбинатом на переднем плане, а вот тут в сторонке — обширный лесопарк, и не сразу поймешь, что деревья в нем каменные…
Потому-то одинокий мирмикантроп-разведчик, купившись на иллюзию, и вызвал подмогу. По той же причине никому из людей никогда не приходило в голову селиться ближе часа полета на катере от Обманного полуострова. Не сошли еще с ума. Зато на Обманном в изобилии водились мелкие стайные клешняки, отличающиеся особой свирепостью, ядовитые насекомые и электрические скунсы, при малейшем испуге стреляющие молниями из-под хвоста. Незваным пришельцам не придется скучать.
— Они скоро вернутся, — сказал Стах. — Если только не отвлекутся по пути на что-нибудь более интересное.
— Тем временем Бранд может проскочить незамеченным.
— Допустим, что так. А на что нам пленный?
Ираклий пожал сутулыми плечами.
— Понятия не имею. Знаешь… я ведь успел повоевать с мирмикантропами немного больше твоего. Иногда мы брали их в плен, это точно. Говорили, что в контрразведке их обрабатывали так, что они выли от боли — это мирмикантропы-то! Человек от такой обработки загнулся бы в две секунды. И ни разу из этого не вышло никакого толку. “Химиотерапия” тоже не слишком эффективна…
— А я что говорю?
— Погоди… Если Бранд тащит сюда пленного, то он наверняка что-то придумал. Я его знаю. Он больше ничего не передавал?
Стах скривился.
— Передавал, но это совсем бред… Велит — не просит, а именно велит нам взять еще одного пленного, по возможности неповрежденного телесно и обязательно мужского пола. Чем скорее, тем лучше. Как тебе это нравится?
— Мы можем это сделать? — спросил Ираклий, озабоченно почесав лысину.
— Не собираюсь пробовать, — отрезал Стах. — По-моему, он тронулся. Не забудь, у него не так давно погиб сын. Я тут, пока тебя не было, побеседовал с Хелен, его дочерью, так она подтвердила, что отец последнее время был какой-то странный…
— Ты тоже станешь странным, если твоего сына разорвет клешняк, — возразил Ираклий. — Может, Бранд и сошел с ума, но я бы все же рискнул к нему прислушаться. Ты не против?
— Против. Но ты у нас старейшина, так что решай сам. Только когда дело дойдет до ловли мирмикантропов, на меня не очень рассчитывай. И за маскировку Цитадели я в таких условиях ответственности нести не могу.
— Потише, — предостерег Ираклий. — Этот разговор не для всяких ушей.
— Извини, — буркнул Стах. — И так тяжело, а когда под руку суются всякие сумасшедшие…
Ираклий покачал головой.
— Ты сам сказал, что мирмикантропы вернутся. Я тоже это знаю, и все знают. Они умеют искать. Нет, я не хочу сказать ничего плохого, ты лучший среди нас эксперт по маскировке, но все же рано или поздно они нас найдут, согласен? Они уже взяли это место на заметку. У нас в запасе есть несколько часов или дней, в самом лучшем случае одна–две пульсации. Ты знаешь, что случится потом. Чем мы рискуем, положившись на Бранда? В худшем случае несколькими днями крысиного существования?
— Не скажи это при всех, — проворчал Стах. — Кое-кто из наших с удовольствием перегрызет другому горло за эти самые несколько дней. Для приговоренного и час отсрочки — вечность.
— Ты стал плохо думать о людях, — укорил Ираклий.
— Я всегда о них так думал. И о себе, кстати, тоже, тут не может быть исключений. Мы люди, а не мирмикантропы. А вот ты стал оптимистом на старости лет.
— Я не понял: ты предлагаешь ничего не предпринимать? Стах промолчал.
— Так я пойду соберу охотников, — сказал Ираклий. — Помозгуем насчет второго пленного. И будем надеяться: Бранд знает, что делать.
— Тебе решать, — бросил Стах.
Прошло два часа, прежде чем навьюченный тяжелым грузом Бранд достиг Цитадели. Мирмикантропы поблизости не появлялись. Один раз далеко на востоке проплыл их громадный корабль и медленно закатился за горизонт. Понемногу вечерело. Желтое солнце, клонясь к закату, не краснело, а, напротив, светлело, заметно уменьшившись в поперечнике. Завтра оно раскалится добела.
За это время только один раз ожила спутниковая связь: Этьен Леклерк напряженным голосом сообщил, что его убежище, похоже, обнаружено. Стах дернул щекой: по части маскировки он никогда не имел к жилищу Леклерков никаких претензий. Не скалистая горушка, как у Бранда, и не лабиринт пещер, как Цитадель, — дом Этьена прятался под рукотворным озером, заполнившим горное ущелье после вроде бы естественного каменного обвала. По словам Леклерка, мирмикантропы не нашли дальних замаскированных входов, но, по всему видно, собираются взорвать запруду и спустить воду. Для чего — можно не спрашивать. Как они вынюхали полость под дном озера — оставалось гадать. Напоследок Леклерк сказал, что попытается выйти через дальний лаз, напасть на чужаков с тыла и хотя бы ненадолго отвлечь их от дома.
И попрощался.
Помощи он не просил, как не просил позаботиться о семье. Первое немыслимо без окончательной демаскировки Цитадели, а второе разумелось само собой. Конечно, лишь в том случае, если семья Этьена уцелеет, что более чем сомнительно.
Стах сжал кулаки так, что побелели костяшки пальцев. Сиди и жди. И ничего нельзя сделать. Ничего!
Ничегошеньки.
А тут еще этот Бранд со своей нелепой выдумкой…
Бранда Стах увидел очень скоро: забыв, где находятся дальние входы в Цитадель, дурень со своей ношей на плече топтался недалеко от главного входа, рассчитывая попасть в поле зрения одного из “глаз”.
Хорошо еще, что у него хватило ума топтаться по щебенке, а не по мягкой земле, иначе наставил бы таких следов, что уж проще было бы повесить для мирмикантропов табличку: “Термобомбу — сюда!”.
Скрипнув зубами, Стах открыл вход. Немного подумал и, поморщившись, пошел встречать: не хватало еще, чтобы давно не гостивший в Цитадели отшельник позабыл расположение и свойства ловушек! Вот угробится сейчас зазря и угробит свою идею, наверняка дурацкую…

9

— Ты думаешь, это получится? — спросил Ираклий.
— Не знаю, — тяжко выдохнул Бранд. Он устал от вопросов. — Я за то, чтобы попытаться. Хотя, если есть другие идеи, я готов их выслушать. Они есть?
— Но…
— Есть идеи или нет?
— Пока нет, — басом прогудел Георг Шнайдер. — Разве что выйти наружу и показать этим человекообразным насекомым, чья это планета.
— Смысл?
— Все лучше, чем отсиживать тут зады и ждать своей очереди. Стефанидесы, Леклерки, кто следующий?..
— Вспомни Крепость, — сказал Ираклий. — Мы уже показывали им, как умеем драться и умирать. Показывали не раз. Много ли было толку? Мы дрались и умирали, и убивали их, а побеждали все равно они. Всегда.
— Вот и я говорю…
— Тогда предлагай дело, а не бессмысленное геройство. Сколько всего мирмикантропов на поверхности — сотня, две? А сколько их осталось на орбите — тысячи? Даже если мы каким-то чудом справимся с крупным десантом, во что я ни на минуту не поверю, у противника останется достаточно средств, чтобы подогреть эту планету до полной стерилизации и избавить себя от лишних проблем. Победить мы можем, лишь уничтожив их корабль, при этом все мы знаем, что уничтожить его нам нечем. У нас есть ядерные заряды, но нет ни одной боевой ракеты. У нас есть один планетарный катер, но его сожгут еще в атмосфере. Согласен?
— О том и говорю, — повторил Шнайдер. — Что в лоб, что по лбу. Но лучше драться, чем…
— Лучше обсудить предложение Бранда. Насколько я понимаю, иных предложений у нас нет. Ты за или против?
— Против. Глупость это…
— Учтено. Стах?
— Против.
— Учтено. Виктор, ты?
— По-моему, это пустая трата времени. Я против.
— Твое дело. Джафар?
— Против.
— Ясно. Мелани?
— А ты сам за что?
— За то, чтобы попытаться. Чем черт не шутит. Что скажешь?
Мелани Эверхарт была вдовой, воспитывающей двух дочек. В комнате для совещаний, примыкавшей к центральной аппаратной, собрались только главы семейств, по большей части немолодые мужчины. Исключение было сделано только для Эльзы Шнайдер — все знали, что семья Шнайдеров “двухголовая”. Младший Шнайдер стоял снаружи на карауле, не допуская посторонних и одновременно поглядывая на экраны наружного наблюдения. Парнишка был ответственный, Шнайдеры гордились своим младшим.
— Скажу, что я еще не знаю, — проговорила Мелани. — С одной стороны, предложение Бранда похоже на несусветную дичь. С другой стороны, приходится хвататься и за соломинку, когда рядом нет спасательного круга. А кроме того, мне как медику интересно поучаствовать в таком эксперименте. — Она задумалась и махнула рукой. — Пожалуй, я все-таки проголосую “за”. Других идей у нас все равно нет, а из этой теоретически может что-нибудь выйти. Если есть хоть один шанс из тысячи — надо пробовать.
— Кто еще “за”? — спросил Ираклий.
— Я, конечно, — севшим голосом сказал Бранд. — Надеюсь, ты меня учитываешь?
— Разумеется. Кто еще?
С минуту длилось молчание. Юхан, зять Бранда, не смотрел в глаза. Громоздкий Шнайдер поворочался, шумно вздохнул и снова пробормотал: “Глупость это…”
— Больше никто?
— Мужчины! — с презрением сказала Эльза Шнайдер. — Примитивные, однобокие существа. Такие же примитивные, как мирмикантропы, честное слово. Зря они вас убивают, вот что я вам скажу. Вас надо оставить прозябать — вы сами вымрете от отсутствия фантазии…
— Эльза! — укоризненно произнес Ираклий.
— Что “Эльза”? Я говорю, что думаю. Двадцать пять мужиков, и у всех воображение работает на уровне троглодитов! Насилу нашелся один, предложил необычное, так они воротят носы, не в силах осмыслить! Помолчи немного, Ираклий, я не о тебе говорю. — Эльза Шнайдер встала, уперев кулаки в толстые бока. — Одно слово: мужские мозги! Самим сгинуть в драке и детей погубить — тоже мне, велика доблесть! А тебе, Бранд, спасибо за идею, у тебя всегда была светлая голова. А вы все, — Эльза обвела взглядом присутствующих, и кое-кто потупился, — чего испугались? Боитесь выйти наружу, взять еще одного пленного? Да я сама его возьму, если вы такие тряпки!
— Не о том речь, — раздраженно проворчал кто-то в углу.
— О том, о том! Или вы тряпки, или мозги у вас одеревенели до самого копчика. Тогда уйдите в сторону и дайте действовать тем, кто верит Бранду. Я — верю!
— Из этой затеи ничего не выйдет, — громко и зло сказал Стах, перекрывая поднявшийся шум. — Ясно и ребенку.
— То есть тебе? — прищурилась Эльза, и кто-то, не выдержав, издал смешок. — Агусеньки, маленький. А я верю, что выйдет! Может выйти и должно! Бранд, тебе никто не говорил, что мозги у тебя работают, как у женщины или инквизитора? Это комплимент. Что? Разные вещи? Да это одно и то же!
— Эльза, помолчи-ка немного… — загудел на жену Георг.
— Не дождешься, дорогой. Ираклий, ты чего утих? А ну-ка напомни, мы тебя выбирали старшим или нет? Ах, все-таки выбирали? Значит, в военное время ты наш командир и диктатор, и кто против тебя слово скажет, тот должен об этом пожалеть. Кто-нибудь сомневается в том, что наступило военное время? Или, может быть, кто-то думает, что сейчас у нас ежегодный карнавал? Нет таких? Уф-ф, вы, кажется, не совсем безнадежны… Ираклий, очнись! Рассусоливаешь тут без толку, уговариваешь тупоумных, голосование какое-то выдумал… Командуй!
Белобрысый дылда Юхан фыркнул и замотал головой.
— А ведь в чем-то она права… Пусть Ираклий командует.
Бранд чувствовал себя полностью опустошенным. Поднялся шум, люди орали все разом, не слушая друг друга, кто-то уже хватал соседа за грудки и самозабвенно тряс, а ему было наплевать. Он выложился. Он сделал максимум возможного и предложил путь — фантастический, нереальный, но все-таки путь. Только для того, чтобы изложить вслух свою идею, ему пришлось учинить над собой настоящее насилие. Язык отказывался нести такую ахинею.
Примут они его план или нет — ему почти все равно. Он свое пожил, и он устал. Если люди решат, что он спятил на старости лет, он не станет их разубеждать. Не все ли равно, что о тебе подумают напоследок? Особенно перед тем, как думать станет некому?
Заботиться до конца о них, последних осколках человечества, до конца веря в то, что из ничтожной искорки когда-нибудь вновь разгорится пламя разума и охватит всю галактику? Кое-кто в это всерьез верит… вернее, верил до прихода мирмикантропов. Он, Бранд, потерял эту веру после смерти Эрика и Хильды. Собака — и та умерла. Осталась дочь, и остались внуки, но что им до Бранда-отшельника?
Кстати, надо их повидать…
Очнулся он от того, что Эльза Шнайдер трясла его за плечо.
— Бранд! Ау, ты еще тут или уже в нирване? Очнись.
— А? — спросил Бранд и поднял голову. — Что? — Он повертел головой. — А где все остальные?
— Разошлись. Ираклий распустил собрание. Сумел даже гаркнуть. Юхан и Джафар пошли собирать команду для вылазки.
— Для какой вылазки?
Эльза легонько шлепнула его по щеке.
— Спустись на землю. Нам нужен второй пленник или нет?
— Значит, решено?
— Решено. Мелани пошла копаться в своей провизорской. Сказала, что непременно отыщет что-нибудь подходящее. Или синтезирует. Твою Хелен подрядили корпеть в фильмотеке. Пленница помещена в седьмом штреке справа, там оборудовали камеру со всеми удобствами. Все на ушах стоят. — Эльза ухмыльнулась. — Ну и заварил ты кашу, Бранд! Не скажу, что все тебе поверили, но… за работой они поверят. Главное, чтобы работали. Ты сейчас что намерен делать?
— Не знаю, — сказал Бранд и зевнул. — Наверное, повидаю дочь, внуков… Потом высплюсь…
— Валяй. Только имей в виду, что ответственный за план — ты. Так что не особенно расслабляйся. Ты сейчас второй человек в Цитадели. Можешь требовать содействия у всех, даже у Стаха.
— Почему я?
— Очень интересно! А кто предложил план? Вот и выполняй его. Будешь отлынивать — Ираклий тебя накажет.
Бранд помотал головой и сказал “бр-р”.
— Не поняла.
— Ладно… Я — значит я. Переживу как-нибудь.
— Лучше сделай так, чтобы мы все пережили мирмикантропов, — веско сказала Эльза. — Лично у меня нет никакой охоты помирать. Между прочим, ты не расскажешь, как тебе вообще взбрела в голову твоя идея? Это я так, мне просто интересно.
— Зачем тебе?
— Не мне, а истории. Если мы уцелеем, люди тебе памятник поставят. А я напишу монографию о способах генерации гениально-безумных идей. Может, кому пригодится.
Бранд задумался, кусая нижнюю губу.
— Логика, просто логика, — проговорил он спустя минуту. — Мы не можем взорвать их корабль, значит, они должны сделать это сами. Я только не знал, как их заставить. А потом вспомнил. Ты когда-нибудь видела, как собака вертится и ловит свой хвост? Гектор часто это делал, когда был щенком…
— Ну и что?
— Мне пришло в голову, что мы должны обернуться назад и попытаться ухватить что-то очень давнее, но еще не потерянное. Поймать себя за хвост, одним словом.
— Почему себя?
— Потому что мирмикантропов создали мы, люди. Создали из себя, правда, сильно изменив, но создали все же на человеческой основе. Какие-то рудименты должны остаться… Нам только кажется, что у мирмикантропов нет слабых сторон. На самом деле — я уверен — слабые стороны у них есть, просто мы их не видим. Их все время не там искали. Быть может, слабость мирмикантропов заключена в том качестве, которое, мы, люди, считаем своей силой?
— Что-то не улавливаю…
Бранд собрал кожу на лбу в морщины.
— Пока это догадка, а не факт, — сказал он нехотя. — Но я знал и знаю одно: нам надо найти что-то общее, то, что роднит мирмикантропов с нами. А найдя — сыграть на этом. Поймать себя за хвост. А если мы поймаем себя, то поймаем и мирмикантропов.
— Путаник ты, а не логик, — фыркнув, сказала Эльза. — И врун. Нипочем не поверю, что ты мыслил именно так. Наверняка стесняешься рассказать правду, вот и корчишь из себя философа. Стах давеча верно сказал: и откуда только берутся философы, когда драться надо?
— От невозможности победить в бою, — ответил Бранд, — но это ты уже слышала…
— Ладно, иди, гений, — улыбнулась Эльза. — Смотри на хвост не наступи. А насчет монографии я пошутила.
— Кто бы сомневался… Кстати, что ты сказала насчет второго пленного? Прости, я не вполне уловил.
— Группа захвата выходит через час после рассвета. Сейчас подбирают амуницию.
Бранд поднял бровь.
— Почему не сегодня ночью?
— Сам подумай. Кто ночью лучше видит — мы со своими приборами или мирмикантропы со своими глазами? Сегодня безлунная ночь да еще облака набежали. А завтра будет хороший день, яркий и жаркий. Джафар считает, что днем у группы захвата больше шансов.
— Ерунда!
— По-моему, он прав.
— Это по-твоему. Подарить мирмикантропам полсуток? Снова ждать? Время работает против нас. Пленный нужен немедленно!
— Объясни это Джафару.
Бранд вскочил. Как ни странно, он больше не ощущал усталости.
— И объясню! Недоумки! Было же сказано: начать как можно скорее! Сразу! Сейчас!
Младший Шнайдер просунул в дверь любопытную физиономию: что за крик? Эльза сделала сыну знак рукой: сгинь!
— Джафар может отказаться вести группу ночью, — спокойно сказала она. — И я его понимаю. Он разумный человек.
— Тогда группу поведу я!

10

Тело Джафара пришлось бросить в лесу, подожженном сразу в нескольких местах мирмикантропами и людьми; первыми — чтобы выкурить оттуда нахальных реликтов, никак не желающих вымирать, вторыми — чтобы прикрыть отступление и попытаться оторваться от погони. У группы не было выбора: помимо парализованного пленного приходилось тащить двоих раненых. Одним из них был белобрысый дылда Юхан, потерявший в бою правую руку ниже локтя. Хелен расстроится…
И проклянет отца, если из его затеи ничего не выйдет.
Но лес оказался спасением. Он был чересчур велик, чтобы чужаки могли эффективно контролировать его периметр, — поняв это, они барражировали поверху, готовясь встретить залпами плазменников все, что вылетит из дыма. Часть их преследовала группу по лесу, ловко лавируя между деревьями, проносясь над пылающим подлеском и обезумевшими стадами животных. Бранду казалось, что маленькая — всего шесть человек — группа захвата стянула на себя всех мирмикантропов, сколько их высадилось на континент.
Возможно, так оно и было.
Стряхнуть погоню удалось далеко не сразу — но удалось, потеряв одного убитым и двух ранеными. Из леса вытекала речушка, обрамленная густой растительностью, смыкавшей ветви над водой. По этому зеленому туннелю скользили трое, неся еще троих, и перегретые антигравы тревожно гудели, грозя отказом.
Можно и нужно было выделить отвлекающую группу — увести чужаков подальше от Цитадели. Но из кого ее выделить? Бросить раненых? Бросив обеспамятевшего от потери крови Юхана — как смотреть в глаза Хелен?
Бранд только ругался. Им повезло, хотя по всем канонам не должно было повезти. В везение он давно не верил.
— Успешно? — спросил Ираклий, обнимая Бранда от избытка чувств.
— Потеряли Джафара. На Цитадель, кажется, никого не навели. А пленник — вот он.
— Как вы его взяли? — холодно полюбопытствовал Стах, буравя мирмикантропа злым взглядом.
— Чудом. Зря вышли на охоту ночью, тут я был не прав. Поняли, отсиделись в укрытии. А на рассвете нашли их банду, зашли от солнца и атаковали внаглую. Пока они опомнились, мы положили не то шестерых, не то семерых. Троих — иглами. Двое оказались леди, а третий вроде мужик. Мелани, взгляни.
— Кажется, это все же мужская особь, — с оттенком сомнения произнесла Мелани, произведя беглый осмотр. — Ладно, выбирать нам не приходится. Пусть кто-нибудь позаботится о помещении для него, а я сейчас введу ему первую инъекцию. По-моему, нет смысла растормаживать его железы — проще регулярно вводить чистый тестостерон.
— А как себя чувствует наша гостья?
— Отказывается от пищи, кормим внутривенно. Заодно вводим ей кое-что, подавляющее выработку мужских гормонов. И в лошадиных дозах.
— Результаты есть?
— Ты хочешь всего и сразу. Изменения станут заметны через несколько дней, не раньше.
— Жаль.
— Всем жаль. — Мелани тряхнула копной вороных волос. — Отвали, Бранд, дай мне работать.
День прошел в целом спокойно. После полудня на связь вышел Борис Ружицкий — заметил одиночного мирмикантропа поблизости от своего жилища. Часом позднее он передал значительно повеселевшим голосом, что вокруг все по-прежнему спокойно, разведчик переместился куда-то на запад.
Другие поселения молчали наглухо — стало быть, мирмикантропы до них пока не добрались. Каждая семья, каждая группа, желающая жить автономно, строила себе не дом, а подземную крепость — недостаточную для сколько-нибудь длительной обороны, но оставляющую время успеть сказать последнее “прости”. Молчат — значит, живы.
По-видимому, активность мирмикантропов снизилась. Бранду было бы лестно думать, что это он и его группа наделали переполоху, поломав планы противника, но он не высказывался по этому поводу. Куда вероятнее была иная причина: приближение максимума пульсации. Видимо, мирмикантропы, даром что более выносливая раса, подобно людям не любят жгучего белого солнца, предпочитая отсиживаться в каком-нибудь укрытии. А это значит, что еще два, даже три дня можно ни о чем не беспокоиться…
Еще задолго до вечера его умозаключение разлетелось вдребезги. С Цитаделью связался Гедеон Шмидт, давным-давно обосновавшийся с семьей на скалистом острове посреди океана. Все то же: мирмикантропы рядом, убежище обнаружено, прощайте…
Как же быстро мирмикантропы находят норы людей! А ведь на планете пока совсем немного чужаков: ну, сотня, ну, две. На каждого — четверть миллиона квадратных километров поверхности суши! Казалось — ищи-свищи, не найдешь и за год.
Находят. Чувствительности их рецепторов, доскональному их знанию объекта под названием “человек” можно только позавидовать. Совсем нетрудно, вооружившись аппаратом математической статистики, подсчитать, когда, по всей вероятности, будет найдено и после короткой судороги падет последнее убежище людей на планете: примерно через три периода пульсаций здешнего солнца-цефеиды.
Тридцать дней. Вряд ли больше.
Ночью с северо-востока пришла единичная сейсмическая волна — слабая, но зафиксированная приборами. Вычисленные координаты Эпицентра совпали с единственным рукотворным объектом в том направлении — Домом, спрятанным под гранитной горушкой, рассеченной тремя расселинами. Вероятно, после потери разведчика чужаки решили больше не рисковать. Ираклий только вздохнул и похлопал Бранда по плечу — держись, мол. Бранд молча стряхнул с плеча его руку.
Дом погиб. Дом, помнивший первые шаги Эрика, смех Хильды, лай Гектора, больше не существовал. Дом, построенный еще отцом так надежно, прочно и удобно, что Бранду оставалось лишь улучшать готовое…
Теперь такой не вдруг построишь. Универсальных роботов, пригодных для прокладки штреков, осталось раз, два и обчелся. Ветшающая техника понемногу выходит из строя, а то, что еще кое-как действует, нуждается в перманентном ремонте.
Сумей выстроить новый дом точной копией старого — и все равно в нем не будет души. Она зарождается постепенно, она растет с каждым новым поколением, и не Бранду почувствовать ее незримое присутствие вокруг себя.
И безразлично, как был уничтожен Дом — бомбой, оставленной отрядом мирмикантропов, или атакой с орбиты.
Наверное, все же с орбиты. Проще. Чужакам достаточно обозначить цели на поверхности — зачем им выполнять двойную работу?
Если бы не гигантская боевая мощь чужого корабля — разве сидели бы люди по норам, точно кроты? Пусть у мирмикантропов лучшее снаряжение плюс дополнительные органы чувств, пусть они видят в темноте, как днем, а чувствительность их электросенсоров феноменальна — наплевать! Зато люди лучше знают планету и имеют хорошо оборудованные убежища, а это немало. Можно не сомневаться: без поддержки корабля передовой отряд мирмикантропов стоит недорого. Пожалуй, будет нетрудно истребить его без больших потерь.
Без дела и смысла Бранд обошел всю Цитадель, от рабочего кабинета Ираклия до машинного зала под жилой зоной. Хотелось успокоиться. Он сунулся было в железную клетку, где Мелани колдовала над телом спеленутой по рукам и ногам пленницы, и был изгнан, успев заметить только капельницу да какие-то провода. Затем долго стоял в другой клетке, вглядываясь в пустые глаза рабочей особи с мужскими половыми признаками.
Земной тигр рычал бы и грыз железо. Клешняк — и тот демонстрировал бы агрессию. Мирмикантроп лежал смирно и молчал. Бранд знал: будь враг способен разорвать путы, атака последовала бы незамедлительно. Он был логичен, этот враг, только и всего. Если невозможно принести пользу муравейнику — какой смысл тратить энергию, тем паче на бесполезные эмоции?
Лучше дождаться благоприятного момента.
— Ничего у тебя не выйдет, — сказал Бранд вслух. — Не надейся. Никакой ответной реакции.
— Мы будем и впредь жить на этой планете. Она наша. А вы или уберетесь отсюда навсегда, или умрете. Уловил?
Бревно, и то отреагировало бы активнее.
— Они не понимают человеческого языка, — проговорил Стах. Он специально явился проверить, надежно ли заперт пленник, и, поочередно щелкая запорами на обеих решетчатых дверцах, внешней и внутренней, ждал, когда Бранд покинет клетку.
— Думаешь, ни бельмеса?
— А на что им? Последние тридцать шесть лет они не встречались с людьми за отсутствием последних в галактике. Наверное, очень удивились, найдя нас.
— Ничего, — сказал Бранд. — Если даже ты прав, введем ему словарный запас во сне или под гипнозом. Думаю, Мелани справится. Слышишь, гаденыш? Языку тебя учить будем. И кое-чему еще.
Мирмикантроп не реагировал.
— Ты слышишь меня? Мы всех вас перебьем, запомни. Сначала здесь, потом повсюду. Понял? Думаешь, вас много и вы неуязвимы? Ошибаешься.
Молчание.
— Я из тебя сделаю человека, — с угрозой пробормотал Бранд, покидая клетку.
Хелен с мрачным упрямством копалась в каталоге фильмотеки.
— Нашла что-нибудь? — спросил Бранд.
— Выше крыши. Каждый второй фильм, если не больше. В мнемотеке, думаю, то же самое. Стараюсь выбрать лучшее из подходящего.
— А-а… Как Юхан?
— Ему лучше. А с детьми вызвалась посидеть Эльза. — Хелен на миг оторвала взгляд от экрана, и только этот взгляд дал понять Брэнду, насколько ей тяжело. — Подожди немного, папа. Сейчас заканчиваю.
Заглянув ей через плечо, Бранд нашел глазами список отобранных фильмов.
— “Ромео и Джульетту” — первым пунктом? Одобряю. Молодец, дочка.
— Я знаю. Ты не мешай, ладно?
Бранд просмотрел список до конца и огорченно присвистнул.
— Не то выбрала? — встревоженно спросила Хелен.
— Нет, выбрала ты то, но… — Бранд замялся, — немного не то. Черт, не знаю, как сказать… В общем, тут у тебя по преимуществу слюнявые мелодрамы то о несчастной, то о счастливой любви. Для нашей гостьи это, пожалуй, подойдет, а вот для гостя… Не забывай, он все-таки мужчина.
— Мужчина! — фыркнула Хелен.
— Теоретически и потенциально — мужчина, а не слащавый любовник с набриолиненным пробором. А что для мужчины важнее всего?
— Мыть руки перед едой и не свинячить в доме.
— Двойка, — сказал Бранд. — Подумай еще. В контексте отобранного тобой видеоматериала.
— Пойти на все ради любимой женщины?
— Гм. Я бы все-таки сказал, что главное для мужчины — чувство долга. Но ты права: мы сделаем из нашего гостя такого мужчину, который наплюет на долг ради дамы своего сердца. И розовый идеалист, и машина для убийства в рыцарских доспехах. Все в одной упаковке. Мы сделаем из него героя высокой трагедии, пойми это хорошенько. Героя, а не тряпку!
— У нас в фильмотеке нет “Тристана и Изольды”.
— Значит, подбери замену. А “Тристана” будем читать ему вслух. По очереди. Да и про Ланселота с Джиневрой неплохо бы найти что-нибудь. Для начала пусть в его тупую башку войдет мысль: измена сюзерену ради любимой — наказуема, но этически допустима. Любовь оправдывает все. Но начнем мы с другого: с пробуждения в нашем госте чувственных инстинктов.
— Начать с порно? — холодно осведомилась Хелен.
— С мягкой эротики. И не язви, пожалуйста, а то отшлепаю на правах отца. Мягкая эротика и героические истории — это для затравки. Пусть поймет, что он мужчина, а не бесполая особь. Пусть увидит нашу гостью и разглядит в ней женщину.
— По-твоему, он влюбится в нее? — с сомнением спросила Хелен. — Мирмикантроп — влюбится? Хотя бы и с нашей помощью?
— Ты опять?!
— Извини. Просто в голове все это не укладывается… Ладно, допустим, он влюбится в нее и даже до безумия. А что потом?
— Любовь зла, вот что потом.
— Конкретнее нельзя?
— Потом мы будем живьем драть с нее кожу, — негромко сказал Бранд. — А его пригласим посмотреть.
— Ты бессердечный негодяй, папа. Ладно, а дальше?
— Он выполнит требуемое.
— И при этом умрет?
— Нет. Они оба умрут позже и без нашего участия. Я не собираюсь убивать из мести. Я вообще никого не собираюсь убивать без необходимости, учти это.
Хелен насмешливо оттопырила губу.
— Даже мирмикантропов?
— Отстань от отца, понятно?

11

Редкие волосенки на черепе пленника были тщательно выбриты, и на голой розовой коже жирными пиявками сидели контакты энцефалоскопа. В набрякшую вену на сгибе локтя поступала из капельницы адская смесь по рецепту Мелани. Когда стало ясно, что организм рабочей особи мирмикантропа в считанные минуты нейтрализует вводимый извне избыток тестостерона, врачу колонии пришлось изобретать способы расстроить великолепный гормональный баланс чужака, и это оказалось совсем не простым делом. Даже сейчас Мелани не была уверена в успехе.
Прошла целая пульсация и еще полпульсации. Распухший багровый пузырь солнца, казалось, собрался свалиться на землю, но грел почему-то совсем слабо. По-настоящему день так и не наступил. В дневных сумерках на небе сияли не десятки — сотни звезд скопления Ориона. Любоваться ими было некому — лишь наблюдатель, обшаривающий окрестности Цитадели через внешние “глаза”, мог обратить на них внимание. Но наблюдателю было не до звезд.
Никаких вылазок на поверхность, никаких подземных работ, связанных с шумом и вибрацией, полузаглушенный реактор, замкнутые циклы потребления воздуха и воды, однообразная синтетическая пища, экономия на всем. Взрослые становились мрачными и раздражительными, дети капризничали и ныли.
Мирмикантропы пока не появлялись. Это не означало, что они оставили людей в покое, и если за истекшие пятнадцать дней они нашли и уничтожили всего лишь три человеческих поселения, то не они были виноваты в столь низкой производительности очистки планеты от людей. Просто-напросто человеческих убежищ осталось меньше, чем было до прихода мирмикантропов, и их стало труднее находить.
Один раз видели, как с корабля на планету десантировалась новая группа чужаков — особей двадцать пять, не больше. Вероятно, пополнение убыли.
Не многих же они потеряли…
Стах выходил из себя и срывался на крик. Сто тридцать два! Сто тридцать два человека из ста восьмидесяти семи еще жили, дыша затхлым смрадом убежищ, не смея высунуть носа наружу, — вернее сказать, не жили, а доживали последние дни. Сто тридцать два последних представителя рода человеческого! Меньше, чем когда-то высадилось на эту планету! Сто тридцать две песчинки! И это в предположении, что все погибшие успели перед смертью выйти на связь!
Усталый и сам себе противный, Бранд сидел на табурете подле спеленутого пленника и вешал осипшим голосом, окольными путями добираясь до главного:
— Планета у нас хорошая, что верно, то верно, но и на хорошей планете хватает опасностей, особенно если ты слаб. Нет, я не про тебя говорю и не про себя. Я про женщин. Слабы они и прекрасны, вот какое дело. Не веришь? Скажешь, одно с другим не совмещается? Ну и зря. Еще как совмещается. Я тебе вот что скажу по секрету, парень: помочь женщине — высшее наслаждение для мужчины и высшее его предназначение, если только он мужчина, а не бесполый урод. Ты небось такого наслаждения отроду не испытывал, жаль мне тебя…
Он делал паузу. Мирмикантроп молчал.
— На равнине хорошо, если только безоружным не повстречаешься с хищником, — продолжал Бранд. — Горы бывают разные. Те, что на севере, еще ничего, только там холодно, а южные хребты вулканические. Нет, на нашей памяти больших извержений не было, зато часто трясет, а иногда сами собой рушатся скалы. По дну ущелий бегут такие реки, что упавшее в воду дерево выныривает стаей щепок. Ни рыбы, ни водорослей в тех реках, конечно, нет, там и инфузория не выживет. Зато в долинах водится много всякой живности. Есть крупные хищники, размером, как эта комната. Есть стаи мелких тварей, вроде крыс, и они хуже всего. В одиночку там делать нечего — любого мужика сожрут в два счета, не говоря уже о женщине. А я, представь себе, не только дошел один, без антиграва, аж до Бездонного ущелья, но и вывел оттуда по скалам свою жену… то есть тогда она еще не была мне женой и даже не собиралась за меня замуж… впрочем, неважно. Снизу к нам подбирались стаи крыс, едва пятки не объели, а сверху сыпались камни размером с холодильник. Тут Хильда подвернула ногу и ну кричать, а я хвать ее в охапку — не до условностей было — и наверх, наверх! Потом она призналась, какое впечатление произвели на нее мои объятия…
Мирмикантроп молчал и не шевелился. Бранд дорассказал выдуманную им почти целиком историю и поглядел искоса — нет ли какой реакции? Мирмикантроп, скотина, молчал. По ту сторону решетки Мелани чуть заметно качнула головой — значит, и энцефалоскоп не зафиксировал никаких необычных биотоков мозга.
Реакции не было. Как вчера. И как позавчера. Как десять дней назад.
Фильмы. Мнемосеансы. Чтение вслух. Любовная классика всех времен, от античности до звездной эпохи. Мужская доблесть и женская нежность. Верность, неверность и ревность. “Задушевные” беседы один на один. Бесконечные инъекции.
Все напрасно. Мирмикантроп упрямо не желал превращаться в мужчину. Быть может, трутни в их иерархии стоят ниже рабочих особей?
Видимо, так.
Дважды звякнули запоры — Бранд покинул клетку. Прошел сквозь звукопоглощающую завесу. Пронзил электромагнитный экран.
— Ничего? — спросил он Мелани, насилу ворочая онемевшим языком. Будто и так было не ясно.
— Ничего.
— “Ромео и Джульетту” ему сегодня крутили?
— Само собой.
— И как он?
— Нет повести печальнее на свете…
— Пень пнем?
— Вот именно.
— За все это время он не сказал ни единого слова. А? Мелани покачала головой.
— Он понимает нашу речь. Тут у меня нет сомнений.
— Может, он сообразил, чего мы от него хотим, и сопротивляется?
— Вряд ли. — Мелани сделала пренебрежительный жест. — Уж это я бы поняла.
— Может, я не то ему говорю?
— Самое то. А если его это не устраивает, то вся твоя идея никуда не годится.
— Может, не действует твоя химия?
— Ты заметил, что у него активнее растут волосы? И как они растут. И где. Усы! Пушок на подбородке! Его организм просто купается в тестостероне. Конечно, существуют и другие мужские гормоны, и не все из них я могу синтезировать в лаборатории… Пытаюсь заставить его железы вырабатывать их самостоятельно, но… это же мирмикантроп! Пойми, я не могу без конца увеличивать дозы! — Голос Мелани дрогнул. — Его организм просто не выдержит. Человек на его месте уже умер бы от интоксикации. А если умрет этот? Разве у нас есть время на поимку и обработку нового пленника?
Помолчали.
— Ладно, — просипел Бранд и тщетно попытался прочистить горло. — Пошли к нашей леди. Насколько я понимаю, с ней у нас дела идут получше?
Мелани пожала плечами.
— Формально — да. То есть внешние изменения налицо. Фигура понемногу округляется, где надо, но еще далеко не Венера Милосская. В смысле необходимых нам эмоций — по-прежнему нуль.
Бранд вздохнул.
— Ее развязали?
— Сегодня утром. Первым делом она пообрывала с себя все провода и потратила час на попытки сломать замок своей клетки. Потом поняла, что это бесполезно, и сейчас спокойно смотрит видео.
— “Ромео и Джульетту”?
— Нет, крутим ей “Антония и Клеопатру”. Тоже необузданные страсти да еще со слабым гипнотическим эффектом в придачу. Очень старая запись… тех времен, когда еще был разрешен гипноэффект. Жаль, что мирмикантропы не очень гипнабельны.
— Не пробовали позволять ей самой решать, что смотреть? Мелани взглянула на Бранда с любопытством.
— А что, может получиться неплохой косвенный индикатор ее эмоционального настроя… Бранд, ты молодец. Дадим ей на выбор десяток пьес Шекспира и поглядим, что она выберет…
В своей клетке нагая пленница буйствовала, пытаясь разбить небьющийся экран. Охнув, Мелани выключила запись, но еще целую минуту пленница дубасила его окровавленными кулаками. Затем с воплем ринулась на решетку и, получив электрический удар, ничком упала на лежанку.
— Вот и индикатор, — сказал Бранд. — Поздравляю. Впервые хоть какая-то реакция.
— Сама не ожидала, — призналась Мелани. — Хорошо, что у нее нет никакого инструмента… Теперь надо просмотреть запись, понять, какая сцена ее так взволновала…
— Я заметил. Антоний уже распорол себе кишки, а Клеопатре служанки тащат корзинку со змеей.
— Она не хочет, а?
— Кто, Клеопатра? — улыбнулся Бранд.
— Шутник. Клеопатра тоже не слишком хотела. Сознание нашей подопечной протестует, ему хочется счастливой развязки. Женские гормоны вызвали инфантильную чувственную реакцию. Смотри, она, кажется, плачет…
— По-моему, пора познакомить наших гостей друг с другом, ты не находишь?
Мелани помедлила с ответом.
— Непосредственный контакт? А ты не слишком торопишься?
— Я еще не сошел с ума, чтобы пустить их вдвоем в одну клетку. — Бранд коротко хохотнул. — Вдруг они выдумают, как из нее выбраться? Мирмикантропы тем изобретательнее, чем их больше. Я говорю о трансляции изображения: время от времени показывать нашему искусственному самцу вот эту самую самку. Допустим, она еще не Венера — на любовь с первого взгляда я не рассчитываю. Пусть пока привыкнет видеть ее на экране, а там, глядишь, появится и интерес…
Через час, когда пленница успокоилась и начала бесцельно расхаживать по клетке, ее изображение вывели на экран в клетке пленника. Пустым рыбьим взглядом мирмикантроп смотрел на экран и молчал.
Но Мелани радостно заявила, что, кажется, уловила необычные биотоки его мозга. Пока очень слабые, чуть выше уровня электромагнитных шумов. По окончании пятнадцатиминутного сеанса они затухли не сразу.
На следующее утро сеанс повторили с тем же результатом. И еще раз повторили в полдень. Вечером — дважды. В меру осторожничая, пытались пройти по грани между нетерпением и риском испортить всю работу топорной поспешностью. Через двое суток пленник видел пленницу на экране по двадцать минут в течение каждого часа.
Мирмикантроп молчал.

12

— Ну и долго еще это будет продолжаться? — спросил Стах.
— Что ты имеешь в виду под словом “это”? — строптиво поинтересовался Бранд.
Стах вспыхнул.
— Не притворяйся дураком! Ты знаешь, что я имею в виду: твой эксперимент! Двадцать дней — и все без толку!
— Девятнадцать, — поправила Мелани.
— Пусть девятнадцать! Какая разница!
— Подожди еще, — сказал Бранд.
— Еще? Чего ждать? Дождемся, что эти твари найдут Цитадель! Я хочу знать только одно, самую малость: вы сами-то все еще надеетесь на успех или просто тянете время? Имейте в виду, терпение людей не беспредельно!
— Утихни, Стах, — мягко попросил Ираклий.
Он сильно сдал за последние дни, как-то усох, потемнел и на людях прилагал немалые усилия, чтобы не трясти головой. Кажется, он знал: окружающие замечают его слабость и лишь до поры до времени не говорят о ней вслух, жалея старейшину. И это выводило его из себя.
— Мы все скоро утихнем, окончательно и бесповоротно! Вчера накрыли Ружицких. Кто следующий?
— Не вопи, я сказал, — поморщился Ираклий. — У нас не митинг, а рабочее совещание. Шалят нервы — возьми у Мелани успокоительное. Или придумай план получше.
— Вот-вот, совещание! Сидим тут вчетвером, как заговорщики… А третьей части колонии уже как не бывало!
— Но две трети еще живы, — сказал Бранд.
Стах задохнулся от возмущения. “Полегче, полегче”, — запоздало предостерег Ираклий.
— Две трети живы, так? Целых две трети! Шестьдесят человек потеряно — чепуха! Народим новых, это нам раз плюнуть! Мне только интересно, как бы ты запел, если бы твоя Хелен и внуки попали в одну треть?
— Запрещенный прием, Стах, — с отвращением произнесла Мелани. — Не ожидала от тебя.
Бранд медленно сосчитал про себя до десяти. Что он, Стах, понимает в потерях? Разве он терял сына, погибшего не в бою, с чем еще можно было бы смириться, а разорванного безмозглым клешняком? Разве его жена угасла от тоски? Разве жизнь уже довела его до того, что он перестал цепляться за нее, как кошка за занавеску?
Не перестал, в том-то и дело. Боится не только за других — боится и за себя. До того устал дрожать, что может выкинуть какую-нибудь героическую глупость. А ведь когда-то был разумным человеком…
— Кто кого потерял или мог потерять — считать не будем, хорошо? — сказал Бранд, и в голосе против воли прозвучала угроза. — Мы будем продолжать эксперимент. Я не знаю, что у нас получится, зато я знаю, что у нас нет другого выхода. Идти до конца. Только так.
— Очень хорошо, — неожиданно спокойно сказал Стах. — Насколько я понял из ваших слов, испытуемый не проявляет особого интереса к самке… Мелани, помолчи. Ты сама призналась, что не можешь с полной уверенностью сказать, биотоки какой природы ты уловила, да и уловила ли вообще. Так есть ли смысл и дальше биться лбом о стену? Может, пора скорректировать план?
— Каким образом, например? — спросил Бранд.
— Форсировать обработку пленников. Использовать в решающей фазе ее, а не его.
— Но мы готовим его, а вовсе не ее, — возразила Мелани. — Изменив план, мы потеряем несколько дней. А форсировать, извини, не можем. Некуда уже форсировать.
— Бранд?
— Возможно, мы что-то делаем не так, — высказал Бранд наболевшее. Поморщился. — Но лично я думаю, что прошло еще мало времени. Дай нам время, Стах. Результаты будут.
— Уверен?
— Почти.
— Почти! — с презрением выцедил Стах. — Ты знаешь, чего мне стоит держать людей подальше от пленников? Ах, не знаешь? Ты слишком занят для этого? Вчера Руфь пыталась проникнуть к мирмикантропу с ножом и зарезать его, чуть меня не зарезала, и я ее не осуждаю, нет…
Мелани поморщилась. Руфь была женой Джафара и ходила сама не своя с тех пор, как погиб муж. По-настоящему, следовало бы заняться ею, помочь… хотя бы настолько, насколько может помочь врач.
Но разве на это есть время?
— Все думают так же, как она, — продолжал Стах. — А то, что после того как мирмикантропы взорвали дальние пещеры, иссякли наши источники воды, тебе известно? Запасов воды при самой жесткой экономии хватит дней на пять, на шесть. И нельзя вечно дышать регенерированным воздухом, надо когда-нибудь выпустить углекислоту. Люди в открытую говорят: ничего у Бранда не выйдет, надо собраться всем и внезапно атаковать. С такими настроениями борюсь я один!
Ираклий шевельнулся, будто хотел спросить: “Борешься ли?”. Но так и не спросил.
— Сто раз об этом говорили, — мрачно возразил Бранд. — Можно перебить десант, но чем атаковать корабль?
— Катер с добровольцем и ядерным зарядом. Добровольцы есть.
— Никаких шансов.
Нервным движением Стах стер пот со лба.
— Крохотный шанс все же есть. Микроскопический. И почти все за то, чтобы попытаться.
— Ты тоже? — в упор спросил Бранд.
— Мы приняли иное решение, и я его выполняю, хотя и считаю глупым, — ледяным тоном проговорил Стах. — Но любая глупость имеет свой предел, за которым она становится преступлением…
— Ты полагаешь — уже?
— Это вот-вот случится. — Стах поднялся, чтобы уйти. — И тогда помогай тебе Бог, Бранд!
— Постой! — Забыв о том, что собирался остаться невозмутимым, Бранд вскочил, метнулся следом. — Дай нам с Мелани еще пять дней.
— Не обещаю.
— Три дня! Стах, только три дня!
Стах не ответил. Хлопнула дверь.
— Кажется, он говорил всерьез, — нарушила долгое молчание Мелани. — Ираклий! Почему ты его не одернул? Разве уже ничего нельзя сделать?
Кряхтя, старейшина выбрался из кресла. Голова его тряслась.
— Попытаюсь… А вы попытайтесь уложиться в три дня. Потом… потом я ничего не обещаю. Вот так вот…
И вышел, шаркая.
— Беда в том, что нам понадобится куда больше трех дней, — кусая губы, произнесла Мелани, — если только мы ничего не придумаем…
— Сейчас рвать на куски пленницу нет смысла, — обронил Бранд. — Он не отреагирует.
— Вот именно. Вместо страсти он демонстрирует всего-навсего легкую заинтересованность. А нам нужна настоящая страсть, такая, чтобы за ней голос разума и слышен не был…
— Не уверен, что у мирмикантропов есть разум в нашем понимании, — буркнул Бранд.
— Господи, Бранд, очнись! Какое еще понимание? — Мелани подалась вперед. — Что есть разум? Способность принимать решения при нехватке данных? На это иногда способна и кошка. Умение ставить задачи? Приличный компьютер сделает это лучше нас с тобой. Осознанный контроль над собой? Тогда Стаха следует немедленно посадить в клетку с табличкой “не дразнить”. Чувство юмора? Тогда Геору Шнайдеру не место среди нас, да и с тобой не все ясно… Мы понятия не имеем, что такое разум, Бранд, да нам, к счастью, и не нужны строгие определения. Требуется лишь подавить разум инстинктом, только и всего.
— С этим-то мы и не справились…
— ПОКА не справились, — поправила Мелани. — Думай, Бранд, думай.
— Когда мне говорят “думай”, — криво ухмыльнулся Бранд, — я думаю только о том, что обязан думать, а в результате не думаю больше ни о чем.
— Тогда не думай ни о чем.
— Понял… Приступаю.
Несколько минут он молчал. Затем вздохнул:
— Пойдем сначала, а?
— Пойдем.
— Мы попытались превратить одного мирмикантропа в женщину, а другого — в мужчину. В какой-то степени нам это удалось. Но откуда следует, что между ними обязательно должна возникнуть симпатия?
— Да, собственно, ниоткуда, — пожала плечами Мелани. — Разве только из того факта, что других кандидатур просто нет. Не с людьми же… — Ее передернуло.
— Допустим, возникновение симпатии, а затем и бурной страсти между ними, в принципе, возможно, — продолжал Бранд. — Значит, мы что-то делаем не так или не учитываем каких-то факторов… Ты уверена, что они не могут общаться телепатически?
— Экранировка абсолютная.
— Ладно… Мы меняли длительность наших сеансов и время между ними. Мы вправе были ожидать, что после длительного перерыва он… ну, затоскует, что ли. Этого не произошло, так? По-моему, мы топчемся где-то рядом… черт, не могу сформулировать… Не хватает раздражителей?
— Тебе кофе или водки? — деловито спросила Мелани.
— Не мне. Мирмикантропу. Мы транслируем ему изображение и звук. Для человека этого хватило бы, но у них иная социальная организация и, соответственно, иные способы коммуникации. Да и фантазия, я думаю, победнее. Так… осязание отпадает… Как ты смотришь на то, чтобы протянуть между их камерами кишку и качать туда-сюда воздух?
Мелани подняла бровь.
— Феромоны?
— Угу. Главное, по этому каналу они не смогут договориться о взаимной координации действий, зато почувствуют состояние друг друга. Феромонных сигналов, в сущности, очень немного: “не дрейфь, я свой”, “боюсь”, “уйди прочь”, “готов к спариванию” и еще несколько. Информативность их колоссальна именно в сочетании с иными способами коммуникации, в нашем случае со зрением и слухом. Попробуем?
— Чем черт не шутит…
Пленник встрепенулся, чуть только струя теплого воздуха из клетки пленницы коснулась его ноздрей. Возле энцефалоскопа радостно пискнула Мелани. Мирмикантроп рванулся, силясь разорвать путы… и обмяк. Прошел час, потянулся другой.
— По-моему, он спит, — зло бросил Бранд. — Гаденыш над нами издевается.
— Он не спит, — возразила Мелани. — У него биотоки бодрствующего. Но ему все равно, понимаешь? Мы пробудили в нем всего лишь всплеск интереса, не больше. Один короткий всплеск.
Через час сеанс повторили. На этот раз Мелани не отметила никакой реакции. Пленник узнал, что где-то поблизости от него содержится самка, а не бесполая рабочая особь. Он принял это к сведению на уровне сознания и только. Расшевелить глубинные инстинкты не удалось.
Проще было бы руками раскачать скалу.
Слова “активная фаза” давно вертелись на языке. Первым их произнес Бранд.
— Не пора ли?..
— Я надеялась, что до этого не дойдет, — с тяжким вздохом призналась Мелани. — Убить мирмикантропа — это одно, это со всем нашим удовольствием. От иллюзий насчет святости любой жизни они нас давно излечили, но… Пытать, мучить — совсем другое дело. При их низкой чувствительности к боли кому-то из нас придется очень постараться… — Ее передернуло. — Ты сумеешь?
— А разве есть иной выход? — Бранд скорчил злую гримасу. — Придется суметь. А тебе, кстати, придется ассистировать. Извини, больше я здесь никому не доверяю, разве что Ираклию, но у него слабое сердце… Ты выдержишь?
Мелани оглянулась по сторонам, словно ища кого-нибудь, кто мог бы ее заменить. Затем кивнула.
— Тогда начнем прямо сейчас. Для начала — плеть?
— Зря потратим время — им плеть, как слону дробина. — Мелани покачала головой. — Для начала электроток, Бранд. И иглы, иглы под ногти… — Она вдруг истерически захохотала. — Пошли! Пошли скорее, не то я струшу и сбегу…

13

Невыспавшийся и злой, Стах сидел в центральной аппаратной, еще и еще раз осматривая ближайшие окрестности Цитадели — все ли чисто? нет ли где следов присутствия человека?
Следы, конечно, были. Разве может человеческая колония не наследить по всей округе? За тридцать-то лет! Никоим образом не может. Людям время от времени надо выходить на поверхность, детям медицина предписала дважды за период пульсации принимать натуральные солнечные ванны, чтобы не росли анемичными да рахитичными, — как будто нельзя обойтись искусственным ультрафиолетом! Нельзя, видите ли. Папаши-мамаши готовы часами драть глотки за право малышни побегать по траве, а Мелани их поддерживает: мол, необходим разумный компромисс между требованиями безопасности и насущными потребностями колонии. Вот ей — компромисс! Сколь отвратна человеческая самонадеянность: ура, мы нашли планету-убежище, мы хорошо спрятались, до нас доберутся не скоро… Вот вам — не скоро! И нет бы зарядить антигравы и слетать на выгул куда-нибудь подальше от Цитадели — норовят найти лужайку поближе, траву топчут, костер однажды разожгли, как троглодиты! Теперь, понятно, костров не жгут и небось ругают себя на все корки, а оставь вдруг враги планету в покое — надолго ли хватит осторожности? Через год начнется то же самое, если не хуже… Глупцы! Ослы! Добровольные мишени!
Можно сколько угодно делать вид, будто вон ту тропинку к ручью, по которой сейчас топает грузный лесной увалень, протоптали одни лишь животные, а выжженный в траве круг — вовсе не кострище, а след от удара молнии. Можно даже уговорить себя поверить в это. Беда в том, что чужаки не поверят.
Болели глазные яблоки. Стах притемнил экран и увидел в нем свое отражение: всклокоченные волосы, безумный взгляд… Ничего не безумный, просто устал и справедливо раздражен. Хотя взглянешь со стороны — испугаешься. И лицо, разумеется, серое, а глаза красные от недосыпа…
— Эй, — позвал он бездельничающего дежурного наблюдателя. — Смени.
По мнению Стаха, дежурный повиновался недостаточно бодро. И вообще в последние дни бездельничающие люди выводили его из себя. Он уже забыл, что час назад сам обрек дежурного на безделье.
Работать! Забыть покой и сон, искать спасение и найти! А если не удастся — выйти на поверхность и драться!
Так и только так.
Освобождая место, он немного отъехал вместе с креслом. Дотянувшись до пульта, открыл внизу экрана окошко, переключил изображение на внутренний осмотр. Дежурный немного поморщился, но ничего не сказал.
Седьмой штрек. Клетка самки. Горошину наушника — в ухо. Дежурному незачем отвлекаться на вопли истязаемой, у него свое дело.
— Не могу, — говорила Мелани. У нее дрожали руки и губы. — Прости, я не могу…
Бранд молчал. Пленница была привязана к креслу (наверняка обездвиженную привязывали, догадался Стах), от ее запястий тянулись провода к автотрансформатору. Ток был выключен. Судя по всему, бездействовали и объективы стереокамеры. На столике подле кресла жутковато посверкивали хромированные инструменты.
— Я думала, что сумею… ради нас, ради детей, чтобы у них было будущее… Нет, не могу. Лягушку — смогла бы. Мышь подопытную — тоже. Но эта… она совсем как человек… ну почти как. Вот я прижгу ее как следует, и ей почти не будет больно, а я буду думать, что она мучается по-настоящему. Все равно буду думать…
Стах заскрипел зубами.
— Что ты предлагаешь? — устало спросил Бранд.
— Не знаю. — Мелани всхлипнула. — Может… может, ты сам справишься?
— Я тоже не палач. Опомнись, Мел! Мы знали, что это необходимо, разве нет? Я предложил план, ты его поддержала. Мне тоже куда проще ее убить, чем мучить, ну и что? Кто нас спрашивает, хотим ли мы делать то, что необходимо? Почему грязную работу должен делать кто-то другой, а не мы? — Бранд взял Мелани за плечи, сильно встряхнул. — Страшно и мерзко, правда? Но ради чего?! Ты сама сказала: ради всех нас и ради твоих детей тоже! Чего стоит нелюдь, когда речь идет о людях? Постарайся, я тебя очень прошу… соберись с духом и помоги мне…
“Поможет или нет?” — подумал Стах и с нахлынувшей вдруг ненавистью понял, что нет, не поможет. Ни за что. А Бранд так цепляется за нее не потому, что нипочем не справится один. Справился бы! Он тоже не может, он завибрировал, ему нужна подпорка, как ветхому забору… Отшельник Бранд, чистюля Бранд… Чистоплюй!
Где ему понять, насколько он жалок сейчас!
— Не туда смотришь, — весь кипя, процедил Стах дежурному, скосившему глаз в окошечко на экране. Любопытный какой.
Мелани вырвалась из рук Бранда. Сейчас она выбежит вон, и дурацкий эксперимент лопнет сам собой, как мыльный пузырь. Давно пора.
— Хорошо, — сказал вдруг Бранд, и Стах напрягся. — Постой, не уходи. Мы можем сделать иначе. Конечно, это займет больше времени и, наверное, выйдет хуже, но мы можем попытаться… Я говорю о компьютерной модели. Тут мне даже не понадобится твоя помощь, управлюсь один. Мучить изображение вместо живого существа и мне приятнее…
Он даже пот со лба утер и выглядел так, будто сбросил с плеча тяжеленное бревно. Мелани слушала его со всем вниманием. И даже вроде бы с надеждой!..
Стах шепотом выругался. Компьютерная модель пытки — ишь ты! Сейчас, наверное, еще обсудят, как проще синтезировать феромоны страха. Нашли лазейку и рады. Неохота им пачкаться!
Он убрал окошко и вычеркнул из головы Мелани и Бранда. Пусть тешатся, все равно от них пока не предвидится никакого толку. Просто глупый эксперимент стал еще глупее.
А понадобится — и Бранд, и Мелани будут драться, как все.

14

Мирмикантропы вновь появились возле Цитадели на третьи сутки, как по заказу. Их было десять — шестеро носились низко над землей, буквально принюхиваясь к каждому метру поверхности; четверо барражировали высоко в небе, готовые немедленно прийти на помощь основной группе. По общему мнению, перемена тактики означала только одно: оценив ярость отпора, мирмикантропы страховались от излишних потерь. Пусть цена рабочей особи невысока — она все же не равна нулю.
Накануне ненадолго ожил канал связи: Ляо Пын с Малого материка успел передать, что роздал детям все имеющиеся антигравы и приказал спасаться порознь, сам же с супругой и старшим сыном намерен дать чужакам бой. Подробностей не узнали — связь прервалась на полуслове.
Тот ли отряд или другой теперь вернулся к Цитадели — какая разница! Важно было только то, что мирмикантропы вернулись к месту, уже показавшемуся им однажды подозрительным. Вернулись, чтобы доделать работу до конца.
Вскоре ими был найден и уничтожен первый “глаз”. Теперь только глупый не понимал: чужаки не отстанут, вопрос только в том, продолжат ли они разведку, взорвут ли над Цитаделью термобомбу или запросят огневой поддержки с орбиты. Один залп корабля превратит Цитадель в обширный кратер с озером лавы.
И снова, как в прошлый раз, в центральном зале собрались люди. Молча ждали, смаргивая пот, дыша горячим смрадом запертого в подземелье воздуха. Многие были с оружием. Одна девочка лет десяти прижимала к груди вялую, едва подающую признаки жизни кошку, а на плече девочки висел портативный плазменник.
— Это ты приказал раздать оружие? — шепотом спросил Ираклий Стаха.
— Я приказал.
Ираклий только кивнул и сильнее сгорбился. Сейчас эксперт по маскировке, теперь уже бывший эксперт, встретил бы вспышкой бешенства любое замечание старейшины: несвоевременно, мол. Своевольничаешь, мол. Беда в том, что Стах прав. Своевременно. И повести людей драться и умирать он сумеет не хуже любого другого. Пришло его время, а время старого Ираклия, увы, кончилось.
Из плана Бранда вышел пшик. Ну что ж, с самого начала было ясно, насколько мал шанс вытащить счастливый билет в этой лотерее, — отчего же проигрыш кажется таким несправедливым?
Оттого, что мучительно хотелось выиграть?
Младший Шнайдер нетерпеливо переступал с ноги на ногу — по всему видно, малец рвался в драку. Белобрысый Юхан с перевязанной культей держал оружие в уцелевшей руке. Ираклий поискал глазами в толпе Бранда и Мелани. но нашел только их детей. А где родители? Все еще заняты провалившимся экспериментом? Нехорошо, что их нет, — в последнем бою ни один боец не будет лишним…
Погас еще один “глаз”. Очень скоро мирмикантропы найдут один или сразу несколько входов в Цитадель. Если они не уверены, что подземное убежище обитаемо, то непременно попытаются проникнуть внутрь. Тогда еще можно потянуть время и, может быть, дороже продать свои жизни, хотя практического смысла в этом нет никакого…
Просто так легче умирать.

15

— Чего-то ему не хватает, — в сотый раз повторила Мелани.
Бранд не отреагировал даже кивком. Сейчас он больше всего на свете хотел упасть на койку и заснуть — проспать часов десять без перерыва и желательно без снов, чтобы сегодняшнее скорее стало вчерашним, чтобы беспрерывный пятидесятичасовой кошмар остался позади хотя бы на одну ночь. Голова была ватная, и только одно в ней было, кроме ваты: бесконечный режущий визг пленницы…
Пусть визг был фальшивым — он получился достаточно натуральным. Над ним пришлось поработать отдельно уже после работы над видеорядом. На экране двое изуверов в белых халатах старались, как могли. Самка визжала. Пятьдесят часов подряд. Компьютерной пленнице, несомненно, было больно, невероятно больно. Георг Шнайдер, приглашенный в эксперты по причине железных нервов и полного отсутствия воображения, вытерпел минут десять просмотра, после чего отшвырнул кресло и вышел вон чернее тучи.
Самец, судя по биотокам, был встревожен, но не более того. Ни звука, ни движения. Что-то опять было не так.
— Чего ему, дураку, не хватает? — вопрос Мелани был явно риторическим, но Бранд на сей раз отреагировал:
— По-моему, все проще простого. Он к ней равнодушен.
— Это я понимаю. — отозвалась Мелани. — Но почему?
Бранд не пожал плечами просто потому, что было лень двигаться.
— Анатомически он практически сформировавшийся самец, — настаивала Мелани. — Э! Бранд, ты слышишь?
— Что?
— Ты меня слышишь или уже заснул?
— Слышу. Он — самец. Она — самка. С виду почти как нормальная женщина, красивая даже… Что с того? Она ему не нравится.
— Похоже на то. Но почему?
— Хотел бы я знать, — вяло выговорил Бранд. Язык не желал шевелиться и лежал во рту тяжелый, как наковальня. Сейчас Бранд предпочел бы ворочать камни, чем беседовать. — Не нравится, и все тут. Может, он по-прежнему считает ее рабочей особью. Может… феромоны идут не те.
— Как раз те, что надо.
— Не те. Или… она не так выглядит.
Губы ожгло горячей жидкостью. Прямо у себя под носом он увидел кружку с дымящимся кофе.
Бранд отстранился. Его едва не вытошнило.
— Не надо… кофе.
— Что ты сказал о ее внешности? — потребовала Мелани. — Повтори.
— Что я сказал… — Бранд икнул, добарывая остатки тошноты, и наморщил лоб. — А что я сказал? Выглядит она не так, вот что. С его точки зрения. Наверное, у этих скотов иные каноны красоты…
Он снова сделал попытку заснуть. Подскочив к нему, Мелани затрясла его что есть силы:
— Бранд! Не спи, слышишь! Бранд, ты гений! Каноны красоты — как я раньше об этом не подумала! Матка колонии — вот их канон красоты, иначе и быть не может! Не спи! Как выглядит матка колонии?
— Поищи в фильмотеке, там должны быть документальные кадры, — сонно ответил Бранд. — Но я и так скажу: груди по арбузу, обширное отвислое чрево и зад в полтонны. Кажется, они даже не способны сами ходить, мирмикантропы их носят…
— Я могу сдвинуть ее гормональный баланс так, чтобы она растолстела, как свиноматка. Но, Бранд… — в голосе Мелани прорвалось отчаяние, — я просто не успею! У нас нет времени! Мне нужно хотя бы две… нет, даже три пульсации!
— Изображение, — через силу проговорил Бранд. — Зачем… три пульсации? Запись пытки. Компьютерная обработка… пятнадцать минут вся работа… любой справится.
— Бранд!..
— Мы могли бы и раньше догадаться. Это все от духоты… и бессонницы.
— Теперь можешь поспать немного, — рассмеялась Мелани, — пока я буду возиться с записью. Сейчас я из нашей гостьи сделаю такую красавицу — пальчики оближешь! Поспи прямо тут. — Звонко, от души влепив Бранду поцелуй чуть ли не в самое ухо, она унеслась.
Бранд поковырял в ухе пальцем. Ну вот, оглушила, на целую минуту отогнала сон… Зачем, спрашивается? Хотя, пожалуй, сейчас лучше не спать — много ли толку в четверти часа сна? Надо продержаться до конца, и не сидеть — засну непременно, — а ходить, ходить…
Мелани провозилась дольше, чем он пред полагал, но он дождался, не заснув и не потеряв терпения. Мелани принесла новость: враг над головой.
— Пошли работать, — сказал Бранд и не прибавил, что осталось мало времени. К чему лишние слова?
Когда вооруженные люди ворвались в штрек, где помещалась опустевшая клетка мирмикантропа-самца, Бранд бродил взад-вперед и, сомнамбулически натыкаясь на стены, каждый раз боролся с искушением сползти по стене вниз и уснуть.
В кратких галлюцинациях он видел, как громадина чужого корабля плывет над материком с севера на юг. Поднявшись на более устойчивую меридиональную орбиту, корабль более не маневрировал. Компьютер давал его точное местоположение. Приблизительно же его можно было рассчитать даже в уме.
И малая точка, идущая снизу наперерез…
Топот многих ног. Безумно вытаращенные глаза Стаха.
— Где мирмикантроп?!
— Зачем? — поинтересовался Бранд, изо всех сил пытаясь не уронить голову.
— Зачем?! — Стах кивнул на свой плазменник и оскалился. — Поджарим гада и его гадюку тоже. Потом сделаем вылазку и положим тех, что наверху. Ты пойдешь с нами. Где он?..
— Его здесь нет, — бессмысленно улыбаясь, выговорил Бранд. — Он…
— Где?!! — взревел Стах.
— Пошел на перехват. Я выпустил его через аварийный лаз. Контакт с кораблем через десять–двенадцать минут.
— Что-о?!!
— Не знал, что ты плохо слышишь. Повторить?
— Ты украл его скафандр?
— И скафандр, и ядерный заряд, — покивал Бранд. — Но только не украл, а взял в кладовке во исполнение плана. Мирмикантропу велено прикрепить заряд к обшивке корабля и вернуться. До момента “ноль” осталось… — Бранд взглянул на часы, — четырнадцать минут с секундами.
— Те, наружные, его пропустили? — недоверчиво пробасил Шнайдер. Бранд сделал неопределенный жест. Не имея возможности следить за окрестностями Цитадели, он не знал этого. Но почему-то верил в лучшее.
— Вернется он тебе, как же! — проскрежетал зубами Стах. С десантом он вернется, лопух!
Стиснув зубы, Бранд доплелся до монитора, включил запись.
— К ней — вернется. И получит заслуженную награду. После того, как выполнит требуемое.
Его шатнуло. Справившись с головокружением, он добавил с невеселой усмешкой:
— Жаль, что он встретит не ту, ради которой предал своих…
— Ради этой… груды сала?! — спросил кто-то, пялясь на экран.
— Ради этой. Сразу начал вопить и дергаться, а через минуту заговорил по-человечески и согласился на все.
Потом люди кричали на него и друг на друга. Он не помнил, что отвечал им, — несколько минут смазались в памяти в однородную серую кашу. Но это было уже не важно.
— Хорошо, — прогудел Георг Шнайдер, и Бранд очнулся. — Мы подождем. Помолчи, Стах, не сходи с ума… Мы подождем. И гадюку ту пока не тронем. Но если у тебя ничего не выйдет — гляди!..
Бранд нашел в себе силы удивиться. Ему грозят? Не все ли равно, от кого принимать смерть, если план не сработает, — от своих или чужих? Бессмысленно ему грозить. Он слишком устал, чтобы интересоваться эмоциями обступивших его людей. В любом случае потомки не будут его проклинать, потому что, если план не сработает, не будет никаких потомков.
Нужно только продержаться без сна еще немного. Иначе он, Бранд, никогда не узнает, чем все кончилось. Или. если кончится благополучно, узнает, но потом и с чужих слов.
В обоих случаях — обидно…
Ощущал ли пленник себя и самку основателями новой колонии мирмикантропов — или просто не мог допустить, чтобы поблизости от него мучили женщину? Возникло ли у него к пленнице чувство, способное сдвинуть горы, как неуверенно предполагал сам Бранд, или сработал неодолимый инстинкт, как считала Мелани? Об этом Бранд позднее думал много раз — и не находил ответа.
Впрочем, разве нельзя описать одно и то же явление в разных терминах?
Последний наружный “глаз” Цитадели ослеп, когда на горизонте, куда ушел чужой корабль, на полминуты вспыхнуло новое солнце, более яркое, чем местная цефеида в максимуме блеска.
Бранд удивился, что в то время, когда вся Цитадель наполнилась вздохами облегчения, воплями радости и смехом, он сам не ощутил фактически ничего. Наверное, слишком устал. Он так и заснул прямо в медвежьих объятиях Георга Шнайдера, восторженно орущего что-то ему в ухо, но что именно тот орал, Бранда ничуть не интересовало.

16

Очистка планеты от десанта чужаков затянулась надолго: никому, и прежде всего Стаху, вернувшему себе душевное равновесие, не хотелось платить дорогую цену за скорейшее истребление мирмикантропов. Пульсацией раньше, пульсацией позже — не суть важно. Сильно помогало отсутствие на планете крылатых животных — несколько наземных радаров и один бортовой, на катере, отслеживали любого чужака, осмелившегося подняться в воздух, и наводили на цель отряды “санитаров”. Недостатка в последних не ощущалось. Очень скоро чужаки стали избегать открытых столкновений с людьми, и время сражений сменилось временем облав, более или менее успешных, и методичного прочесывания одного квадрата за другим. Лишь двое добровольцев погибли в стычках, да еще несколько раненых выздоравливали в госпитале под присмотром Мелани.
Одним из них был Бранд.
Его навещала Хелен, приводила внуков, не понимавших, зачем их заставили прийти сюда, где пахнет невкусными лекарствами и никто с ними не поиграет. Дважды заходила Эльза Шнайдер, приносила новости, грубовато шутила. Один раз зашел Юхан. А вот Ираклий заглянул только спустя целую пульсацию.
— О! Ты хорошо устроился, симулянт. Отдельная комната!
— Палата, — поправил Бранд. — Проходи, садись.
— Пришлось перевести его в отдельную, — пожаловалась Мелани.
— Первые дни он сквернословил так, что уши вяли, а когда бок поджил, начал рассказывать черные анекдоты. Мне самой хотелось его придушить — представляю, что чувствовали соседи!
— Ай-ай, — сказал Ираклий, осторожно присаживаясь на край койки. — Что это ты? Очень больно было, да?
— Обожгло немного, — поморщился Бранд. — Чепуха.
— Не слушай его, — вмешалась Мелани. — У него весь бок в горелых лохмотьях, а под лохмотьями еще сломанное ребро…
— Пришлось в темпе падать, а какой-то гад навалил на то место острых камней, — объяснил Бранд. — Зато мирмикантроп промазал, не то была бы мне бесплатная кремация. А второго выстрела ему сделать не дали.
— Кто не дал? — спросил Ираклий.
— Стах.
Ираклий только похмыкал. Потом со значением взглянул на Мелани.
— Пойду, — сказала она. — У меня дел полно. Ираклий, у тебя полчаса, а потом выгоню, хоть ты и старейшина…
— Прекрасная женщина, — сказал Ираклий, когда Мелани вышла, и даже губами причмокнул. — А?
Бранд пожал плечами.
— Я, собственно, по делу зашел, — продолжил Ираклий, не дождавшись ответа. — Хочу знать: как ты посмотришь на то, чтобы занять место старейшины колонии?
Бранд открыл рот и со стуком захлопнул.
— А ты?
— Мне пора на покой, я старая развалина. — Ираклий невесело усмехнулся. — Болею. Знаешь, почему я к тебе раньше не зашел? Потому что лежал пластом вот за этой стенкой. Там такая же палата… Так как, ты согласен?
— А… Стах?
— Пусть остается на своем месте. Если потом решишь его сместить, я возражать не буду. Вообще-то вне кризисных ситуаций он по-своему хорош.
— Но я…
— Не годы делают человека старейшиной, ты мне поверь, — перебил Ираклий. — Старейшиной его делает умение навязать людям свою волю, а не вилять туда-сюда вслед за мнением большинства. Я этого уже не умею, а у тебя получилось. Ладно, не буду на тебя давить вот так, сразу… Но имей в виду: ты сейчас популярен, как никто, и за тебя проголосуют. Особенно если я сам выдвину твою кандидатуру, а я это сделаю, так и знай. А если ты откажешься, это будет свинство!
Бранд поколебался.
— Я подумаю… да не ерзай ты, сядь как следует. Я ноги подвину. Ираклий покряхтел, усаживаясь на койке поудобнее.
— Что нового? — спросил Бранд.
— Только что Стах передал: выследили и убили троих. По-моему, это последние на Большом материке, и он тоже так считает. Осталось прочесать Малый материк и острова, но вряд ли там прячется больше десятка-другого мирмикантропов. Дело техники, найдем.
— А наши… гости? Их не тронули, как я просил?
Ираклий опять покряхтел, похоже, не зная, какую интонацию придать голосу. Наконец развел руками и сказал просто:
— Ты был прав: они умерли. Сами. Вчера. В один день. Не понимаю, отчего. По-моему, просто отключились, как механизмы.
Бранд кивнул:
— Вне муравейника муравей долго не живет. Даже если его никто не съест, он погибает от одиночества. Два муравья протянут чуть дольше, но тоже неизбежно умрут спустя несколько суток. Десять муравьев — пожалуй, выживут. Почему так происходит — загадка.
— Откуда ты это знал?
— У меня в Доме хорошая мнемобиблиотека. Была. И здесь тоже ничего.
— Поэтому ты и настоял на том, чтобы не убивать пленников? — спросил Ираклий, искоса поглядев на Бранда. — Знал, что они умрут и так?
— Вот именно. Кроме того, мне приятно думать, что я сдержал слово.
— А я думал, что ты стареешь, но не умнеешь.
— В смысле?
— Становишься сентиментальным, вроде меня, старого дурака. Признайся, не жаль их, а? Хоть немного?
— Нет, не это. — Бранд качнул головой. — Да, они помогли нам, но хотели ли они этого? Враг есть враг, его надо уничтожать, для этого все средства хороши, аминь. Я подумал о другом… Мы одержали верх только потому, что сумели разбудить в мирмикантропах человеческое. Малую толику человеческого. А значит, мы гораздо уязвимее их, если взяться за нас как следует. До сих пор мирмикантропы побеждали нас своей силой, а не нашей слабостью. Если они когда-нибудь переймут наши методы — ты представляешь, что нас ждет? Подумай об этом.
Ираклий кивнул:
— Уже думал. По-моему, ты не прав. Что для нас естественно, то для них эрзац. То-то и оно. От естественного не умирают, а от эрзаца — очень даже… Ну ты сам подумай: тебя, лично тебя они могли бы подловить на любви?
— Нашел пример! — Бранд фыркнул. — Я уже старый, у меня внуки…
— Ты молодой и глупый. Вот женим тебя на Мелани, она тебе живо мозги прочистит. Дамочка боевая и с характером.
— На Мелани? — поднял бровь Бранд.
— Ты что, не видел, как она на тебя смотрит? — Ираклий ухмыльнулся, пустив по лысине лучики-морщины. — Ну и лопух, раз не видел. Может, надо тебе чего-нибудь в вену ввести, чтобы ты понял, что рядом ходит женщина специально для тебя? Внуки у него — удивил! И правнуки будут, и праправнуки. И дети будут — твои дети, а не только твоих внуков…
— Она выйдет за меня? — усомнился Бранд. — После того, что я предложил?
— А что такое?
— Мой план… Это ведь подлость, понимаешь? Самая настоящая подлость, пусть и по отношению к врагам. Все равно. Подлость — всегда подлость.
— Ты не подл, а трогательно наивен. И совсем не знаешь женщин. Она забудет, вот увидишь. Главное — это жизнь, ее продолжение в бесконечность, и женщины понимают это гораздо лучше нас с тобой… рабочих особей…
Ираклий давно ушел, а Бранд еще долго лежал, глядя в потолок, и улыбался. Всерьез говорил Ираклий насчет Мелани или нет? Вне всякого сомнения, старейшину в первую голову заботит процветание и преумножение маленькой колонии на планете под изменчивыми лучами микроцефеиды, — но только ли это? Может, в его словах есть доля правды?
И не подловил ли он уже Бранда на том же самом, на чем Бранд поймал и скрутил в бараний рог мирмикантропа?
А ведь это приятно, когда тебя ТАК скручивают в бараний рог… Посмел бы Ираклий сказать, что у Мелани удачные дети, у Бранда тоже, что они-де с Мелани генетически оптимальная пара — Бранд немедленно выставил бы его вон.
Тут другое.
И это не эрзац. Это настоящее.
Бранд улыбался, думая о будущем. Впервые за последний год он с удивлением открыл, что будущее есть не только у человеческой колонии — будущее есть и у него самого. Нет больше старого Дома — ну так что ж! Даже лучше, что его нет, — там слишком сильно пахло прошлым, и прошлое тянуло на дно, как неподъемный якорь. Можно начать все сначала. Хелен поймет и, наверное, одобрит. Почему бы нет?..
И род человеческий вопреки всему будет продолжаться. Но об этом мы думать не будем. Это получится само собой.
2001 
© А.Громов, 2001

Конец света с последующим симпозиумом (заключение)

Блажен, кто посетил сей мир 
В его минуты роковые… 
—  заметил как-то русский поэт Федор Тютчев, обладавший редким даром кратко и емко формулировать проблему, не переводя ни в фарс, ни в абсурд. Психологи могут долго спорить об истоках такого явления, но факт остается фактом — человека постоянно влекут описания масштабных событий и сил, способных поколебать устои мироздания.
Безусловно, не последней тому причиной является извечное человеческое стремление пощекотать себе нервы, окунуться в мир, которого никогда не будет. Ужаснуться описаниям того, чему не суждено произойти, — и вынырнуть обратно с чувством радостного облегчения и твердой уверенности в завтрашнем дне. Но для этого существует и другой, куда более “камерный” жанр — “литература ужасов”, чья основная задача и состоит в том, чтобы навести на человека побольше страху, в то же время не ломая устоявшейся структуры мира и не ставя под сомнение его основы. Да и Тютчев имел ведь в виду не щекотание нервов и банальную психологическую разгрузку — он говорил о том, что ставит человека выше самого себя и приближает его к богам:
Его призвали всеблагие 
Как собеседника на пир. 
Катастрофа, как физико-географическая, так и общественная, издавна привлекала внимание писателей в качестве способа создания ситуации, в которой наилучшим образом раскрываются и законы развития общества, и индивидуальные особенности самих людей. Словом, роман-катастрофа всегда был наилучшим способом проведения мысленного эксперимента над человечеством — как психологического, так и социального.
“Катастрофические” произведения были популярны в мировой литературе с самых древнейших времен. Мотивы “конца света” содержатся в большинстве мировых религиозно-мифологических систем. Всемирной катастрофой должно завершиться существование этого мира — этот мотив повторяется в индуистской и скандинавской мифологиях, в верованиях аборигенов обеих Америк, в зороастризме, христианстве, исламе... К началу XIX вв. в европейском обществе стало более популярным научное описание Вселенной. И именно в это время появились первые научно-фантастические описания всемирных катаклизмов. Катастрофические мотивы присутствуют в романе графа дю Бюффона “Времена природы” (1780), описывающем одновременное существование на поверхности Земли нескольких миров. Различным вариантам грядущего конца света был посвящен роман француза Жана-Батиста Кьюсин де Гренвиля “Последний человек, или Омегарус и Сайдерия” (1806), а также один из последних (и наиболее мрачных) романов Мэри Шелли с похожим названием — “Последний человек” (The Last Man,  1826).
Первоначально основной причиной всемирной катастрофы в произведениях фантастов становились грандиозные катаклизмы природного или “божественного” происхождения. Впоследствии их сменили космические явления — например, столкновение Земли с иным небесным телом. В качестве последнего наиболее популярны были кометы — очевидно, из-за их романтического облика. Одним из первых “кометных” произведений стала новелла Эдгара Аллана По “Беседа Эйроса и Хармионы” (The Conversation of Eiros and Charmion,  1839), с научной точки зрения эту же тему подробно разбирал известный французский астроном и популяризатор науки Камилл Фламмарион. “Естественнонаучная” картина гибели Земли в результате близкого прохождения небесного тела нарисована в раннем рассказе Герберта Уэллса “Звезда” (The Star,  1897). А в романе “В дни кометы” (In the Days of the Comet,  1906) Уэллс рисует несостоявшуюся катастрофу — приблизившаяся к Земле комета служит здесь своеобразной аллегорией очищения, которому подверглась земная цивилизация, пережившая свой смертный час. В книге Артура Конан Дойла “Отравленный пояс” (The Poison Belt,  1913) ситуация немного модифицируется — Земле угрожает не столкновение с небесным телом, а прохождение через “зараженную” зону космического пространства. Иногда первопричиной глобальной катастрофы могла стать традиционная для фантастики фигура “безумного ученого”, готового на все для доказательства правильности своих теорий. Кстати, одним из первых подобный сюжет использовал Александр Куприн в романе “Жидкое солнце” (1913).
Но скоро фантастам наскучили маневры небесных тел, и следующей модной основой для сюжета с гибелью цивилизации стала легенда об Атлантиде — древнем островном государстве, намного опередившем свое время и трагически погибшем, как писал древнегреческий философ Платон, “в один день и бедственную ночь”. Миф об Атлантиде мог служить превосходной канвой для романтического либо трагического сюжета. Кроме того, со времен Платона Атлантида воспринималась многими авторами как полигон для разного рода мысленных социальных экспериментов. Именно так использовал платоновский сюжет философ Фрэнсис Бэкон в своей утопии “Новая Атлантида” (The New Atlantis ), фрагменты которой были опубликованы лишь через год после его смерти — в 1627 г.
Позднее писатели нашли, что под именем Атлантиды можно вывести любое общество и либо воспеть его устройство, либо бичевать его недостатки. Печальный и поучительный финал легенды в большей степени способствовал последнему. Поэтому на рубеже XIX и XX вв. образ погибшей высокоразвитой цивилизации часто использовался для обличения язв капитализма, социализма либо империализма — в зависимости от того, каких политических убеждений придерживался автор. Например, в романе американского писателя Дэвида М.Перри “Алая Империя” (The Scarlet Empire,  1906) обличается социалистический строй — господствующий в Атлантиде, которая уцелела под куполом на дне океана до самого начала XX в. Двадцать лет спустя совершенно такой же сюжет был использован и в пародийном романе “французского писателя Рене Каду” “Атлантида под водой” (1927), разоблачающем преступления империалистов (на самом деле под псевдонимом Р.Каду скрывались советские писатели О.Г.Савич и В.Л.Пиотровский).
Атлантида мельком упоминается в романе Жюля Верна “20 тысяч лье под водой”, впервые изданном в 1870 г. История погибшей страны служит фоном для романтических приключений героев в романе “Атлантида” француза Пьера Бенуа, на рубеже XIX–XX вв. ставшем мировым бестселлером. Гибели Атлантиды были посвящены романы Ч.Дж.Сатклиффа Хайна “Потерянный континент” (The Lost Continent,  1900), Генри Райдера Хаггарда “Желтый Бог” (The Yellow God,  1908) и многие другие. Часто под видом Атлантиды авторы выводили современную им западную цивилизацию — и тогда повествование о гибели величественного острова-империи приобретало черты классического романа-катастрофы, обращенного не в прошлое, а в настоящее и будущее. Общего поветрия не избежал даже профессор Джон Рональд Руэл Толкин — в его книге “Сильмариллион” Нуменор, великая империя Запада, уничтоженная за чрезмерную гордыню водами гигантского потопа, на языке эльфов именуется Аталантэ — “Падшая земля”.
Упомянутые выше книги вызвали множество подражаний и в России. Еще до революции дань этой теме отдала Лариса Рейснер, чей роман “Атлантида” был опубликован в 1913 г. В отечественной фантастике истории об Атлантиде, как правило, служили авторам как повод для фантазий на античные темы либо для создания собственных реконструкций на основе существовавших в начале XX века научных гипотез — как это сделал Александр Беляев в романе “Последний человек из Атлантиды” (1926). А в знаменитой “Аэлите” (1923) Алексея Толстого обитатели Марса оказываются потомками уцелевших жителей Атлантиды, сумевших после катастрофы переселиться на другую планету.
Своеобразный “космический” вариант Атлантиды представлен читателю в раннем рассказе Айзека Азимова “И тьма пришла” (Nightfall,  1941). Инопланетный мир, в котором происходит действие, предельно условен — он во всем, вплоть до имен и должностей персонажей, напоминает об американском обществе, дабы ни у автора, ни у читателя не возникало соблазна “достраивать” географию или социологию чужой цивилизации. Автор не задается целью создать полноценную картину жизни описываемой планеты. Он анализирует всемирную катастрофу — исчезновение солнца — исключительно с позиции ученого. А в 1969 г. почти таким же образом “уничтожил” Землю другой американский фантаст Говард Фаст в рассказе “Не взрывом”.
За последние два столетия фантастами и футурологами было “опробовано” множество вариантов уничтожения земной цивилизации. Но все-таки основным вариантом глобальной катастрофы в мировой фантастике к настоящему времени остается ядерная война. Этому образу скоро исполнится сто лет: литераторы начали описывать атомную войну еще в самом начале XX века. Тогда же появился и сам термин “атомная бомба”, и она уже воспринималась как сверхоружие, куда более жуткое, чем все предыдущие порождения человеческого разума.
Правда, в течение довольно долгого времени последствия атомной войны все же не воспринимались большинством авторов как совершенно катастрофические. Эта война могла разрушить государственность и религию, серьезно повлиять на общественные институты — но теми же потенциальными возможностями обладал и обычный, “неядерный” конфликт. Вот и в романе Герберта Уэллса “Война в воздухе” (The War in the Air,  1908) последствия мировой войны выглядят гораздо более тяжелыми, нежели в появившемся пять лет спустя “Освобожденном мире” (The World Set Free ), где впервые было описано массовое применение атомных бомб. В последней из этих книг война не доводится до закономерного финала благодаря деятельности реалистично мыслящих политиков. Но ведь и сами эти политики сохранились и получили возможность действовать исключительно благодаря тому, что государственные институты уцелели практически во всех странах мира. Поэтому и Карел Чапек, описавший в одном из первых своих романов “Кракатит” (Krakatit,  1924) взрывчатое вещество необычайной силы, не решился изобразить гибель Земли. Для окончательного же истребления человечества чешский писатель все-таки использовал в книге “Война с Саламандрами” (Valka a mloki,  1935) “пришельцев ниоткуда”, разумных и агрессивных рептилий.
До поры до времени никому не приходило в голову, что ядерная катастрофа непоправимо повлияет на окружающую человека природную среду. Только после Второй мировой войны, после Хиросимы и Нагасаки описание экологической катастрофы как непременного следствия ядерного конфликта стало расхожей темой в мировой научно-фантастической литературе. Одним из первых в американской фантастике “реалистических” описаний ядерной катастрофы стал вышедший в 1950 г. роман Джудит Меррил “Тень над очагом” (Shadow of the Hearth,  1950). Но в полном смысле классическим стал появившийся в 1957 г. роман австралийца Невила Шюта “На берегу” (On the Beach ), два года спустя экранизированный Стэнли Кубриком.
Этой же теме посвящен и грустный рассказ Фредерика Пола “Ферми и зима” (1985). В своей новелле, удостоенной в 1986 г. премии “Хьюго”, Пол дает ответ на хрестоматийный вопрос знаменитого итальянского физика Энрико Ферми: если во Вселенной есть разум, почему же он до сих пор молчит, почему мы не можем услышать его — хотя бы в радиодиапазоне? Увы, ответ этот печален — хотя автор и оставляет нам некоторую тень надежды на его неправильность…
Впрочем, и сегодня катастрофа может оказаться не только ядерной — об этом продолжают напоминать произведения многих современных фантастов Европы и Америки. Например, в дилогии американца Грега Бира “Кузница Господа” (The Forge of God,  1987) и “Наковальня звезд” (Anvil of Stars,  1992) она вызвана деятельностью инопланетного разума. Появление неизвестного штамма бактерии, уничтожающего пластиковые изделия и тем самым ставящего технологическую цивилизацию на грань катастрофы, описано в романе Кита Педлера и Джерри Дэвиса “Мутант-59: пожиратели пластика” (Mutant 59: The Plastic Eaters,  1972). “Медицинско-политический” вариант социальной катастрофы (правда, в масштабах отдельно взятой страны) демонстрирует нам роман шведского писателя Пера Вале “Стальной прыжок” (Stalspranget,  1968). В данном случае массовое применение властями медицинского препарата, стимулирующего обострение чувства “гражданского долга” у лояльных граждан, приводит к обратному результату: люди, подвергшиеся обработке, сходят с ума и гибнут, а к власти приходят “нелояльные”, которые вынуждены защищать свою жизнь.
Безусловно, самым распространенным вариантом “неядерной” катастрофы с 60-х гг. XX в. стала катастрофа экологическая, вызванная нарушением биологического равновесия в окружающем нас живом мире, — как правило, ставшего следствием деятельности человека. Популярность экологической темы в мире год от года растет, подогреваемая сообщениями о реальных бедах — авариях на атомных станциях и химических заводах, загрязнении рек и атмосферы, крушениях нефтяных танкеров. Именно экологический “конец света” был описан в классическом романе Джона Браннера “Взглянули агнцы горе” (The Shepp Look Up,  1972).
He оставляют в покое писатели-фантасты и традиционные стихийные бедствия, способные продемонстрировать мощь воистину катастрофического масштаба, — землетрясения, извержения вулканов, ураганы, наводнения, торнадо… В результате землетрясения гибнут США в рассказе Бена Бовы “Незначительный просчет”. Фантаст описал, как под воду ушел огромный кусок американской территории — только не к западу, а к востоку от Калифорнийского тектонического разлома, воспринимавшегося как граница безопасной зоны. Нельзя не упомянуть и о романе Сакё Комацу “Гибель Дракона” (1973), описывающем затопление Японии в результате тектонической катастрофы. Несколько раньше всемирный катаклизм описал другой классик японской фантастики — Кобо Абэ, но в его романе “Четвертый ледниковый период” (1959) катастрофическое наводнение, вызванное таянием полярных шапок, угрожает не только Японии, но и всей Земле.
Катастрофа, описанная в романе Джеймса Балларда “Затонувший мир” (The Drowned World,  1962), предельно реалистична вследствие мощных солнечных бурь рассеялись верхние слои ионосферы, ослабив защиту Земли против радиации. Началось быстрое таяние ледников Гренландии и Антарктиды и катастрофическое повышение уровня Мирового океана. Баллард вообще отличался неравнодушием к жанру глобальной катастрофы — этой же теме посвящены его романы “Ветер Ниоткуда” (The Wind from Nowhere,  1962), “Сожженный мир” (The Burning World,  1964) и “Хрустальный мир” (The Crystal World,  1966). В них автор последовательно уничтожает земную цивилизацию серией невероятной силы ураганов, засухой и, в конце концов, убивает все живое спонтанным процессом кристаллизации органической ткани.
Распространенным вариантом романа-катастрофы в англо-американской НФ 40–50-х гг. было описание гибели западной цивилизации в результате вторжения захватчиков-варваров. Сначала роль таких варваров играли вооруженные до зубов орды коммунистов, оккупирующие Европу и Соединенные Штаты (как в романе Роберта Хайнлайна “Шестая колонна” — Sixth Column,  1949). С окончанием же “холодной войны” роль разрушителей цивилизации все чаще стали играть либо фашистские диктаторы, либо инопланетные агрессоры.
Вообще XX век дал своеобразное сращение романа-катастрофы с жанром антиутопии. Начало этому положила небольшая повесть англичанина Эдгара Моргана Форстера “Машина останавливается” (1909), в которой регламентированное и механически управляемое общество разрушается лишь от того, что разучилось жить самостоятельно, без управления извне. Впрочем, в большинстве подобных произведений сама катастрофа вкупе с ее подробным описанием отходит на второй план.
Чаще авторов занимает описание общества, возникшего после катаклизма. Классическим примером подобной книги стал роман западногерманского писателя Герберта Франке “Зона Ноль” (Zone Null,  1970), рассказывающий о двух оставшихся после мировой войны очагах цивилизации — противостоящих друг другу антиутопиях, разделенных “Зоной Ноль”, своеобразным аналогом Берлинской Стены. А в романе англичанина Лесли П.Хартли “Правосудие налицо” (Facial Justice,  1960) на развалинах уничтоженной ядерной войной цивилизации возникает уравнительная “феминистическая утопия”. Противоположностью этому роману служит книга “Прогулка к границе мира” (Walk to the End of the World,  1974) американки Сьюзи Чарнас, описывающая господство в постядерном мире злобных и воинственных мужчин.
Большинство “катастрофных” произведений, даже высочайшего литературного качества, как правило, исследуют проблему на макроуровне, задаваясь судьбой человечества в целом — и не заостряя внимания на трагедии отдельных его представителей. В этом плане пример приятного исключения демонстрирует американец Альфред Бестер, всегда отличавшийся повышенным вниманием к отдельно взятой человеческой личности. В рассказе “Адам без Евы” (1941) он описывает всемирную катастрофу с совершенно другой точки зрения — через призму восприятия одного-единственного человека. Последнего человека на Земле.
Традиционным вариантом картины мира после катастрофы стало описание средневековых порядков, воцарившихся на руинах цивилизации. И если для авторов фэнтези такой исход становится всего лишь поводом к описанию очередных волшебно-героических приключений, то авторы “немагических” произведений, как правило, смотрят на происходящее куда более трезвым и пессимистичным взглядом. Можно сколь угодно восторгаться феодальной романтикой и рыцарским образом жизни, однако на практике средневековый мир плохо приспособлен для жизни современного человека, воспитанного на либеральных ценностях, привыкшего к высокому уровню жизни и городскому комфорту. К тому же реальный мир, если следовать строгой логике, должен оказаться слишком беден для того, чтобы пряников хватило на всех. Следовательно, обязательно появятся те, кто этих пряников будет лишен, — и, скорее всего, таких окажется множество.
Именно поэтому “постядерная” фэнтези с самого начала обречена была стать литературой игровой, авантюрной, но не социальной. Классическим примером подобной фантастики, описывающей мир с известной долей условности, стал цикл рассказов Джека Вэнса “Умирающая Земля” (The Dying Earth ), впервые опубликованный единым сборником в 1950 г. Автор описывает не наш мир, а некое его лубочное отражение — впрочем, лубок этот, надо признать, сделан с юмором и большой долей фантазии. Собственно тема катастрофы отходит здесь на второй план (хотя автор при необходимости, может вспомнить и о ней), перед нами — яркий и увлекательный мир, существующий по заранее заданным законам, в котором наука неотличима от магии. Придуманная Вэнсом система магии вот уже два десятка лет с успехом используется в настольных ролевых играх типа “Подземелья и драконы” (Advanced Dungeons and Dragons — AD&amp;D), откуда плавно перекочевала и в сопутствующую фэнтези. У нас из произведений этой серии более всего известен цикл романов о Драконьем копье (Dragon Lance ). В дальнейшем Джек Вэнс продолжил сериал об Умирающей Земле, на русский язык переведены еще три книги из цикла — “Глаза Чужого мира”, “Сага о Кугеле” и “Риальто Великолепный”.
Многие авторы обоснованно считают, что после катастрофы особую роль в жизни человека займет религия, однако в оценке такого поворота событий наблюдаются весьма сильные разногласия. В классическом романе Уолтера Миллера-младшего “Гимн Лейбовицу” (A Canticle for Leibowitz, 19 60), получившем премию “Хьюго-61”, единственной силой, способной возродить цивилизацию, науку и культуру в мире, разрушенном ядерной войной, оказывается Католическая церковь. Напротив, в романе Ли Брэккетт “Долгое завтра” (The Long Tomorrow,  1955) после ядерной войны религиозные фундаменталисты запретили любую науку как источник всех зол, повинный в крушении цивилизации. Правда, следует отметить, что в романе Брэккетт действует иная конфессия, более традиционная для США, — протестантизм  . В романе же англичанина Эдмунда Купера “Идущий по облаку” (The Cloud Walker,  1973) после ядерной катастрофы на Земле воцарилась Луддитская церковь, главный постулат которой гласит, что все зло в мире происходит от машин.
Иногда, правда, писатели предсказывают даже создание утопического общества на развалинах разрушенного всемирной катастрофой современного мира. Этой теме отдал дань и Герберт Уэллс в “Освобожденном мире”, где мировая ядерная война венчается объединением человечества. Столь же оптимистическим финалом завершается глобальная катастрофа в романе англичанина Джона Бересфорда “Общий враг” (A Common Enemy,  1942) и в книге американки Кейт Уилхелм “Где допоздна так сладко пели птицы” (Where Late the Sweet Birds Sang,  1976), удостоенной премии “Хьюго-77”. Намек на подобный исход событий можно найти и в финале известнейшей книги Рэя Бредбери “451° по Фаренгейту”. “Прекрасный новый мир” на развалинах цивилизации, погибшей под воздействием гигантского метеорита, строят герои романа Ларри Нивена и Джерри Пурнелла “Молот Люцифера” (Lucifer’s Hammer,  1978). В романе же Бена Бовы “Когда небо вспыхнуло” (When the Sky Burned,  1973) после ядерной войны (усугубленной вспышкой на Солнце) Землю вновь возрождают к жизни отважные и деловитые обитатели уцелевшей лунной колонии.
Основной традицией “пост-ядерной” фантастики стало изображение всеобщего распада цивилизации, утраты значительной части культуры и технологии и возвращения человечества к средневековому либо первобытному обществу. Интересно заметить, что сохранение каких-либо остатков технологии и “докатастрофной” государственности, как правило, придает описываемому миру резко антиутопическую окраску. Большинство авторов-фантастов в принципе согласны с мыслью о том, что сохранить и возродить цивилизацию в экстремальных условиях можно только путем установления жесткой диктатуры. Даже “коммунарские” методы объединения и выживания неизбежно приводят к появлению сильного лидера, вольно или невольно становящегося полновластным диктатором, — эта картина превосходно описана в классическом романе французского писателя Робера Мерля “Мальвиль” (Malevil,  1972). В 1974 г. эта книга получила в США Мемориальную премию имени Джона Кэмпбелла.
По отношению к последствиям глобальной катастрофы большинство авторов можно разделить на две большие группы — “пессимистов” и “оптимистов”. Первые считают, что крушение современной цивилизации будет знаменовать гибель человечества или, по крайней мере, остановку его развития на неопределенный срок. Вторые, напротив, полагают общество гораздо более живучим, способным существовать и в самых неблагоприятных условиях.
К “пессимистам” можно отнести представленного в настоящем сборнике Харлана Эллисона. В отличие от большинства своих соотечественников-фантастов, Эллисон, один из самых ярких представителей “Новой волны” в американской фантастике, вообще не писал романов, ограничившись произведениями малой формы — рассказами и повестями. Главный парадокс творчества писателя заключается в том, что его произведения неизменно нарушали все и всяческие “табу” (а их в американской фантастике к концу 60-х гг. накопилось весьма немало). И при этом рассказы Эллисона, откровенно рассчитанные на эпатаж общественного мнения, тем не менее, столь же регулярно оказывались осыпаны целым созвездием самых разнообразных премий — “Хьюго”, “Небьюла”, “Локус”, “Британская премия научной фантастики”, “Британская премия фэнтези”… Впрочем, все его тексты действительно отличаются высоким литературным мастерством, предельной лаконичностью и неизменной отточенностью стиля. Это в полной мере относится и к новелле “У меня нет рта, а я хочу кричать” (I have по mouth, and I must scream,  1967, “Хьюго-68”), живописующей судьбу пятерых последних людей, переживших ядерную катастрофу.
“Оптимистическую” точку зрения в современной западной фантастике наиболее ярко отражает роман Дэвида Брина “Почтальон” (The Postman,  1985), получивший в 1986 г. Мемориальную премию имени Джона Кэмпбелла. Близких взглядов придерживался и патриарх британской научной фантастики Джон Уиндем, которого с полным основанием можно назвать творческим наследником Герберта Уэллса. Приобретя известность еще в 30-е гг. (в основном публикациями в американской фантастической периодике), уже после Второй Мировой войны он, подобно Джеймсу Балларду, зарекомендовал себя мастером романа-катастрофы. В течение десяти лет Уиндемом были написаны романы “День триффидов” (The Day of the Triffids,  1951), “Кракен пробуждается” (TheKraken Wakes,  1953), “Хризалиды” (The Chrysalids,  1955), “Кукушата Мидвича” (TheMidwich Cuckoos,  1957), ставшие классикой жанра “романа-катастрофы” — и одновременно представляющие собой блестящие образцы чисто английской фантастики. Для произведений Уиндема характерны высокий литературный уровень, несколько “патриархальная” манера повествования, ярко и психологически достоверно выписанные характеры персонажей. В книгах английского автора всегда присутствовали сдержанный оптимизм и неизменная британская уверенность в конечной победе разума над злом и пришедшим извне хаосом. Хотя иногда, как в романе “Хризалиды” (в русском переводе он также назывался “Отклонение от нормы”), убежденность Уиндема в неизбежном торжестве порядка может переходить в оправдание насилия и уничтожения всех “причастных к хаосу” — а отсюда ведь недалеко и до фашизма. Но, например, к роману “Кракен пробуждается” это ни в коей мере не относится — перед нами один из модифицированных вариантов всемирной катастрофы, пришедшей из глубин океана, где поселились инопланетные чудовища, вознамерившиеся захватить Землю.
В советской фантастике 20-х гг. изображение всемирной катастрофы стало едва ли не самым излюбленным штампом. Впрочем, начало тому было положено еще до революции — уже в 1907 г. Валерий Брюсов описал всемирную экологическую катастрофу и последующую гибель цивилизации в декадентской пьесе “Земля”. В 1921 г. им была создана пьеса “Диктатор” (опубликована только в 1986 г.), описывающая другую катастрофу — демографическую. Отдал дань теме и Михаил Булгаков, в пьесе “Адам и Ева” (1931) описавший гибель почти всего человечества в мировой войне. Однако большинство тогдашних авторов подходило к теме мирового катаклизма с куда более оптимистических (если не сказать — жизнеутверждающих) позиций. Как правило, подразумевалось, что несчастье постигнет лишь “ту” часть мира — сторону, на которой находится идеологический и военный противник Да и катастрофа, как правило, все же не превращалась в абсолютную, а завершалась пролетарской революцией, после которой рабочие с помощью Советской республики очень быстро уничтожали последствия катаклизма — как в полупародийном романе Виктора Шкловского и Всеволода Иванова “Иприт” (1925). Справедливости ради стоит отметить, что мировую войну, завершившуюся крушением старого мира и установлением социалистического строя, еще в 1890 г. описал американец Игнациус Доннелли в романе “Колонна Цезаря” (Caesar’s Column ).
А вот в послевоенной советской фантастике тема мировой войны и ядерной катастрофы не пользовалась слишком большой популярностью. Никаких официальных запретов вроде бы не существовало, напротив, “антиядерная” тематика была дежурной в советских средствах массовой информации. Газеты, журналы, радио и телевидение постоянно напоминали читателям и слушателям, что атомная война — самое страшное, что может случиться с человечеством, и в ней ни при каких условиях не может быть победителей. Тем не менее авторы фантастики с потрясающим единодушием избегали описывать ядерный конфликт и его последствия — по крайней мере, на Земле.
Описания ядерной войны на других планетах в отечественной фантастике время от времени все же появлялись — например, в “Обитаемом острове” (1969) братьев Стругацких, где Страна Отцов уже пережила один подобный конфликт, а затем впуталась в новый. Помощь “прогрессивных” землян планете, возрождающейся после ядерного конфликта, описана в романе Кира Булычева “Последняя война” (1970). Атомная война губит планету Фаэтон в романе Александра Казанцева “Фаэты” (1974). В этой книге автор свел под одной обложкой целый букет значимых тем мировой фантастики — таких, как ядерный конфликт, глобальный катаклизм, инопланетяне, палеоконтакт, Атлантида и т.д. В крайнем случае атомную катастрофу можно было отнести в далекое прошлое — так в романе Е.Войскунского и И.Лукодьянова “Очень далекий Тартесс” (1968) ядерный взрыв разрушает древний город-государство Тартесс, существовавший более двух тысяч лет назад.
Если же действие все-таки происходило на Земле и в настоящем, то катастрофа оказывалась локальной, как в повести Александра Шалимова “Стена” (1982), либо происходила лишь в воображении главного героя, как в повести Ариадны Громовой “В круге света” (1965). Одним из немногих исключений стала появившаяся в 1982 г. повесть Светланы Ягуповой “Софоровой ночью”, в которую была вставлена фантастическая новелла, описывающая постядерный мир.
Еще одно фактически уникальное исключение представляет собой роман Дмитрия Биленкина “Пустыня жизни” (1984), в котором описана ликвидация последствий глобального “времятрясения”, смешавшего фрагменты отдельных стран и эпох. Катастрофа, изображенная писателем в довольно мрачных тонах, не относилась к категории ядерных, но и она нарушала своеобразное негласное ограничение — никогда не доводить ситуацию до предела. Локальная катастрофа описана в повести Евгения Войскунского и Исая Лукодьянова “Черный столб” (1963), в которой столб странного вещества, выдавленного из недр земли через сверхглубокую скважину, “замыкает” земную кору с ионосферой, обесточивая таким образом всю электронную технику. Иногда катастрофа предотвращалась в самый последний момент, как в романах Георгия Гуревича “Прохождение Немезиды” (1957) и “Под угрозой” (1963). В первом из них Земле грозит столкновение с блуждающей в межзвездном пространстве планетой — но в последний момент небесное тело с именем богини возмездия изменяет свою траекторию, оказавшись своеобразным космическим кораблем. Во втором романе Тихоокеанскому побережью Соединенных Штатов угрожает невероятной силы землетрясение, однако на помощь американцам приходят советские геологи, предотвращая катастрофу.
К теме ядерного конфликта и его последствий фантасты стали чаще обращаться в середине 80-х гг. XX в., в период ранней “перестройки”. В 1986 г. на экраны кинотеатров вышел нашумевший фильм “Письма мертвого человека”, едва ли не впервые в отечественной фантастике живописавший последствия реальной   ядерной катастрофы. Одним из авторов сценария фильма был Вячеслав Рыбаков — историк-китаист и превосходный писатель. За работу над фильмом он первым из советских фантастов получил в том же 1986 г. Государственную премию РСФСР. Последствиям ядерной катастрофы посвящена и его аллегорическая новелла “Зима” (1987) — одно из наиболее страшных и горьких произведений автора, притча, исподволь ставящая коварный вопрос: а не справедливым ли было все произошедшее, не явилась ли всемирная катастрофа наилучшим исходом для человечества?
Собственно, весь ранний период творчества Рыбакова пронизан ужасом перед катастрофой — под которой понимается далеко не только ядерная. Рыбаков предчувствует гибель мира — пусть не самого лучшего, светлого и чистого, но все же такого, в котором человек может существовать и даже окружать себя определенным комфортом. Что же идет ему на смену: ядерная зима с забившимися в норы и бункера остатками человечества, несмотря ни на что продолжающими играть во власть и политику, — как в повести “Первый день спасения”? Царство разумных крыс с голыми хвостами и воронеными автоматами в коротких лапах, — как в рассказе “Носитель культуры”? Или просто безымянная беда, как в рассказе “Ветер и Пустота”, — гонящая двух людей по висящей в пустоте лестнице — из ниоткуда в никуда?
В современной российской фантастике тема глобального катаклизма остается достаточно популярной. К примеру, катастрофа, угрожающая миру, где господствует агрессивный феминизм, описана в романе Александра Громова “Тысяча и один день” (2000). (Во многом эта книга повторяет резко антифеминистский роман французского писателя Робера Мерля “Охраняемые мужчины” (Les hommes proteges,  1974.) У Громова всемирная катастрофа надвигается из космоса, а мир, декларировавший уничтожение в человеке агрессивности, оказывается не в состоянии противостоять глобальной опасности.
В современной российской фантастике Александр Громов по праву считается классиком “твердой” НФ с сильным социальным акцентом. Всемирная катастрофа — его излюбленная тема. В ранних своих произведениях автор предпочитал катаклизмы ограниченного масштаба, переживаемые частями человеческой цивилизации и колониями на различных отдаленных планетах. Начиная же с романа “Мягкая посадка” (1995) (во многом перекликающегося с романом “Мальвиль” того же Робера Мерля), основной темой творчества писателя стал именно глобальный катаклизм. Всемирное бедствие в той или иной степени касается всех обитателей Земли, заставляя их пересмотреть свои взгляды на нормы и традиции человеческого существования. Один из последних романов писателя “Крылья черепахи” (2001) ярко и предельно реалистично описывает другой распространенный в фантастике вариант катастрофы — всемирный потоп, вызванный деятельностью таинственного сверхразума, пытающегося таким образом избежать еще более страшной экологической катастрофы планетарного масштаба.
Видимо, тема “конца света” останется в фантастике “вечной”. Во всяком случае, современные российские фантасты продолжают ее активно развивать. Помимо уже упомянутых произведений, можно вспомнить о таких замечательных романах о посткатастрофическом мире, как “Времена негодяев” Э.Геворкяна, “Закон фронтира” О.Дивова, “Зима 0001” Е.Прошкина…
НФ-симпозиум, посвященный концу света, продолжает свою работу.
Владислав Гончаров  
© В.Гончаров, 2002

Коротко об авторах

Азимов Айзек (1920–1992) —  один из классиков американской фантастической литературы XX века, автор огромного количества научно-фантастических произведений (более 400). Родился в селе Петровичи (Советская Россия), вместе с родителями переехал в США в начале 20-х гг. XX в. Публиковаться начал с 1939 г. Среди книг Азимова выделяются произведения, безусловно относящиеся к вершинным достижениям научно-фантастической литературы США это романы “Конец Вечности” (1955) и “Сами боги” (1972), цикл романов, посвященный Галактической империи, начатый романом “Основание” (1944), рассказы и романы о роботах. Азимов — лауреат высших наград в американской НФ, в том числе одновременно — премий “Хьюго” и “Небьюла” за роман “Сами боги”. В 1965 году его трилогия об “Основании”получила премию “Хьюго” как “лучшая научно-фантастическая серия всех времен”.
Баллард Джеймс Грэм (род. в 1930) —  английский писатель, выдающийся мастер НФ Великобритании. Баллард был одним из вдохновителей движения “Новая волна”, выступавшего в 60-ые годы XX века за принципиальное обновление научно-фантастической литературы. Родился в Шанхае (Китай), в семье английского бизнесмена. Первые свои рассказы Баллард опубликовал в 1956 г. Его тетралогия об “уничтоженных мирах”, начатая романом “Затонувший мир” (1962) входит в число наиболее значимых произведений в мировой НФ на тему глобальной катастрофы. Кроме опубликованного в этом томе произведения к циклу относятся романы “Ветер ниоткуда” (1962), “Сожженный мир” (1964) и “Хрустальный мир” (1966). Баллард также является автором таких книг, как романы “Авария” (1973), “Бетонный остров” (1974), “Высотка” (1975), “Окончательный город” (1976), многочисленных сборников рассказов.
Бестер Альфред (1913–1987) —  выдающийся американский писатель, классик американской НФ. Родился в Нью-Йорке (США). Первый рассказ писателя “Разбитая аксиома” был издан в 1939 г., в журнале “Эстаундинг Сайнс Фикшн”. Бестер — автор романов “Человек без лица” (1952) и “Тигр! Тигр!” (другое название — “Звезды — моя цель” (1956), в настоящее время относящихся к классическим образцам американской НФ 50-ых годов. Его роман “Человек без лица” получил в 1953 г. самую первую в историю премию “Хьюго” на конвенте в Филадельфии (США). Перу Бестера также принадлежат романы “Связь через компьютер” (1974), “Голем 100” (1980), “Обманщики” (1981), “Крысиные гонки” (1984), несколько сборников рассказов. За достижения в области НФ в 1987 г. американская ассоциация писателей-фантастов присудила Бестеру титул “Великий мастер”.
Вэнс Джек (род. в 1916 г.) —  известный американский писатель-фантаст и автор книг фэнтези. Настоящие имя и фамилия — Джон Холбрук Вэнс. Родился в Сан-Франциско (США). Публиковаться начал с 1945 г., когда вышел его рассказ “Всемирный мыслитель”. Вэнс — автор ряда известных НФ-циклов: “Умирающая Земля”, “Большая планета”, “Принцы-демоны”, “Планета приключений”, “Скопление Аластор” и др. Вэнсу неоднократно присуждались высшие американские премии за достижения в области научной фантастики — в том числе дважды премия “Хьюго” (в 1963 и 1967 г.) В 1984 г. он получил “Всемирную премию фэнтези” с формулировкой — “за общий вклад в развитие жанра”.
Геворкян Эдуард Вачаганович (род. в 1947 г.) —  один из выдающихся мастеров отечественной научно-фантастической литературы. Родился в поселке Харанор (Россия). Первое научно-фантастическое произведение Э.Геворкяна было издано в 1973 г. (рассказ “Разговор на берегу”). Он — автор романов “Времена негодяев” (1995) и “Темная гора” (1999), повестей “Правила игры без правил” (1983), “Черный стерх” (1990), “Возвращение мытаря” (2001), рассказов “Прощай, сентябрь”, “До зимы еще полгода” и др. Э.Геворкян — лауреат многочисленных литературных премий за достижения в области научной фантастики: “Великое Кольцо”, “Странник”, “Роскон”, “Филигрань” и др. Роман “Времена негодяев”, рассказывающий о судьбе России после глобальной катастрофы, был отмечен премией “Бронзовая улитка” в 1996 г. Публикуемая в данном томе повесть “Путешествие к Северном пределу” (2000) является частью большого научно-фантастического цикла Э.Геворкяна, начатого романом “Времена негодяев”.
Громов Александр Николаевич (род. в 1959 г.) —  известный российский писатель-фантаст, представитель нового поколения отечественных фантастов. Родился в Москве. Публиковаться А.Громов начал с 1991 г. (рассказ “Текодонт”), но широкую известность получил с 1994 г., когда вышел в свет его роман “Наработка на отказ”. Тема глобальной катастрофы так или иначе затрагивается в романах А. Громова “Год лемминга” (1997), “Шаг влево, шаг вправо” (1998–1999), “Запретный мир” (1999), “Тысяча и один день” (2000), “Крылья черепахи” (2001). Громов является лауреатом многочисленных премий за достижения в научной фантастике — “Странник”, “Интерпресскон”, “Роскон”, “Филигрань”, “Чаша Бастиона” и др.
Желязны Роджер (1937–1995) —  американский писатель, прославившийся как научно-фантастическими произведениями, так и книгами в жанре “фэнтези”. Родился в Кливленде (США). Первая публикация — рассказ “Игра страсти” (1962). Среди книг Р.Желязны выделяется многотомная эпопея-фэнтези о фантастической стране Эмбер, начатая в 1970 г. книгой “Девять принцев Эмбера”, романы “Этот бессмертный” (1965; награжден премией “Хьюго” в 1965 г.) и “Бог света” (1967; награжден премией “Хьюго” в 1968 г.); повести “Роза для Экклезиаста” (1964), “Двери лица его, огни пасти его” (1965; получил премию “Небьюла” в 1966), “Сообщающий форму” (1965; премия “Небьюла” — в 1966), “Домой вернулся палач” (1975; повести присуждены премии “Небьюла” в 1975 и “Хьюго” в 1976), “Вечная мерзлота” (1986; премия “Хьюго” — в 1987).

Рыбаков Вячеслав Михайлович (род. в 1954 г.) —  ведущий мастер современной российской научной фантастики, автор ряда известных романов и повестей, в том числе трилогии “Очаг на башне” (романы “Очаг на башне”, “Человек напротив”, “На чужом пиру”) и “евразийского цикла” о вымышленной стране Ордуси “Плохих людей нет” (совместно с И.Алимовым; романы выходят под коллективным псевдонимом “Хольм ван Зайчик”). Родился в Ленинграде (ныне — Санкт-Петербург). Первая публикация — рассказ “Великая сушь” (1979). В.Рыбаков — лауреат многочисленных литературных премий, в том числе и Государственной премии РСФСР (1986 г.) Рассказ “Зима” отмечен критиками не только как одно из лучших произведений отечественной НФ, посвященных глобальной катастрофе, но и в целом — как один из лучших советских научно-фантастических рассказов 80-х гг. XX века.
Эллисон Харлан (род. в 1935 г.) —  американский фантаст, один из лидеров движения “Новая волна”. Родился в Кливленде (США). Первый свой рассказ — “Светляк” — опубликовал в 1956 г. Автор многочисленных эпатажных и шокирующих произведений, Эллисон в своем творчестве ограничивается, по большей части, текстами “малых форм” — небольшими повестями и рассказами. Многие из них критики бесспорно относят к классическим образцам научной фантастики (например, рассказы “Покайся, Арлекин!” — сказал Тик-Так” (1965), “Зверь, который кричал о любви в сердце мира” (1968), “Джефти исполнилось пять” (1977) и многие другие). Эллисон — многократный лауреат самых престижных премий по научной фантастике, в том числе премий “Хьюго” и “Небюла”. За рассказ “У меня нет рта, а я хочу кричать” он получил премию “Хьюго” в 1968 г.

Словарь фантастических терминов

Антиграв —  фантастическое изобретение, портативный аппарат для полетов, созданный на основе нейтрализации силы гравитации. Упоминается в повести А.Громова “Погоня за хвостом”.
Гаун —  фантастическое существо-людоед, покрытое белой шерстью, с длинным клыками в пасти. Упоминается в романе Д.Вэнса “Умирающая Земля”.
Гиперпространственный канал —  фантастический транспортный туннель, находящийся вне обычного пространства-времени и позволяющий путешествовать быстрее скорости света. Упоминается в повести А.Громова “Погоня за хвостом”.
Деоданд —  хищное фантастическое существо, напоминающее человека, с темной кожей и острыми клыками в пасти. Упоминается в романе Д.Вэнса “Умирающая Земля”.
Клешняк —  фантастическое животное-хищник. Упоминается в повести А.Громова “Погоня за хвостом”.
Лифт антигравитационный —  фантастическое изобретение, подъемник, построенный на основе нейтрализации силы тяготения. Упоминается в романе Д.Вэнса “Умирающая Земля”.
Лупилы —  банды сумасшедших, нападавшие на поселения нормальных людей. Описываются в произведениях Э.Геворкяна — романе “Времена негодяев” и повести “Путешествие к Северному пределу”.
Манипуляторы гиперакустики (сокращенно — “маги”) —  уцелевшие после общечеловеческой пандемии российские ученые, продолжавшие разработки в области использования ультразвука. Упоминаются в произведениях Э.Геворкяна — романе “Времена негодяев” и повести “Путешествие к Северному пределу”.
Пелгрейн —  летающее фантастическое существо с перепончатыми крыльями и клювом в виде топора. Упоминается в романе Д.Вэнса “Умирающая Земля”.
Плазменник —  фантастическое оружие, стреляющее зарядами плазмы. Упоминается в повести А.Громова “Погоня за хвостом”.
Синтезатор —  фантастическое изобретение, аппарат, изготавливающий питательные продукты и другие предметы из любых подсобных материалов.
Тайл-пыль —  магический порошок, использующийся колдунами в романе Д.Вэнса “Умирающая Земля”.
Твк-человек —  фантастическое разумное существо, похожее на маленького зеленого человечка. Упоминается в романе Д.Вэнса “Умирающая Земля”.

СОДЕРЖАНИЕ 
Громов А. 
Обращение к читателям      5
Азимов А. 
И тьма пришла. Перевод с английского Д.Жукова       7
Бестер А. 
Адам без Евы. Перевод с английского Е.Ходос       41
ВэнсД. 
Умирающая Земля. Перевод с английского Д.Арсеньева       53
БаллардД. 
Затонувший мир. Перевод с английского Д.Арсеньева       176
Бестер А. 
Не по правилам. Перевод с английского В.Баканова       303
Эллисон X. 
У меня нет рта, а я хочу кричать. Перевод с английского В.Голъдича, И.Оганесовой       330
Желязны Р. 
Долина проклятий. Перевод с английского В.Баканова       345
Рыбаков В. 
Зима      443
Геворкян Э. 
Путешествие к Северному пределу      451
Громов А. 
Погоня за хвостом      518
Гончаров В. 
Конец света с последующим симпозиумом (заключение)       589
Коротко об авторах      603
Словарь фантастических терминов      606

АНТОЛОГИЯ МИРОВОЙ ФАНТАСТИКИ. ТОМ 1 
Редактор      Директор по производству 
Н.Ипатько      И.Кошелев
Корректор      Художник 
И.Сорокина      А.Грицай
Изготовление оригинал-макета      Дизайн обложки 
Е.Беспрозванная      Е.Дукельская
Набор 
О.Шевченко — начальник отдела
Ю.Антонова
Н.Гольдман
О.Демидова
М.Коробко
Т.Поповская
Ф.Тахирова
Е.Терёхина

Антология мировой фантастики. Том 1.
Изд. лиц. № 05330 от 09.07.2001. Подписано в печать 27.12.2002. Формат 6090/16. Бумага офсетная. Гарнитура “Гарамон”. Печать офсетная. Усл. печ. л. 38. Тираж 20 000 экз. Заказ № 0216960.
ЗАО Детское издательство “Аванта+”. 125047, Москва, Оружейный пер., д. 15, стр. 1 (помещение ТАРП ЦАО г. Москвы).
Отпечатано на MBS в полном соответствии
с качеством предоставленных диапозитивов
в ОАО “Ярославский полиграфкомбинат”
150049, Ярославль, ул. Свободы, 97

Notes
[
←1
]
* Мыслю, следовательно существую (лат.) .